Bloody bastard

Ллойд — больной ублюдок. Он извивается в руках, как змея, шипит и вырывается из хватки Шестого. «Мы могли быть друзьями!» — о да, конечно, все киношные злодеи так говорят, когда чувствуют, что дело пахнет керосином. В случае Ллойда, дело пахнет отсутствием двух пальцев, горелым мясом и немного горелой тканью рубашки. Шестой заламывает его, ловит в захват, но Ллойд верткий, даром что бицепсы размером с голову. Странная у него фигура все-таки, отстраненно думает Шестой, когда они увеличивают расстояние перед тем, как наброситься друг на друга снова — широкие плечи, широкая грудь и ма-аленькая узкая талия. Ллойд похож на бокал для мартини. Шестой принес бы ему цветочек на могилу. Ничего личного… ну, может, разве что в Шестой не заслужил пары подленьких ударов. Ллойд ничего не делает честно. Шестой знает, что Ллойд не выстоит против него в схватке; ладонь кровоточит, слишком рвано он начинает двигаться, у него сбивается дыхание, слишком… Он сбивает головой Хенсена керамическую вазу в низком фонтане и слышит это. Низкий, вибрирующий, тонкий смех. Нет, осознает Шестой, отшатываясь на пару шагов, не смех. Стон. Чертов Ллойд Хенсен только что простонал, сбив своим чугунным котелком вазу стоимостью в пару миллионов. Это… это имеет смысл, на самом деле. То, что Ллойд ввязывается в драку с ним, истекающий кровью. Шестой не успевает ничего сделать с этой мыслью — ни смириться, ни брезгливо отбросить её; из кустов плавно выруливает ЦРУ в лице симпатичной леди, в руках которой весомый аргумент в пользу её миротворческой позиции — кольт сорок пятого калибра. Шестой замечает, как кривится в досаде лицо Ллойда, только потому, что пристально смотрит на него. Хотя казалось бы, зачем. Леди из ЦРУ не собирается отправлять Хенсена на тот свет, хотя и называет его уебком, пока заковывает в наручники. Ллойд не сопротивляется; на его лице снова светлое нежное выражение — словно он любит все, что творится вокруг, хотя сейчас Шестой может поставить тысячу баксов — Ллойд бы вырвал леди обе руки и прижег кислотой. Ллойд — беспринципный ублюдок с тяжелыми кулаками и мускулистой небольшой талией, на которую ладони ложатся как будто автоматически. «Хенсену самое место в тюрьме, в какой-нибудь самой обшарпанной дыре, в каменном мешке, где он начнет грызть от голода собственные пальцы», таков неформальный вердикт вышестоящих инстанций относительно его судьбы. Шестому дают привилегию допросить Ллойда и предоставляют полный набор инструментов — многие из личных запасов Хенсена. На самом деле, никому нет дела до того, что именно скажет Ллойд — на него в любом случае повесят все грехи обоих правительств, несколько нераскрытых террористических актов и накинут пару «замороженных» маньяков впридачу. Шестому просто дают карт-бланш отвестит душу на прикованном к столу человеке; припомнить каждый удар. — Предвкушаешь перемены? — спрашивает он, проходя в переговорную с отключенной камерой. Он не собирался соглашаться, собирался выкинуть Ллойда и его шлюшью талию из головы, пообнимать еще минимум пять талий как можно тоньше и легче, перебить тактильное ощущение, но… что-то пошло не по плану, и вот он здесь. — Наслаждаюсь, — Хенсен широко беззаботно улыбается едва зажившим ртом. От улыбки кожа трескается, и по его губам течет кровь. — Надеюсь, безвременная утрата не слишком тебя тяготит, — Шестой кивает на обмотанную ладонь. Ллойд пожимает плечами. — Мне хватит пальцев для наслаждения жизнью, — вдруг сообщает он, чуть подавшись вперед в безопасно медленном темпе. Его голос падает на октаву, и остается только гадать, нарочно это или бессознательно. В случае с Ллойдом — вопрос риторический. Ллойд — ублюдочная сволочь, потому что подмигивает Шестому так, словно не посылал четыре группы захвата, обещая баснословные деньги за его голову; подмигивает так, что у Шестого привстает несмотря на раздражение и неприязнь к беспринципному Хенсену. Шестой не собирается проверять, действительно ли Ллойд управляется тремя пальцами с чужим членом так же ловко, как и с пятью — он не снимает наручников, пока ритмично вколачивает скулящего Ллойда в узкий металлический стол в переговорной. Талия Ллойда идеально умещается в его ладонях. Шестой давит на незажившие, перетянутые бинтами раны, вызывая шипение, которое перебивают резкие вдохи и постанывания. Шестой знает, куда нажать побольнее, потому что он сам и оставил эти ранения, все до единого — все тело Ллойда испещрено ими; тело Ллойда — это выпускная работа Шестого в жестоком университете жизни. Ллойд не возражает, у него расслаблены плечи, сбитая вперед челка и сорванный хриплый голос, которым он требует что-то бессвязное. Вероятно, если выбить из него гордость и дурь долгим безжалостным сексом, Ллойд скатится до себя настоящего — до шлюхи, которая тащится по чистой без примесей боли — и начнет жалко просить больше-глубже. У Шестого нет времени на раскладывание Хенсена на атомы; да и желания особого нет… Или есть, думает он, глядя в бесстыжие смеющиеся глаза ублюдочной сволочи по имени Ллойд Хенсен.