Forever young

Сердце у него болело не боль-болью, а так: кольнёт под рёбрами, остановится на секунду, перевернётся, как рыба в мутной воде, и так по кругу. «Сердечник, — отшучивались мемберы. — Сходи к врачу, глянь, что скажет». Но Сынмин не хотел, потому что он боялся того, что ему скажет врач. Он с трудом разлепил глаза после того, как в очередной раз проснулся в привычной кровати. В привычной комнате, в привычном доме... Но сейчас всё казалось чужим. Липкое чувство разлилось внутри, заполняя лёгкие и перехватывая дыхание. Это было чувство, которое он не мог объяснить, но ощущал каждой клеткой организма. Чувство, когда всё вокруг — не то. Он приподнялся на локтях и осмотрелся. Всё было таким родным и знакомым, но одновременно чужим, и от этого становилось больно. Когда он уже просыпался с подобным ощущением? В первый день после дебюта. Тогда он засыпал с восторгом в глазах, всё вокруг казалось новым и неизведанным, но в груди разливалось предвкушение.В этом доме он прожил четыре года. Здесь он смеялся, плакал, злился и радовался. Здесь он чувствовал себя живым. Живым рядом с ними. В этой комнате он засыпал каждый день на протяжении четырёх лет, думая о том, каким прекрасным будет завтрашний концерт и каким чудесным — новый день. А сейчас... Сейчас всё казалось чужим: и рабочий стол с ноутбуком, и прикроватная тумба, и шкаф с кучей одежды, и фотографии. На полке стояло покрытое пылью фото, сделанное сразу после дебюта. Там он стоит рядом с Ликсом, закинув руку ему на плечо и улыбаясь. Сбоку замер с банкой в руке Хёнджин. Чуть дальше устроились Чанбин и Чан, которые уже валились с ног от усталости. Хан вовсю распевал песни на диване, а Минхо стоял посреди комнаты, держась за голову и вздыхая, ведь он единственный оставался трезвым. Сынмин облокотился на спинку кровати, не отрывая взгляда от фотографии в аккуратной рамке. И она казалась светом в этой комнате.Огоньком надежды,ведь эти люди главные и самые близкие в его жизни. Ради них,ради музыки, ради стэй. Он встал с постели, и всё пошло как обычно. У него не было расписания, но день почему-то всё равно проходил точно так же, как предыдущий и как следующий. Умывшись, он направился на кухню,но как только он переступил порог привычный голос встретил его такой же привычной колкостью. — Наконец-то! Думал, ты сдох.Наверное, сильно перетрудился? — Минхо не упустил возможности подколоть его, как обычно,и Сынмин понимал,что он делает это без плохих намерений,но отвечать не было сил. Кухня тут же залилась смехом, но Сынмин лишб улыбнулся,потому что это было единственное, на что ему хватило сил.Он заметил, как Минхо раздражённо фыркнул, не получив в ответ привычной колкости, но развивать тему не стал. И это радовало. Сынмин сел на своё привычное место, придвинул тарелку поближе и взял в руку ложку. О черт, он даже не заметил, что на дворе уже обед... Потому что никто его не разбудил. Потому что никому не было дела. Он зачерпнул немного супа и попробовал. Вкусно, но есть совсем не хотелось. Странное чувство тревоги мгновенно заполнило пространство. Сынмину вдруг стало тяжело дышать, будто воздух вокруг превратился в липкую, тяжёлую массу.Ложка, полная супа, задрожала в пальцах, а после со звоном упала в тарелку. Жидкие брызги разлетелись по деревянной поверхности стола. — Сынмин?— раздался голос Чана. Но парень его почти не услышал. Голос лидера отозвался в ушах глухим, далёким эхом. Сынмин опустил взгляд на свои руки, которые теперь дрожали как осиновый лист, и понял, что не может даже разомкнуть губ. Он поднял растерянный взгляд на окружающих. Мемберы смотрели на него, но в глазах Сынмина вдруг начало так стремительно темнеть, что он перестал что-либо различать. В ушах возник невыносимый звон — громкий, как школьная сирена. Голоса окончательно превратились в невнятный гул, и парень уже не понимал, кто именно говорит — Сынмин? Ты в порядке? — Эй... ты чего?.. — Сынмин, посмотри на меня! — Парни.. Горячие слёзы градом покатились по щекам, обжигая кожу. Сынмин крепко прижал ладони к ушам и зажмурился, но это не помогло — тело забилось в крупной дрожи. К горлу подступила тошнота, застряв внутри тугим, удушливым комом. Он на секунду открыл глаза. Резкая вспышка света болезненно ударила в голову, а затем всё пространство оглушил громкий, протяжный звук.Парень повалился со стула, и его окончательно накрыла спасительная тьма. Обморок.

