Игры на 99-м

В кабинете генерального директора «Воут» пахло дорогим парфюмом, кофе и скрытой угрозой. За панорамным окном на много миль расстилался Нью-Йорк — огромный, шумный муравейник, который даже не подозревал, насколько близко находится к тотальному пиздецу. Стэн Эдгар сидел за столом, идеально ровный, в безупречно отглаженном костюме. Напротив него, в глубоком кожаном кресле, расположилась доктор Эвелин Фокс. На её коленях лежал закрытый планшет. Никакого волнения, идеальная осанка. За дверью кабинета послышался глухой всхлип. Эшли Баррет в очередной раз пыталась заглушить паническую атаку, судорожно сглатывая таблетки. — Мэделин Стилвелл совершила много ошибок, — спокойно произнес Эдгар, даже не повернув головы на звук за дверью. — Но главная её ошибка заключалась в том, что она поверила, будто контролирует его. Она играла роль мамочки, подставляла ему грудь и думала, что держит бога за яйца. Теперь её мозги размазаны по стенам собственного дома, а у нас на руках остался сорокалетний младенец с лазерным взглядом, который в любой момент может сжечь эту башню до основания. Эдгар перевел свой тяжелый, пронзительный взгляд на Эвелин. — Вы здесь не для того, чтобы сопли ему вытирать, доктор Фокс. «Воут» не нужны ваши сеансы психоанализа и копание в его детских травмах ради его же блага. Вы здесь — наш новый поводок. Если этот ублюдок сорвется, акции компании полетят в ад быстрее, чем вы успеете вскрикнуть. Вы понимаете риски? Эвелин Фокс едва заметно улыбнулась уголками губ. Её пульс, если бы кто-то додумался его измерить, не превышал шестидесяти пяти ударов. — Я прекрасно понимаю, мистер Эдгар. Монстры — это моя специализация. И поверьте, Патриот не станет исключением. — Надеюсь, — Эдгар коротко кивнул. — Потому что если вы облажаетесь, он вырвет вам хребет через рот. И поверьте, компания не станет тратить деньги на ваши похороны. Идите. Ваше рабочее место на девяносто девятом этаже уже готово. Стеклянный лифт плавно скользил вниз, открывая вид на залитый солнцем мегаполис. Эвелин Фокс рассматривала своё отражение в зеркальной панели. Причёска волосок к волоску, строгий костюм. Она выглядела как обычный высокопоставленный корпоративный трутень, но внутри неё сидел холодный, расчётливый хищник. Двери лифта с тихим свистом разъехались на 99-м этаже. Эвелин сделала шаг на мягкий ковролин и едва не врезалась в спешащую навстречу девушку. Это была Старлайт. В своём бело-золотом супергеройском костюме Энни Дженьюэри выглядела эффектно, но Эвелин сразу заметила детали, скрытые от камер: слегка размазанную тушь, дёргающийся палец на правой руке и тяжёлое, рваное дыхание. За маской «звезды Америки» пряталась дико напуганная девчонка, которая ходила по минному полю. — Оу, извините, я не заметила... — буркнула Энни, отступив на шаг. Её глаза на мгновение вспыхнули ярким белым светом — рефлекс страха и готовности защищаться. Эвелин даже не моргнула. Она спокойно окинула супергероиню оценивающим взглядом, задерживаясь на её напряжённых плечах. — Всё в порядке, мисс Дженьюэри, — ровным, бархатным голосом ответила Эвелин. — Вам стоит поберечь нервы. Высокий уровень кортизола плохо сказывается на концентрации. А в вашем положении концентрация — это вопрос выживания. Энни замерла. Свет в её глазах погас, сменившись подозрением. Она сузила глаза, оглядывая незнакомку. — А вы, блять, ещё кто такая? Очередная сучка из юридического отдела? — Доктор Эвелин Фокс. Новый главный специалист по... связям с общественностью и внутренней экосистеме Семёрки, — Эвелин Фокс слегка наклонила голову, и в её глазах промелькнула опасная усмешка. — Мой кабинет прямо по коридору. Если почувствуете, что стены Башни начинают давить слишком сильно — заходите. Я умею слушать секреты. И, в отличие от Мэделин, я их храню. Энни осталась стоять у лифта, провожая взглядом удаляющуюся Эвелин. Спина доктора была идеально прямой. Старлайт проводила её тяжёлым взглядом, интуитивно понимая: в Башне появилась новая фигура, и она чертовски опасна. Эвелин доходит до своего кабинета, садится за стол. Кабинет на 99-м этаже был обставлен с тем же безвкусным корпоративным пафосом, который так любила Мэделин Стилвелл. Эвелин Фокс прошла к массивному столу из тёмного дуба, изящно опустилась в кожаное кресло и положила перед собой планшет. Вокруг царила идеальная, почти