Почему наши цветы не останутся после весны?

Мэй Няньцин не думал о Цзюнь У каждый день. Ну, или, по крайней мере, он так себе говорил. У него была работа, ученики, стопки тетрадей с домашними заданиями и расписание, которое не оставляло много свободного времени. В школе его считали слишком строгим, даже придирчивым. Родители иногда жаловались, что он никогда не ставит хорошую оценку из жалости. Но, по мнению столь строгого учителя, это было честно, ведь мир и так был достаточно снисходителен к тем, кто не старался. Он не собирался учить детей обратному. После уроков он часто задерживался в пустом кабинете дольше, чем требовалось. Перекладывал учебники, стирал с доски свой же почерк, иногда даже опускался до того, что перепроверял работы, которые уже проверил. Нельзя сказать, что заняться ему было нечем, всё было даже наоборот. Просто в пустом кабинете никто не спрашивал, почему он до сих пор помнит, какой чай кто-то предпочитал пятнадцать лет назад. Почему иногда просыпается ночью от голоса, который называл его по имени так, будто в этом имени было что-то ценное. В юности Цзюнь У был другим человеком. Мэй Няньцин иногда ловил себя на том, что именно это его и мучило. Совсем не то, каким Цзюнь У стал, а то, каким он был. До зданий с его фамилией на вывесках, до костюмов, до деловых встреч и статей в журналах о человеке, который построил компанию с нуля и, если верить прессе, никогда не ошибался. Тогда так называемый «император» одной фармацевтической компании был просто парнем, который смеялся намного громче, чем следовало, и говорил о будущем так, будто всё непременно сложится хорошо. Он мог полночи просидеть на крыше старого дома, рассказывая о всякой ерунде, и слушать ответ Мэй Няньцина так внимательно, будто тот говорил что-то важное. — Кто-то из нас двоих должен верить в людей, — говорил он, когда Мэй Няньцин в очередной раз называл его наивным. Тогда это раздражало. Жаль, что лишь позже Мэй Няньцин понял, что именно за это он его и любил. Родители Цзюнь У умерли зимой. Обычный день, ничем не примечательный. Всё так же по-зимнему холодно, серо и мокро, но кто же знал, что даже посреди метели может случиться пожар. После этого Цзюнь У начал меняться. Сперва понемногу тот стал реже улыбаться, хуже спать. Потом начал работать до изнеможения, будто пытался занять чем-то каждую свободную минуту, чтобы не оставалось времени думать. Как и следовало, Мэй Няньцин оставался рядом. Приходил, даже когда Цзюнь У не отвечал на сообщения, оставался, когда тот забывал поесть, сидел с ним в темноте, когда тот молчал часами, глядя в одну точку. Он думал, что в этом и заключается любовь. Просто оставаться. Пока однажды Цзюнь У перестал видеть в нём человека рядом. Он не помнил, с чего началась та ссора. Может быть, сказал что-то слишком резко, а может быть, Цзюнь У просто больше не мог держаться. Мэй Няньцин помнил только его лицо в момент удара. Это была совсем не злость, злость стала бы облегчением, её он бы, наверное, пережил легче. Отчаяние. А потом, сразу следом, настал ужас от того, что он сам только что сделал. Удар был несильным, но болел похуже сломанных костей. — Мэй-Мэй… В его голосе было столько страха, что Мэй Няньцин чуть было не сказал: всё в порядке. Почти сказал, как говорил всегда, когда Цзюнь У совершал ошибку. Но он смотрел на человека, которого больше не узнавал, и впервые в жизни понял, что иногда нельзя удержать того, кто тонет, если он тянет тебя вместе с собой на дно. Некоторые ошибки не исправить, их можно только понять, оправдать, но не исправить. На следующий день он собрал вещи и ушёл. Так далеко, что они не виделись много лет. Встреча вышла случайной, пусть Мэй Няньцин никогда особенно не верил в случайности. Он вошёл в конференц-зал, где школа обсуждала новый образовательный проект с одним из спонсоров, и увидел у окна человека, которого когда-то любил. Цзюнь У выглядел ровно так, как на фотографиях в новостях. На нем был дорогой костюм, спокойное лицо, уверенность человека, привыкшего, что его слушают. Только Мэй Няньцин заметил то, чего не видели остальные в зале. Он выглядел уставшим. По-настоящему уставшим. