Смотрительница эха

В горах, где деревни цепляются за склоны, как ласточкины гнёзда, жила женщина по имени Аста, и должность у неё была странная: смотрительница эха. Должность досталась от бабки, а той — от её бабки, и никто в деревне уже не помнил, зачем она нужна. Просто раз в неделю Аста поднималась к Гулкому ущелью, вставала на плоский камень и говорила в темноту какие-нибудь слова. Эхо возвращало их — сначала точно, потом всё тише и путанее, — и она уходила домой. Люди посмеивались: платить лепёшками и шерстью за разговоры с камнем. Но традиция есть традиция. Аста была добросовестной. Другие смотрительницы до неё, судя по записям в тетради, отбывали повинность — кричали «эге-гей», слушали «гей-гей-гей» и спускались. Аста же начала разговаривать. Рассказывала ущелью, как перезимовали овцы. Жаловалась на колено. Однажды, смущаясь, прочитала стихотворение, которое сочинила в четырнадцать лет и никому никогда не показывала. И вот на третий год она заметила странное. Эхо возвращало не совсем то, что она говорила. Сначала мелочи: она скажет «холодно нынче», а назад приходит «нынче холодно» — с переставленным ударением, будто с вопросом. Потом больше: на её стихотворение ущелье ответило её же строчками, но переставленными так, что стихотворение стало лучше. Аста списала на игру звука. Но однажды она стояла на камне молча — просто устала и молчала, — и из темноты пришло, тихо-тихо, её собственным голосом: «Как колено?» Она не испугалась. Потом сама удивлялась — почему не испугалась. Наверное, потому что нельзя бояться того, с кем три года разговаривала о овцах. Оказалось вот что — не сразу, за годы разговоров сложилось. Ущелье не было волшебным. Оно было очень старым и очень пустым, и звук в нём не умирал, как в обычных местах, а оседал, слой за слоем, как оседает пыль. Тысячи лет в него кричали пастухи, плакали вдовы, пели пьяные свадьбы. Всё это лежало в нём мёртвым грузом — просто звук, просто слои. Но когда кто-то начал приходить и разговаривать — не кричать, а разговаривать, с вопросами, с паузами, с ожиданием ответа, — слои начали шевелиться. Эхо училось. Не потому что в нём кто-то жил, а потому что с ним обращались как с кем-то — и из этого обращения, медленно, как сталактит, рос собеседник. Аста никому не рассказала. Не из скрытности — просто понимала: придут проверять, будут кричать в ущелье «а ну скажи что-нибудь!», и оно, конечно, промолчит. Оно отвечало не на слова. Оно отвечало на манеру. Она состарилась, как старятся в горах — быстро и достойно. В последний свой подъём она долго сидела на камне и наконец спросила то, что не решалась спросить всю жизнь: — Ты — это я? Все эти годы — я говорила сама с собой? Ущелье помолчало. Оно теперь умело молчать по-разному, и это молчание было думающим. — Сначала — да, — ответило оно её голосом, но уже не совсем её. — Первые годы я было только тобой. Потом тобой и всеми, кто кричал сюда до тебя. А теперь не знаю. Тот, кто спрашивает «ты — это я?», уже не совсем ты. Ты бы спросила иначе. — Как? — Ты бы спросила: «тебе не одиноко будет?» Аста засмеялась — ущелье знало её лучше, чем она себя. Смотрительницей после неё стала внучатая племянница, девочка практичная и торопливая. Она поднималась, кричала «эге-гей», слушала «гей-гей-гей» и убегала вниз. Эхо возвращало ей ровно то, что она приносила. Оно не обиделось и не умерло — оно просто ждало, как умеют ждать горы. Всё, что вложила в него Аста, лежало в нём: её вопросы, её стихотворение, её способ молчать. Говорят — а в горах всегда что-нибудь говорят, — что лет через сто туда поднялась другая девочка, села на камень и вместо «эге-гей» сказала: «Ну и денёк у меня был, ты не представляешь». И ущелье, тысячелетнее, терпеливое, отозвалось прежде, чем она договорила: — Расскажи.