звенящая тишина. Эвелин не проработала и десяти минут, когда эта тишина разлетелась к ебеням. Раздался оглушительный скрежет металла. Двойные дубовые двери, укрепленные стальными пластинами, с грохотом сорвались с петель и влетели внутрь кабинета, сминая стоявшую у стены кованую подставку для цветов. Пыль и обломки штукатурки взвесью повисли в воздухе. В проёме стоял он. Патриот. Его американский плащ яростно развевался, словно от штормового ветра, а зубы были плотно сжаты. Но страшнее всего были глаза — они горели ровным, наливающимся кровью багровым светом. От него исходила такая волна чистой, первобытной агрессии, что обычный человек уже лежал бы на полу, захлебываясь собственным подтом. Он ожидал увидеть бьющуюся в истерике Эшли или очередного дрожащего аналитика, которого можно размазать по стенке ради забавы. Но Эвелин Фокс даже не вздрогнула. Она медленно перевела взгляд со своего планшета на помятую дверь, а затем — прямо в горящие глаза супера. Её лицо оставалось абсолютно спокойным, а пульс продолжал мерить ровные, ленивые 65 ударов в минуту. Патриот сделал шаг вперед. Его сверхслух мгновенно поймал этот ровный, ритмичный стук её сердца. Никакого всплеска адреналина. Никакого страха. Это пиздец как ломало его привычный сценарий. — Ты ещё какая тварь? — прошипел он, оказываясь возле стола за долю секунды. Воздух вокруг него буквально вибрировал от переполнявшей его силы. — Эдгар прислал мне новую подстилку взамен Мэделин? — Доктор Эвелин Фокс, — ответила она, и её голос прозвучал удивительно мягко, почти интимно в этой разгромленной комнате. — И если вы собираетесь поджарить меня своими лазерами, Патриот, то сделайте это прямо сейчас. Или закройте то, что осталось от двери, присядьте и давайте наконец поговорим как взрослые люди. У нас очень много работы по поводу Райана. При упоминании имени сына Патриот окончательно слетел с катушек. Он с рыком перемахнул через стол, хватая Эвелин за горло своей железной хваткой, и намертво вжал её в спинку кресла. — Сука... — выдохнул Патриот, и багровое свечение в его глазах на мгновение сменилось диким, искренним недоумением. Он сжал пальцы на её шее чуть сильнее, чувствуя под подушечками пальцев тонкую кожу и мерную, издевательски спокойную пульсацию. — Как у тебя пульс шестьдесят пять?! Ты что, блять, робот? Или жить надоело? Воздух в легких Эвелин стремительно заканчивался, лицо начало бледнеть, но в глазах не появилось ни капли паники. Напротив, в них разгорался какой-то нездоровый, пугающий блеск. Она медленно, преодолевая сопротивление его железной хватки, подняла руку и коснулась его ледяного запястья. Её пальцы уверенно скользнули по дорогой ткани супергеройского костюма. — Я просто... знаю, — прохрипела она, выдавливая слова через сдавленное горло, но удерживая его взгляд, — что ты не убьёшь меня, Джон. Патриот вздрогнул от звука своего настоящего имени. — Мэделин использовала тебя, — продолжала Эвелин, и на её губах появилась слабая, торжествующая ухмылка, окрасившаяся выступившей капелькой крови из прикушенной губы. — Она дрожала перед тобой как перед бешеной псиной и подсовывала подачки. А я... я вижу Бога. Сломленного, одинокого Бога, которому нужно вернуть его трон. И если тебе нужно выместить на мне свою злость — давай. Ломай. Но ты останешься один. Эти слова ударили по его и без того расшатанной психике круче любого супергеройского удара. Ему всю жизнь лгали, его боялись, им манипулировали. Но эта женщина, зажатая в его смертельном капкане, смотрела на него так, словно видела насквозь — и не собиралась бежать. В его голове коротнуло. Бешеная злость за долю секунды переросла в извращённое, больное возбуждение. Патриот резко, с треском рванул ворот её строгой блузки, обнажая ключицы, и впился в её губы жестким, агрессивным поцелуем, больше похожим на укус. Металл кресла под ними жалобно застонал, прогибаясь под весом супера. Его губы были как сухой металл — горячие, властные, лишённые какой-либо нежности. Это не было попыткой соблазнить; это был акт доминирования, почти болезненный, стирающий границы между яростью и похотью. Его рука, всё ещё сжимавшая её горло, сдвинулась чуть ниже, пальцы впились в ключицы, оставляя красные следы на бледной коже. Патриот оторвался от её губ, тяжело дыша. Его глаза, всё ещё источающие едва уловимое