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Слишком много лет и слишком много несказанного стояло между ними в этой паузе. — Учитель Мэй. — Господин Цзюнь, — ответил Мэй Няньцин, и обращение прозвучало почти как насмешка. Когда-то они звали друг друга по имени, без всяких титулов. Когда-то у них были свои прозвища. Когда-то… — Давно не виделись. — Да. Больше ничего сказано не было. После долгой разлуки принято ждать красивых слов, ведь именно так бывает в книгах и сериалах. На деле настоящая боль обычно молчит, так как ей уже нечего добавить. Цзюнь У начал появляться в его жизни снова. Сперва по работе. Потом якобы случайно. Потом слишком часто, чтобы называть это случайностью. Если случайности вообще бывают, то явно не такие. "Император" приходил по средам, а Мэй Няньцин заметил это ещё на третьей неделе, но виду не подавал. — У тебя ведь совет директоров по средам, — сказал он однажды, не поднимая головы от стопки тетрадей. — Перенёс. — На что? — На четверг. Мэй Няньцин отложил ручку. — Ты передвинул заседание совета директоров ради того, чтобы посидеть в пустой учительской и посмотреть, как я проверяю сочинения десятиклассников? — Звучит нелепо, когда ты произносишь это вслух. — Это и есть нелепо. Цзюнь У вздохнул и всё-таки сел напротив на стул, предназначенный для родителей, вызванных на разговор с классным руководителем. Он держался в нём так же прямо, как держался бы в переговорной, и Мэй Няньцин на секунду подумал, что за пятнадцать лет он так и не научился занимать меньше места, чем ему положено. — Как твоя нога? — спросил вдруг Цзюнь У. — Какая нога? — В детстве. Ты сломал её, когда упал с крыши, потому что я поспорил, что ты не залезешь на трубу. Мэй Няньцин моргнул. Он не думал, что Цзюнь У вообще это помнит, ведь это была такая мелкая, такая не относящаяся ни к чему история из тех лет. Просто их совместное детство, что уже давно увяло и забылось. — Прошла. Пятнадцать лет назад, — сухо сказал он. — Как и многое другое. Цзюнь У не ответил сразу. — Я помню всё, — сказал он наконец. Тихо, без нажима, будто признавался в чём-то постыдном. — Каждую мелочь. Я думал, если начну забывать хотя бы часть, забуду и остальное. — И как, сработало? — Нет. Мэй Няньцин почувствовал, как у него сжимается что-то в груди, это был не приступ, ещё нет, просто то самое, привычное, чему он не давал названия уже много лет. — Зачем ты это говоришь мне? — Потому что ты спросил про среду, — сказал Цзюнь У, — а я устал придумывать причины получше правды. — И правда в том, что ты просто скучаешь по учительской? — Правда в том, что я скучаю по тебе. Учительская это просто единственное место, где я могу сказать это и не получить в ответ ничего хуже, чем сарказм. Мэй Няньцин долго смотрел на него. За окном темнело, и в стекле отражались двое. Тот, кем Цзюнь У стал, и тот, кем он был когда-то. Они были почти неразличимые в вечернем свете. Но учитель знал каждую деталь, каждое отличие, он бы различил их даже будучи слепым. — Ты мог получить кое-что похуже сарказма, — сказал он наконец. — Просто я слишком устал за пятнадцать лет, чтобы этим воспользоваться. Цзюнь У чуть улыбнулся, впервые за вечер по-настоящему, а не той ровной, отработанной улыбкой, которую фотографировали журналы. — