Ночь над деревней

Свечи догорали. За окном стояла глубокая ночь, та самая предрассветная тишина, когда город замирает, когда даже птицы молчат, а слышно лишь, как бьется собственное сердце. Луна, полная и холодная, заливала кабинет серебряным светом, превращая обычную комнату с картами, свитками и пепельницами в сцену для чего-то, что должно было случиться давно, но всё откладывалось, пряталось за словами о деревне, о мире, о долге, о великой цели, ради которой они оба жили. Мадара стоял у самого окна, почти касаясь лбом прохладного стекла. Его дыхание оставляло на прозрачной поверхности едва заметные влажные пятна, которые тут же исчезали, растворяясь в ночной прохладе. Он был в простой одежде: темно-синие штаны, свободная белая рубашка с широкими рукавами, слегка расстегнутая у ворота, открывающая ключицы и небольшой треугольник груди. Ткань была мягкой, тонкой, она шевелилась от малейшего сквозняка, обрисовывая линии его плеч и спины. Темные волосы, гладкие и тяжелые, рассыпались по плечам и спине, и лунный свет переливался в них, делая их почти синими. Он смотрел на спящую деревню внизу. На крыши домов, на редкие огни в окнах, на силуэты стражников, что несли свою вахту вдоль стен. Коноха. Его мечта, выстроенная на крови, на жертвах, на преданности, которую он сам вложил в этот кусок земли, в этот новый мир, где дети не должны умирать на полях сражений. Он помнил тот день, когда они стояли на холме, и Хаширама говорил о деревне, где всё будет иначе. Он поверил тогда. Он вложил в это всё: свою силу, свое время, свои надежды. А теперь он должен был уйти. Потому что он чувствовал, как деревня отворачивается от него. Потому что он видел подозрение в глазах советников, слышал шепот за своей спиной. Потому что Учихи, его клан, его семья, смотрели на него с такой смесью страха и надежды, что у него разрывалось сердце. Он должен был уйти, чтобы остаться собой. Чтобы не потерять то последнее, что у него еще оставалось: собственное достоинство. Хаширама стоял у стола. Белый плащ Хокаге, расшитый золотыми узорами, тяжелой тканью спадал с его плеч, скрывая мощную фигуру. В руке он сжимал свиток, но его взгляд был прикован к спине Мадары. В этом взгляде читалась такая боль, что её хватило бы на сотню жизней. Он смотрел на черные волосы, на линию плеч, на то, как Мадара стоит, чуть склонив голову, и чувствовал, что земля уходит у него из-под ног. Тишина в комнате была густой, почти осязаемой. Она давила на уши, заполняла легкие, становилась третьим участником их молчаливого противостояния. Только свечи потрескивали, да где-то далеко, за стеной, скрипнула половица, кто-то из охраны проходил по коридору. — Ты действительно думаешь, что я позволю тебе уйти? — голос Хаширамы прозвучал тихо, но в этой тишине он был подобен грому. Он дрожал, этот голос, и в нём слышалась такая отчаянная мольба, что у Мадары свело плечи. Учиха медленно обернулся. Его лицо было спокойным, слишком спокойным. Никаких эмоций. Только холодная маска, за которой кипел вулкан. — Я не спрашиваю твоего позволения, Хаширама — ответил он, и его голос был ровным, как лезвие катаны. — Я ухожу. Коноха не для меня. — Как это не для тебя? — Хаширама шагнул вперед, и его плащ тяжело колыхнулся за спиной. — Ты строил эту деревню! Твои руки держали каждый камень, твоя тень легла на каждую улицу. Как ты можешь говорить, что она не для тебя? Мадара усмехнулся: горько, криво, и в этой усмешке было столько боли, что Хаширама почти физически ощутил её. — Они боятся меня — сказал Учиха, отворачиваясь. — Я вижу это в их глазах. Они подозревают меня. Я угроза для них. И я не хочу быть той тенью, что нависает над твоей мечтой. Он сделал шаг к двери, и его рука уже поднималась, чтобы коснуться ручки. — А что насчет меня? — выкрикнул Хаширама, и в этом крике было всё; и ярость, и отчаяние, и страх — Ты думаешь только о них? А я? Что я буду делать без тебя?  