свечение, впились в её лицо. Он ждал. Ждал страха, ждал слёз, ждал мольбы — привычного коктейля, который он получал от всех в этом мире. — Ты думаешь, ты особенная? — прорычал он, и в его голосе слышался рык зверя, который почуял капкан. — Думаешь, ты можешь говорить со мной как с равной? Я могу превратить тебя в кровавое пятно на этом ковре одним движением век. Эвелин, чья грудь тяжело вздымалась от нехватки воздуха и адреналина, не отвела взгляда. Она медленно потянулась рукой к его лицу, её пальцы дрогнули, но не от страха — от осознания близости этой смертоносной силы. Она коснулась его щеки, смахнув капельку пыли, оставшуюся после сноса двери. — Ты можешь, Джон, — прошептала она, и в её голосе зазвучал холодный, почти хирургический расчет. — Но ты не сделаешь этого. Потому что ты единственный человек в этой грёбаной башне, который до смерти устал от того, что все вокруг тебя боятся. Ты устал от лжи. Ты устал быть «героем Америки». Она резко подалась вперед, прижимаясь к его груди, чувствуя под тонкой тканью костюма мощь мышц, способных голыми руками остановить самолёт. — Я не боюсь, — добавила она, и её пальцы с силой впились в его плечи, в ответ на его агрессию. — И именно поэтому ты не можешь меня убить. Я — единственная, кто видит не Патриота, а тебя. И тебе это нравится, не так ли? Тебе до усрачки нравится, что хоть кто-то смотрит на тебя без этого липкого, подобострастного ужаса. Патриот замер. Его хватка на её плечах ослабла ровно на секунду, чтобы тут же смениться ещё более грубым, животным рывком. Он смахнул бумаги со стола одним движением локтя, отправив планшет и папки в пол, и рывком усадил её на край дубовой столешницы. Ткань её юбки треснула под его пальцами, когда он, не теряя ни секунды, начал её стягивать — с той же жестокостью, с которой только что крушил мебель. — Ну давай, — прошипел он ей прямо в шею, обжигая её дыханием. — Давай посмотрим, какая ты «особенная», когда я начну разрывать тебя на куски. В этом было всё: его безумие, её расчет и та самая грязь, где любовь и насилие смешивались в неразделимый узел. Для Эвелин это был не секс. Это была высшая форма дрессировки. Она чувствовала, как под её руками он теряет контроль, превращаясь из «Бога» в того самого озлобленного, одинокого ребенка, которому жизненно необходимо было разрушать всё вокруг, чтобы почувствовать себя живым. Металл стола под тяжестью супера жалобно деформировался. Патриот действовал грубо, почти вслепую, ведомый нахлынувшим животным инстинктом подчинения. Он хотел сломать её, заставить умолять, доказать самому себе, что она — всего лишь очередное хрупкое мясо в дорогом костюме. Его пальцы сжались на её бедрах до синяков, а зубы снова впились в шею, оставляя багровые отметины. Эвелин Фокс закинула голову назад, шумно выдыхая сквозь зубы от резкой вспышки боли, но её руки не отталкивали его. Напротив, она мягко, но уверенно запустила пальцы в его идеально уложенные светлые волосы, заставляя его приподнять голову и посмотреть ей в глаза. Она была бледной, растрёпанной, с порванным воротником блузки, но её взгляд оставался взглядом хозяйки положения. На её губах заиграла едва заметная, почти материнская, но пугающе циничная улыбка. — Джон, — тихо, но отчетливо произнесла она, глядя прямо в его безумные, налитые кровью глаза. — В этот день тебе стоит быть просто... хорошим мальчиком. Его словно током ударило. Патриот замер на месте, тяжело нависая над ней. Дыхание супера перехватило, а зрачки сузились до размеров игольного ушка. Это словосочетание — «хороший мальчик» — выжженное в его подсознании учеными Воут и доктором Фогельбаумом, сработало как стоп-кран. На секунду в его глазах промелькнул не сумасшедший супергерой, а тот самый испуганный, недолюбленный ребенок из стерильной белой комнаты. Но здесь, на 99-м этаже, это принесло ему не страх, а дикую, извращенную волну облегчения. Ему наконец-то разрешили не притворяться лидером. Ему дали команду. Рыкнув, уже не от ярости, а от невыносимого, больного удовольствия, он перестал её душить. Его движения стали ещё более требовательными, собственническими и тяжелыми, но теперь в этой мясорубке правила игры окончательно перешли к Эвелин. Она позволяла ему брать свое, принимая каждую вспышку его каноничной жестокости, потому что знала: теперь этот Бог сидит у неё на поводке.