***

Он очнулся от резкого спиртного запаха под носом и разлепив веки увидел привычную комнату. Как только он приподнялся, мемберы окружили его,он не успел сказать и слова,как посыпались вопросы,но он пропустил их все. —Я..я все порядке..правда,просто перетрудился вчера.—он потер глаза и улыбнулся. Мемберы лишь покачали головами и угрожающе лидер группы предупредил его,что если,что то не так,он должен сразу сказать.

***

Он не ходил в больницу до того момента,пока не проснулся с ледяной,удущающей пустотой внутри и не испугался по-настоящему. Дорога в больница казалась ему вечной,сердце болело то ли от чувства тревоги,то ли от того,что Сынмин не мог объяснить. Переступив порог больницы в нос ударил запах антисептика,Сынмин ненавидил его,ведь для него он ассоциируется со смертью.

Смерть.

«Самое горькое в смерти молодого человека — это не то, что он потерял своё прошлое, а то, сколько будущего у него отняли. Это оборванная на полуслове песня, которую уже никто и никогда не сможет допеть». Он нашёл нужный кабинет и вошёл.

***

Мужчина,врач с усталыми глазами,отпустил очки на переносицу и осмотрел его с ног до головы,после опустил взгляд на результат рентгена. Шорох бумаг в тишине кабинета бил по ушам сильнее, чем басы на концертах. Сынмин сидел на стуле, сжав пальцы в замке так сильно, что побелели костяшки. —Аритмогенная кардиомиопатия.Я объясню простыми словами, что это значит.—начал врач ровно,будто озвучивал расписание.—Прямо сейчас мышечная ткань вашего сердца — миокард — начала перерождаться. Здоровые клетки, которые должны сокращаться и качать кровь, постепенно отмирают, а на их месте разрастается жесткая соединительная ткань и жир. Образуются своего рода рубцы. Из-за этих рубцов электрические импульсы в сердце не могут проходить нормально. Они натыкаются на препятствия, возникает короткое замыкание. Сынмин молчал. Пальцы судорожно, до белизны в костяшках, сжимали плотную ткань брюк. Время словно остановилось в этом стерильно-белом кабинете, превратившись в густую, удушливую массу. Наконец, заставив себя поднять взгляд, он спросил чужим, надтреснутым хриплым голосом: — Сколько? Он знал ответ ещё до того, как доктор произнёс первое слово. Знал по тому, как тяжело скрипнула дверь, как врач неторопливо вошёл, избегая прямого контакта, и с каким невыносимым, почти осязаемым сочувствием посмотрел на него. Внутри всё болезненно сжалось. От страха? Или это была та самая физическая боль, которая теперь методично разрушала его изнутри? Врач тяжело вздохнул, глядя на бумаги в своих руках, и тихо произнёс: — От двух дней до пары месяцев. Сердце может дать сбой в любой момент. Живите... живите, пока можете, Сынмин-ши. Мне искренне жаль. Последний сочувствующий взгляд, тихий шорох халата — и доктор вышел, оставив парня наедине с оглушительной, звенящей тишиной и собственными мыслями.

«Я умру».

Два коротких слова эхом забились в черепной коробке. Он бросит их прямо сейчас, на финишной прямой перед камбэком? Нет, нет, нет... Это разобьёт им сердца, разрушит всё, к чему они так долго шли. Он станет для них неподъёмной обузой. Сынмин зажмурился, пытаясь сдержать подступающие слёзы. Он должен держаться ради мемберов, ради музыки, ради Стэй. Он будет улыбаться и выходить на сцену, чего бы ему это ни стоило, как бы сильно ни горело и ни выло всё внутри. Но безжалостный внутренний голос продолжал ядовито шептать: «Ты — обуза. Самая главная их проблема». «Я — проблема», — мысленно повторил он, соглашаясь со своим приговором.