Мадара замер. Его рука застыла в воздухе в дюйме от ручки двери. Он не обернулся, но Хаширама видел, как напряглись его плечи, как побелели костяшки пальцев. — Ты будешь править, Хаширама — сказал он тихо — Ты всегда хотел этого. У тебя есть деревня, есть твоя мечта, Тебе не нужен я. Хаширама не выдержал. Он пересек комнату за два шага, и его рука: грубая, сильная, покрытая шрамами ладонь, сомкнулась на запястье Мадары. Пальцы сжались с такой силой, что суставы побелели. Мадара почувствовал, как твердая кожа Хаширамы впивается в его собственную, как тепло, исходящее от этого прикосновения, растекается по руке, поднимается выше, к плечу, к шее, к лицу. — Ты лжешь — прошептал Хаширама, и его голос сорвался. — Ты лжешь самому себе. Я знаю тебя, Мадара. Я знаю каждую твою морщинку, каждый твой шрам, каждый твой вздох. И я знаю, что ты чувствуешь.  Мадара резко обернулся, и их глаза встретились. В лунном свете Хаширама видел, как расширились зрачки Учихи, как в них мелькнуло удивление, смешанное с чем-то более глубоким. — Ты ничего не знаешь, Сенджу — прошептал Мадара, и в его голосе не было прежней твердости — Ты не знаешь, что значит быть тем, кого все ненавидят. Тем, кого боятся. Тем, кто приносит только разрушение. — Я знаю только то, что без тебя моя жизнь пуста — сказал Хаширама, и его пальцы скользнули с запястья Мадары на его ладонь, переплетаясь с его пальцами. Мадара замер. Его дыхание перехватило. Внутри него, в груди, в горле, где-то глубоко в солнечном сплетении, что-то дрогнуло. Трещина пошла по ледяной броне, которую он так тщательно выстраивал все эти годы. — Хаширама — выдохнул он, но не смог закончить фразу. Сенджу шагнул ближе, сокращая расстояние между ними до одного вздоха. Его свободная рука легла на затылок Мадары, пальцы запутались в темных волосах, сжали их у корней, чуть потянули, заставляя запрокинуть голову. Мадара смотрел на него снизу вверх, и в его глазах плескалось что-то, что он не мог контролировать. И в следующую секунду их губы встретились. Это был не поцелуй. Это был удар. Грубый, отчаянный, полный такой боли и страсти, что Мадара чуть не застонал. Хаширама целовал так, будто пытался вдохнуть в него жизнь, будто хотел передать все слова, которые не мог произнести вслух. Его губы были горячими, сухими, чуть потрескавшимися, и они двигались по губам Мадары с жадной, почти хищной настойчивостью. Мадара окаменел. Его зрачки расширились до предела, в них отражалось лицо Хаширамы: искаженное страстью, мокрое от пота, прекрасное и страшное одновременно. Он не сопротивлялся. Он просто стоял, чувствуя, как его собственное тело предает его. Его руки, которые должны были оттолкнуть Хашираму, бессильно повисли вдоль тела. Его пальцы дрожали. Его колени подгибались. Он чувствовал, как кровь приливает к лицу, как его щеки начинают гореть, как всё его естество кричит о том, что это неправильно, непозволительно, недостойно. Но при этом он не мог оторваться. Хаширама углубил поцелуй. Его язык скользнул между губ Мадары, и Учиха почувствовал, как его дыхание сбивается окончательно. Сенджу пах лесом, травой, потом; запах, который был для Мадары родным, как собственное дыхание. Он помнил этот запах с детства, с тех времен, когда они стояли у реки и мечтали о мире. И сейчас этот запах ударил в голову, сметая все барьеры. Пальцы Хаширамы, всё еще сжимающие его запястье, начали медленно блуждать по телу Мадары. Они скользнули вверх, к локтю, к плечу, остановились на ключице, обнаженной расстегнутым воротом. Кожа Мадары горела под этими прикосновениями. Он чувствовал, как каждый палец оставляет огненный след, как его тело изгибается навстречу, как он теряет контроль над собой. Мадара покраснел. Его щеки, шея, даже уши горели алым румянцем. Он чувствовал, как Хаширама касается его спины, его поясницы, как пальцы скользят ниже, к бедрам, сминая мягкую ткань его штанов. Это было слишком. Это было невыносимо. И он оттолкнул Хашираму. Резко, сильно, вкладывая в это движение всю свою растерянность и гнев. Хаширама отшатнулся на шаг, и Мадара, тяжело дыша, провел тыльной стороной ладони по своим губам, словно