Жизнь за слона

Жизнь за слона Моё сердце бешено колотилось. Что-то застряло в глазу. Правая рука нещадно болела. Сознание медленно возвращалось ко мне. Палящее солнце заливало своим светом всю площадку внутреннего двора элефантериума. До меня доносились людские крики со стороны ворот. Я не слышал слонов, но всем нутром ощущал их тревогу. Верные мои, родные ушастые друзья, что же вас так встревожило? И тут я вспомнил. Вспомнил и поражение наших доблестных воинов. И этих мерзких рыжих легионеров, марширующих в самом сердце родной Парфии. И разговоры об унизительном мире с ненавистным Римом. И том, как Сурен, сын Царя царей, нашего Шаханшаха, объявил о роспуске элефантерии. И о событиях сегодняшнего утра. Конечно, вся моя жизнь, как и любого подданного Парфии, посвящена служению Царю царей славному Отору. Но моё служение — особенное. Нет лучшей стези, чем элефантерия! Я начал свою службу ещё мальчишкой. Поначалу мне не доверяли даже насыпать корм. Я лишь выгребало деревянной лопатой огромные кучи слоновьего навоза. И ни разу, слышите, ни разу мне в голову не приходила мысль, что такой труд унизителен. Наооборот! Даже самое малое служение этим могучим гигантам, элите нашего войска, было для меня великой честью. Старшие служащие элефантиона замечали моё усердие. И довольно быстро я поднимался по карьерной лестнице всё выше и выше. И вот накануне моего пятидесятилетия я стал главным смотрителем элефантиона. Для меня эта должность гораздо выше какого-нибудь сатрапа провинции. Ведь выше меня стоит только Шаханшах. Да ещё Гроза Пустыни, Сурен. Недолго длилась моя радость. И года не прошло, как проклятые римляне разгромили нас при горе Гиндар… Погиб даже наследник престола Пакор. Сам я на высоких советах никогда не присутствовал. И что там болтали простолюдины я не вникал. А только стало известно, что по мирному договору будет упразднена элефантерия. Сразу же нам урезали содержание. Пришлось выгнать многих мелких служащих. Чистить загоны слонов стали сами наездники. Но и они вскоре пропали. Остались лишь четверо дрессировщиков, двое сирот, что и раньше-то работали за еду, да я. Обижаю, впрочем, хороших людей — часто приходили отставные ветераны и помогали с заботой о слонах. Я не роптал. Если нужно, как прежде, взять в руки лопату и убирать навоз, то я готов. Несмотря даже не то, что лила в руках уже не та. Всего себя я готов отдать ради этих прекрасных гигантов. И вот настало утро. Мерзкое утро, злое. Явился этот римлянин. Вроде бы легат. Я не очень-то вникал. Да кто он вообще такой, что здесь, на нашей земле решать судьбы слонов?! Он потребовал показывал какой-то свиток. Я всё равно не читаю на латыни. И потребовал убить слонов… всех до единого! Я медленно переставал понимать что он говорит. Пропало периферийное зрение. Я видел только силуэт этого дэва в человеческом обличии. Он схватил копьё и ударил им слона, которого сейчас выгуливали на плаце работники элефантерия. Это был Зан, молодой самец. Умный и злобный, за что и получил имя — Зан (разящий). Сознание покидало мой разум. Последнее, что я помню, это чудовищный крик, вырывающийся из моей груди. И вот я снова осознаю себя. Римлянин лежит на песке. Его голова разбита. Вокруг разбросаны осколки его черепа и ошмётки мозгов. Моя правая рука разбита, кожа свисает лохмотьями, торчат оголенные кости крепкой некогда кисти. Обломки черепа впились в ладонь. Сомнений не было. Я впал в ярость и размозжил череп римлянина голыми руками. Ко мне подбежали легионеры и начали бить. Я не чувствовал боли. Я думал лишь о том, что подвёл своего Шаханшаха. За убийство посланника Рим развяжет новую войну. На которой погибнут тысячи парфянских воинов. Лишь одна мысль пульсировала в моей голове; «Что же я наделал…» Как меня закончили бить я не помню. Сознание снова покинуло меня. Очнулся я на земле в клетке.  Кажется, это был римский лагерь. Всё тело страшно болело. Я вспомнил про руку и посмотрел на неё. Из того места, где должен был находиться кулак торчали белые кости. Кровь уже запеклась. Я отметил, что рука как таковая не болела. Пару недель меня держали в клетке. За свою судьбу я не переживал. Что бы со мной не произошло, я достоин большей кары. Сам Ахриман не проклял бы мен сильнее, чем то зло, какого я достоин за свой поступок. Нет, я ни на секунду не раскаивался за убийство того подлого римлянина, что поднял руку на слона. Я клял себя за то, что подставил своего Шаханшаха и весь народ Парфии. Я понимал, никакая земная участь не будет для меня справедлива. Лишь посмертные муки хоть от части смоют мой грех. И я желал, чтобы эти муки наступили поскорее. Однажды утром на рассвете к моей клетке подошёл римлянин. Он был высок, крепок и в его глазах читался жизненный опыт человека, повидавшего разное. Я сразу понял, что это не просто служака, а очень мудрый и вдумчивый человек. Он обратился ко мне через переводчика — Как ты себя чувствуешь? — Я очень слаб и постоянно проваливаюсь в забытие.  — Ты, как я понимаю, человек неглупый и понимаешь, какой гнев народа и сената Рима ты навлёк своим поступком. — Мне нет дела до вашего народа и вашего сената. Я лишь печалюсь о цене, которую теперь придётся заплатить моему народу.  — Это выдаёт в тебе порядочного человека. Так знай же, что я, Марк Клавдий Регул, лично ездил в Рим и выступал перед сенатом. Я говорил почтенным сенаторам, что Тит Флавий Север, которого ты убил, пренебрёг обычаем войны и превысил свои полномочия. Народ Парфии должен был лишь покориться Риму. Если бы слоны погибли в бою, на то воля богов войны. Убийство же слонов, ваших боевых товарищей, вот так, как на бойне, унизительно и недостойно народа Рима. Слонам оставят жизнь. Но простить тебе убийство римского посланника не может быть прощено. Вердикт таков: лично ты будешь казнён. Но к Парфии у Рима претензий нет. Два легионера поволокли меня из клетки. Сам идти я бы не смог. Кто-то приказал мне стоять на коленях. Хоть это и было тяжело для меня я собрал все силы и стоя на коленях старался не шататься. Я повернул голову к восходящему солнцу. Не стал щурить глаза, хорошее зрение мне больше ни к чему. Один из легионеров зашёл мне за спину и, держа гладиус за рукоять обоими руками, приставил его вертикально сверху вниз к моей левой ключице, чтобы вонзить его в моё тело. Краем сознания я отметил, что гладиус, вероятно, пронзит мое сердце. Легионер, суд по всему, ждал сигнала. Я глядел на вечное солнце. Слоны будут жить. Парфия не пострадает. Моя жизнь — приемлемая цена за такой исход. Я полон умиротворения. Пожалуй, именно так, я и хотел прожить жизнь. Резкий крик: «Age, poenas sume!»