***

Он не сказал им. Не сказал никому.

Сынмин принял это решение по дороге из больницы, глядя на проносящиеся огни Сеула. Он не хотел видеть в их глазах жалость. Не хотел, чтобы они бросали всё, бессмысленно тратили время на поиски лучших клиник и профессоров, когда надежды уже не было. Он не хотел, чтобы они смотрели на него как на хрустальную вазу, которая вот-вот разобьётся. Когда Сынмин переступил порог общежития, в прихожей раздался тихий шорох. Навстречу ему вышел сонный Минхо. Потирая заспанные глаза и кутаясь в объёмную толстовку, он почти шёпотом спросил: — Как ты? Что врач сказал? Всё в порядке? В горле у Сынмина встал комок, но он заставил себя натянуть привычную, мягкую улыбку, тщательно пряча за ней весь тот ужас, который только что принёс с улицы. — Полный порядок, хён. Просто немного перетрудился, — голос прозвучал на удивление ровно. Минхо недоверчиво покосился на него, всматриваясь в бледное лицо младшего, словно пытаясь поймать на лжи. Но ночная усталость взяла своё. Минхо едва заметно кивнул и медленно побрёл обратно в глубь тёмной квартиры. Едва за хёном закрылась дверь, Сынмин бессильно прислонился спиной к стене и облегчённо, с хрипом выдохнул, чувствуя, как по щеке всё-таки скатилась первая одинокая слёза.

***

Но как бы Сынмин ни скрывал своё состояние, они всё равно всё замечали. То, как он мог оступиться на ровном месте; то, как иногда тяжело и прерывисто дышал; то, как перестал улыбаться. Они видели, как их главный шутник, один из самых жизнерадостных людей в группе, медленно угасает. Он тускнел на глазах, сознательно уходя в тень. В ту ночь Чан сидел в гостиной. Свет от экрана ноутбука тускло освещал его усталое лицо. Лидер нервно и ритмично постукивал пальцами по деревянной поверхности стола, пытаясь сосредоточиться на аранжировке нового трека, но мысли упорно путались. Стрелки часов на стене уже давно перешагнули за полтретьего ночи, когда тишину общежития нарушил едва слышный звук.Дверь одной из комнат тихо, со скрипом приоткрылась, и в коридоре показался силуэт. Чан резко вскинул голову, вглядываясь в темноту. — Сынмин-а? — голос лидера мгновенно потерял рабочую строгость, став мягким и обеспокоенным. Младший замер, словно пойманный на месте преступления. Его плечи были опущены, а лицо в полумраке казалось бледным и измождённым. — А... Хён, это ты... — Сынмин неловко почесал пальцами затылок, стараясь не смотреть Чану в глаза. — Я просто... воды выпить захотел. Горло пересохло. — Да, конечно, иди, — Чан проводил его взглядом, чувствуя, как внутри завязывается тугой узел беспокойства. Сынмин едва заметно выдохнул, пытаясь расслабить натянутые, как струны, мышцы, и аккуратно прошёл мимо лидера. На кухне он дрожащей рукой налил прохладной воды из фильтра в стеклянный стакан. Сделав первый торопливый глоток, он чуть не поперхнулся — спиной он физически ощущал, как Чан буквально буравил его взглядом из гостиной. — Сынмин... — тихо позвал Чан, медленно поднимаясь со своего места и подходя к дверному проёму кухни. — Может быть, ты хочешь поговорить? О чём угодно. Сынмин замер со стаканом в руке, не оборачиваясь. — В последнее время ты стал слишком тихим, — продолжил Чан, и в его голосе отчётливо зазвучала родительская, щемящая тоска. — Ты постоянно спотыкаешься на ровном месте, зажимаешься. Ты закрываешься в своей комнате и не выходишь оттуда сутками, если нет расписания. Скажи честно, что происходит? — Я в порядке, хён, — резко, едва ли не грубо перебил его Сынмин, наконец повернувшись.Его взгляд был холодным, защитным, но Чан успел заметить в глубине его зрачков пляшущие тени подступающей паники.— Просто в последнее время... слишком много всего навалилось. Камбэк, тренировки, подготовка к вокальным каверам. Я правда в порядке, просто немного устал.Не дожидаясь, пока Чан начнёт расспросы или попытается обнять его, Сынмин быстро поставил стакан на стол и покинул кухню. Шаги его были поспешными, почти беглыми. Лидер остался стоять посреди тихой кухни. Он постоял так ещё пару минут, глядя на недопитую Сынмином воду, а затем всё же вернулся в комнату и лёг в постель. Но этой ночью Чан так и не смог сомкнуть глаз. Он ворочался с боку на бок, вглядываясь в потолок, пока за окном медленно серело небо. Что-то липкое, тяжёлое и гнетущее упорно не давало ему уснуть. Это было предчувствие беды. Самое настоящее, удушающее чувство тревоги.