стирая это наваждение. Его рука дрожала. Глаза горели. — Что ты о себе возомнил? — прошипел он, и в его голосе слышалась такая смесь ярости и смущения, что Хаширама на мгновение замер. — Думаешь, тебе всё можно? Думаешь, я позволю тебе делать со мной что угодно? Он стоял, тяжело дыша, с алыми щеками и дрожащими руками, и выглядел таким потерянным, таким уязвимым. Но Сенджу не остановился. Он не услышал его слов. Или не захотел услышать. Он шагнул вперед, и Мадара попятился, ударяясь спиной о стену. Перед его глазами промелькнуло лицо Хаширамы: сосредоточенное, горячее, безумное. Голова Мадары уже почти коснулась шершавого камня, но в последний момент широкая ладонь Хаширамы легла между его затылком и стеной, смягчая удар. Мадара моргнул, сбитый с толку этой внезапной нежностью. Он ожидал боли но получил защиту. — Ты... — начал он, но не смог закончить. Хаширама снова поцеловал его. На этот раз медленнее, глубже, словно пробуя на вкус каждую секунду. Одна его рука всё еще защищала затылок Мадары, а вторая опустилась на его талию, притягивая ближе. Они целовались так долго, что воздух в комнате стал горячим и тяжелым. Хаширама не останавливался. Его руки блуждали по телу Мадары, и Учиха чувствовал, как пальцы Сенджу расстегивают пуговицы его рубашки, одну за другой. Ткань скользнула с плеч, открывая бледную кожу. Хаширама отстранился от его губ, переводя дыхание, и опустил взгляд на обнаженное тело Мадары. В его глазах было столько желания, что у Мадары пересохло в горле. Хаширама спустился губами к его груди, к животу, оставляя влажные дорожки на коже. Он опускался всё ниже, и Мадара чувствовал, как его ноги подкашиваются, как он опирается на стену, чтобы не упасть. Сенджу опустился на колени, и Мадара, зажмурившись, почувствовал, как его штаны скользят вниз, обнажая бедра. Мадара вздрогнул. Его руки поднялись, сжали плечи Хаширамы, но не оттолкнули, наоборот, притянули ближе. Он чувствовал, как его тело плавится под этими прикосновениями, как он теряет контроль, как его разум затуманивается. — Хаширама... — выдохнул он, и в этом выдохе было столько смущения, столько стыда.  Хаширама посмотрел на него снизу вверх. Его глаза, большие, темные, полные обожания, смотрели прямо в душу Мадары. И Учиха понял, что он готов провалиться сквозь землю от смущения: потому что сам Бог Шиноби, величайший из сенджу, владелец бесконечной силы, стоял перед ним на коленях. — Я хочу тебя — сказал Хаширама, и в его голосе не было сомнений. — Всегда хотел. И он наклонился, беря плоть Мадары в рот. Учиха вскрикнул. Его голова запрокинулась, ударяясь о стену. Его пальцы вцепились в волосы Сенджу, сжимая их, дергая, притягивая ближе. Он чувствовал, как горячий язык скользит по нему, как губы сжимаются, как движения становятся быстрее, настойчивее. — Блять — выдохнул он, и его голос сорвался. Это было слишком. Мадара чувствовал, как его тело натягивается, как мышцы сводит, как он приближается к краю. он кончил с тихим, сорванным стоном, вцепившись в плечи Хаширамы. Они стояли так несколько мгновений, тяжело дыша. Мадара опирался на стену, его ноги дрожали. Хаширама медленно поднялся, облизывая губы, и его взгляд был таким же жадным, как и раньше. Хаширама подхватил его под бедра и, не разрывая поцелуя, поднял на руки. Мадара ахнул, обхватывая ногами талию Сенджу, чувствуя, как твердые мышцы перекатываются под тканью плаща. Его пальцы вцепились в плечи Хаширамы, когда тот понес его через комнату: к дивану у стены. — Хаширама... — выдохнул Мадара, но это прозвучало не как протест. Скорее как мольба. Сенджу бережно, почти благоговейно, опустил его на мягкие подушки. Плащ распахнулся, обнажая широкие плечи, грудь, покрытую шрамами. Он навис над Мадарой, опираясь одной рукой о спинку дивана, второй, поглаживая его шею, чувствуя, как под пальцами бьется пульс. — Ты так красив — прошептал Хаширама, и в его голосе не было насмешки. Только искреннее восхищение.  Мадара отвернулся, чувствуя, как краска заливает его щеки. — Прекрати пороть чушь — сказал он, но его рука сама легла на затылок Хаширамы, притягивая ближе. Их губы встретились снова: медленно, глубоко, словно они пытались запомнить каждое прикосновение, каждый вздох. Руки Хаширамы блуждали по телу Мадары, касаясь каждого сантиметра его кожи, и Учиха плавился под этими прикосновениями. Хаширама начал растягивать его пальцами. Смазка была предусмотрительно извлечена из комода, и её запах смешался с ароматом свечей и пота. Каждое новое движение было медленнее предыдущего. Хаширама смотрел на лицо Мадары, наблюдая, как меняется его выражение: брови сходятся, глаза закатываются, губы приоткрываются в безмолвном крике. — Не смотри на меня так — прошептал Мадара, но его голос дрожал. — Не могу — ответил Хаширама, входя в него одним плавным движением. Мадара вскрикнул, вцепляясь ногтями в спину Сенджу, оставляя на бледной коже красные полосы. Это было больно. Это было восхитительно. Он чувствовал себя разбитым и целым одновременно, и каждое движение Хаширамы внутри него отзывалось в каждой клетке его тела. Он ерзал под ним, кусая губы, пока Хаширама двигался, набирая темп. Его голова запрокинулась, волосы разметались по подушкам. Он был мокрый от пота, раскрасневшийся, с приоткрытыми от удовольствия губами. 

топот

Но вдруг Хаширама замер, поднимая голову. Его уши уловили шаги за дверью, кто-то проходил по коридору. Возможно, охрана. Возможно, советник. Неважно. Шаги были отчетливыми, приближались, а затем стихли у самой двери. Хаширама застыл, и Мадара, чувствуя, как Сенджу перестает двигаться, разозлился. Его глаза распахнулись.  — Блять, Хаширама  — прошипел он, и его кулачок врезался в плечо Хаширамы. Это был смешной удар; слабый, почти детский, совершенно не похожий на ту руку, что сносила горы. — Ты почему остановился?! Он бил его в грудь, в плечи, с каждым ударом выплескивая всё свое раздражение. Хаширама смотрел на него, и его лицо расплывалось в улыбке. Эта рука, которая могла разрушить стену, сейчас просто колотила его. Это было так нелепо. Так по-детски. — Стой — прошептал Хаширама, перехватывая его запястья. — Тихо. Они уходят. Шаги за дверью действительно стихли. Тишина вернулась в комнату. Хаширама хотел продолжить, но замер, вновь глядя в глаза Мадары. Его рука легла на бедро Учихи, поглаживая внутреннюю сторону. — Попроси — тихо сказал он. Мадара замер. Внутри него боролись гордость и желание, но желание побеждало. Он чувствовал, как Хаширама всё еще внутри него, чувствовал, как его тело требует продолжения, как оно сжимается вокруг Сенджу, умоляя о движении. — Ты что несешь — выдавил он сквозь зубы. — Я не собираюсь  Хаширама начал медленно выходить из него, и Мадара почувствовал, как пустота заполняет его. Это было невыносимо. Он не выдержал. — Блять — выкрикнул он, обхватывая ногами талию Сенджу, не давая ему отстраниться. — Если ты сейчас не продолжишь, я убью тебя. Его голос сорвался на крик, и он повернул голову, стиснув зубы, чувствуя, как краска заливает его лицо. — Пожалуйста — прошептал он так тихо, что Хаширама едва расслышал. — Пожалуйста, продолжай. И Хаширама, усмехнувшись той победоносной, счастливой усмешкой, что всегда появлялась на его лице, когда он добивался своего, снова вошел в него, глубоко, сильно, до самого основания. Мадара выгнулся, его крик застрял в горле. Он чувствовал, как Хаширама двигается внутри него, чувствовал, как его тело отвечает на каждое движение, как оно становится послушным, покорным, чужим. Лицо Мадары было прекрасно в этот момент. Его волосы, мокрые от пота, разметались по подушкам. Его кожа горела румянцем. Глаза были полуприкрыты, губы приоткрыты, и он выглядел таким уязвимым, таким реальным, что Хаширама не мог налюбоваться на него. Сенджу поправил прядь волос, упавшую на лицо Мадары, убирая её за ухо. Затем наклонился и поцеловал его; нежно, почти благоговейно, чувствуя, как Учиха дрожит под ним. Мадара только сильнее сжал ноги вокруг талии Хаширамы, притягивая его ближе, и зажмурился, отдаваясь ощущениям. Их кульминация