***

Когда Сынмин разлепил глаза следующим утром, солнце уже вовсю заливало комнату сквозь щели в шторах. Но радоваться теплу не хотелось. Напротив, парень сразу, в первую же секунду осознания понял: что-то не так. Очень не так. В груди, там, где сердце должно было стучать размеренно, спокойно отсчитывая секунды нового дня, происходил настоящий хаос. Оно колотилось с такой бешеной, неестественной скоростью, словно пыталось пробить ребра и вырваться наружу. Лавина паники мгновенно затопила сознание. Сынмину стало нечем дышать; каждый короткий вдох давался с диким трудом, будто лёгкие забило плотной ватой. Он судорожно зажмурился, сжав веки так сильно, что перед глазами поплыли цветные круги. Слепо, на ощупь, он прижал левую ладонь к груди, прямо поверх бешено пульсирующей плоти. Пальцы судорожно впились в ткань футболки. «Дыши. Просто дыши. Раз... два... три...» — мысленно приказал себе Сынмин, отчаянно цепляясь за остатки расколотого контроля. Он заставил себя сделать один длинный, глубокий, осознанный вдох сквозь сжатые зубы, пытаясь усмирить этот внезапный взрыв внутри себя и вернуть сердце к нормальному, человеческому ритму. Воздух вокруг казался раскалённым и густым, как сироп. Сынмин медленно, прерывисто выдохнул, чувствуя, как по виску скатывается одинокая капля холодного пота. Сердце неохотно, с болезненными перебоями, но начало замедлять свой сумасшедший бег, оставляя после себя лишь тупую, ноющую боль где-то за грудиной. Парень медленно сел на постели, опустив босые ноги на холодный ламинат. Голова тут же отозвалась глухой, пульсирующей болью, а перед глазами на мгновение всё поплыло. Сынмин посидел еще пару минут,прежде чем выйти из комнаты и надев привычную маску обычного человека.