настигла одновременно. Мадара содрогнулся под ним, с силой вонзая ногти в спину Хаширамы, оставляя глубокие алые полосы на бледной коже. Его тело выгнулось, мышцы напряглись до предела, и он позволил себе лишь один короткий, сорванный выдох; сквозь стиснутые зубы, сдержанный и гордый. Хаширама уткнулся лицом в его плечо, тяжело дыша, чувствуя, как тело Мадары содрогается под ним, как его пальцы впиваются в кожу с той же силой, с которой он когда-то сражался на поле боя. Несколько мгновений они лежали неподвижно, слыша лишь собственное дыхание и стук сердец, бьющихся в унисон. Воздух в комнате был тяжелым, пропитанным потом и близостью. За окном по-прежнему стояла ночь, луна висела высоко, заливая кабинет холодным серебряным светом. Свечи почти догорели, их пламя едва теплилось, отбрасывая последние тени. Хаширама первым пришел в себя. Он медленно поднял голову, убирая мокрые пряди волос, прилипшие к его лбу. Его взгляд упал на Мадару, и он замер, пораженный открывшимся зрелищем. Учиха лежал на диване, запрокинув голову, его черные волосы разметались по подушкам влажными прядями. Кожа, покрытая испариной, блестела в лунном свете. Щеки, шея, грудь, даже уши горели алым румянцем и этот румянец делал его одновременно уязвимым и невероятно красивым. Мадара приподнялся на локтях, садясь на диване. Его тело всё еще слегка подрагивало.  Он потянулся за рубашкой, валявшейся на полу, и накинул ее на плечи, даже не застегивая. Ткань мягко скользнула по его коже, прикрывая грудь, но не скрывая следов от пальцев Хаширамы. Он медленно обернулся. В лунном свете его темные глаза встретились с глазами Хаширамы, и в них не было прежней ледяной решимости. Только тихая усталость и сомнение. Он смотрел на Сенджу, на его растрепанные волосы, на его широкую грудь, покрытую шрамами, на его глаза, полные любви и страха. И внутри него что-то дрогнуло. — Действительно ли мне стоит оставаться? — произнес он, и его голос звучал ровно, без привычной колкости. Хаширама замер на мгновение. А затем резко поднялся с дивана, его накидка соскользнула с плеч, обнажая тело. Он придвинулся к Мадаре, сокращая расстояние, и его рука мгновенно оказалась на затылке Учихи, пальцы сжали темные волосы у корней, чуть потянув назад. — Ты еще не понял? — выдохнул он прямо в губы Мадары, и в его голосе не было нежности. Только твердая, непреложная уверенность. — Конечно, стоит. И он поцеловал его. Грубо, требовательно, вкладывая в этот поцелуй все слова, которые не мог произнести. Его язык скользнул между губ Мадары, и Учиха почувствовал, как его дыхание сбивается. В то же время рука Хаширамы скользнула вниз, по груди, по животу, и остановилась на внутренней стороне его бедра. Пальцы сжали горячую кожу, и Мадара вздрогнул от этого прикосновения. Поцелуй был коротким. Хаширама оторвался от его губ так же резко, как и начал, и посмотрел в глаза Мадары. В его взгляде не было излишней нежности; только стальная решимость и любовь, которую он не скрывал. — Ты останешься — сказал он, и это прозвучало не как просьба. Как факт. — Не потому, что я прошу. А потому, что ты сам этого хочешь. Я знаю тебя, Мадара. Если бы ты действительно хотел уйти, ты бы уже ушел. Ты не задавал бы вопросов. Мадара смотрел на него снизу вверх, и в его глазах мелькнуло удивление. А затем, что-то похожее на усмешку. Он чувствовал ладонь Хаширамы на своем бедре, чувствовал его дыхание на своем лице, видел его глаза, такие же, как много лет назад у реки. Полные надежды, веры и любви. — Ты невыносим — наконец сказал он, и в его голосе не было злости. Только усталая покорность. — Может быть — Хаширама усмехнулся, убирая руку с его бедра. — Поэтому ты и остаешься. Они лежали на диване, сплетенные в объятиях, и смотрели, как солнце поднимается над Конохой. Внизу просыпалась деревня. Деревня, ради которой они прошли через ад. Деревня, которая стала их общей мечтой. И в этот момент, когда первый луч солнца коснулся лица Мадары, он понял, что не сможет уйти. Не сейчас. Может быть, никогда.