***

Суббота проходила тихо — точно так же, как и любой другой их редкий выходной. В гостиной общежития пахло попкорном и пиццей, на большом экране крутился какой-то новый комедийный фильм, а на диване и ковре шумно устроились восемь человек. Обычный день, привычный уютный вечер, который должен был принести расслабление. Но Сынмин физически чувствовал, как с каждой минутой ему становится всё хуже. Тяжёлая, тупая боль в груди, зародившаяся ещё ранним утром, так и не отпустила. Сердце изнуряюще ныло где-то за рёбрами. Время от времени оно болезненно и резко покалывало, замирая на долю секунды, словно полностью останавливалось. В эти моменты Сынмину казалось, что земля уходит у него из-под ног. Он застывал на месте, судорожно сжимал пальцы на ткани футболки в районе груди и мысленно, со слезами на глазах, умолял собственное тело дать ему ещё хоть немного времени. Хотя бы один денёк. Но невидимые тиски внутри лишь сжимались крепче, продолжая безжалостно резать изнутри. Не выдержав притворства, он поднялся и ушёл в свою комнату раньше всех, тихо бросив мимоходом, что просто не выспался. Но мемберы уже давно всё замечали. И больше они не собирались молчать.Как только шаги Сынмина затихли в глубине коридора, Хан первым нарушил молчание, понизив голос до шёпота: — Он стал... ещё тише, вам не кажется? Словно его здесь вообще нет. — Да... — Хёнджин грустно поджал губы, невидящим взглядом уставившись в экран. — Он совсем перестал шутить. На наши приколы теперь только слабо улыбается вежливости ради. Это не наш Сынмин. Минхо, сидевший на краю дивана, внезапно закрыл лицо руками и тяжело, прерывисто выдохнул. В его голосе послышалась несвойственная ему беспомощность: — Он даже не отвечает на мои подколы... Раньше он сразу выдавал какую-нибудь язвительную колкость в ответ, а теперь просто молча уходит. — И он стал невероятно неуклюжим, — тихо добавил Феликс, прикусывая губу и отводя полные тревоги глаза в сторону. — Вчера на кухне я заметил, как он внезапно схватился за сердце и побледнел. Ребят, я правда... я безумно боюсь за него. — Надо что-то делать, — хмуро бросил Чанбин, сжимая кулаки. — Мы не можем просто смотреть, как он чахнет. Бан Чан обвёл парней серьёзным, решительным взглядом лидера. На его лице читалась глубокая усталость, смешанная с родительской тревогой. — Завтра. Завтра утром мы соберёмся и серьёзно поговорим с ним. Не дадим ему сбежать в свою комнату или отшутиться. Нам нужно всё выяснить. Если ему плохо — физически или морально, — мы обязаны ему помочь. Мы ведь его семья. Остальные мемберы лишь молча кивнули в знак согласия. В их душах забрезжила слабая надежда, что этот разговор всё исправит. Но они не знали, что завтрашний день может оказаться слишком поздним сроком. Ведь в этом мире ничто не вечно.

***

Как только Сынмин переступил порог своей комнаты и плотно прикрыл за собой дверь, удушливый, сухой кашель, который он из последних сил сдерживал в гостиной, яростно вырвался наружу.Парень судорожно прижал ладонь ко рту, пытаясь заглушить эти страшные звуки, чтобы никто в общежитии его не услышал. Кашель сотрясал его истощённое тело, отзываясь острой болью в грудине. Когда приступ наконец утих, Сынмин со страхом опустил взгляд на свою руку.В полумраке комнаты его ладонь была отчётливо окрашена в густой, зловещий багрово-красный цвет.Вот тогда ему стало по-настоящему страшно. Леденящая паника новой, сокрушительной волной накрыла сознание. Дыхание мгновенно участилось, превращаясь в рваные, короткие глотки воздуха, а измученное сердце снова забилось в сумасшедшем, хаотичном ритме.На совершенно ватных, дрожащих ногах он доковылял до прикроватной тумбочки. Пальцы скользнули по гладкой поверхности и нащупали привычную пластиковую баночку с таблетками. Не раздумывая, Сынмин перевернул её, вытряхивая на ладонь последние две капсулы, и судорожно проглотил их, опустошая банку до самого дна. Поможет ли? Он уже не знал.Он бессильно опустился на край кровати. К горлу подкатил плотный, удушливый ком, мешающий дышать, а по бледным щекам одна за другой покатились горячие слёзы, оставляя на коже мокрые дорожки. Сынмин обхватил себя руками, пытаясь унять крупную дрожь. Его затуманенный взгляд снова наткнулся на ту самую фотографию со дня дебюта. На снимке они все были так безумно, искренне счастливы. Смотреть на это сейчас было невыносимо — от контраста с реальностью внутри становилось только больнее.Он просидел в этой темноте ещё несколько часов, боясь пошевелиться. Постепенно действие лекарства притупило приступ, и сердце немного успокоилось, выравнивая свой ход. Но боль никуда не ушла. Она просто затаилась, спряталась где-то глубоко в грудной клетке, изредка отзываясь тяжёлой, предупреждающей пульсацией. Пульсацией, которая отчётливо давала Сынмину понять: эта бесконечная, холодная ночь вполне может стать его последней. Когда на настенных часах время перевалило за три часа ночи, Сынмин окончательно осознал: боль не утихнет. Напротив, она становилась всё более резкой, пронзительной и глубокой. Сердце в его груди болело так, как не болело никогда в жизни — свирепо, выжигающе, заставляя внутренности содрогаться. Но, как ни странно, это была уже не та удушающая паническая боль, из-за которой ему раньше становилось трудно дышать. Физическое страдание будто отошло на задний план, превратившись в глухой, монотонный фон, но оно отчётливо и властно давало парню понять — его финал близок. Конечная станция уже рядом. Его клонило в сон так сильно, как не клонило за всю последнюю изнурительную неделю бессонницы. Веки налились свинцом, глаза мучительно слипались, а тело казалось чужим и невесомым. Сынмин понял, что если он закроет глаза сейчас прямо так, то больше никогда не проснётся. Но уйти молча он просто не мог.Превозмогая страшную слабость и покачиваясь, он поднялся с кровати. Дрожащие пальцы потянулись к прикроватной тумбочке, нащупав наушники и телефон. Он привычным жестом вставил амбушюры в уши, пуская по венам до боли знакомые, спасительные аккорды любимого трека, а затем опустился на колени перед рабочим столом. Из-под ножки стула он поднял старый, когда-то случайно порванный и смятый клочок бумаги.Развернув его и кое-как разгладив ладонью по деревянной поверхности, Сынмин взял обычную чёрную гелевую ручку. Его рука дрожала как осиновый лист, отказываясь слушаться, а из глаз непрерывным потоком лились горячие слёзы, со звоном капая прямо на расправленный кусок бумаги и размывая серые тени на нём.Он наклонился низко-низко, едва ли не касаясь лбом стола. Потребовалось несколько минут нечеловеческих усилий, чтобы корявыми, неровными от дрожи буквами вывести на лицевой стороне две короткие, но самые важные фразы: "I'm so sorry,I love you." Каждая буква давалась с трудом, но Сынмин вложил в них всю ту недосказанную любовь и извинения за свою слабость, которые так долго держал в себе. Затем он медленно перевернул исписанный листок. На оборотной стороне, прямо по центру, он вывел последние два слова — название той самой песни, которая годами дарила ему покой в самые тёмные моменты жизни: "Forever young?:)" Едва он поставил точку рядом со смайликом, как грудную клетку снова обожгло. Горло сдавил новый, резкий спазм. Сынмин судорожно закашлялся, не успевая перехватить приступ, и несколько капель зловещей багровой крови сорвались с его губ, окрасив сторону с названием песни в рваные красные пятна. Листок, пропитанный его слезами и отмеченный кровью, стал его последним манифестом. Он аккуратно, стараясь не помять ещё сильнее, сложил бумагу вчетверо и оставил лежать на самом видном месте — в центре стола. Рядом он аккуратно опустил телефон. Наушники остались подключены, и в безмолвном пространстве комнаты, на зацикленном повторе, из маленьких динамиков раз за разом продолжала тихо звучать музыка, поющая о вечной юности. Сынмин вернулся к постели. Он лёг на спину — ровно, спокойно, вытянув уставшие руки вдоль туловища. Заботливо, словно в детстве, он подтянул тяжёлое одеяло до самого подбородка и прикрыл глаза. Изнурённое сердце внутри всё ещё глухо и жалобно ныло, но пульс в жилах становился всё медленнее, всё тише и реже, постепенно замедляя свой бег.На бледных, искусанных губах Сынмина впервые за долгие месяцы появилась мягкая, по-настоящему искренняя и умиротворённая улыбка. Он никогда не хотел бросать группу. Он всем сердцем любил Стэй, любил Чан-хёна, Минхо, Феликса и всех остальных парней. Но его тело и разум больше не могли выносить эту пытку. Сейчас, закрывая глаза, он знал, что наконец-то обретёт долгожданный, абсолютный покой, где не будет ни страха, ни чужих стен, ни удушья. Горячие слёзы всё ещё беззвучно сочились сквозь его сомкнутые ресницы, оставляя влажные дорожки на висках, когда Сынмин наконец-то сделал свой последний, едва заметный выдох и уснул вечным сном. Навсегда молодой. Навсегда свободный.

Forever young,

I want to be forever young.

Do you really want to live forever,

Forever and ever?

Forever young,

I want to be forever young

Do you really want to live forever,

Forever young?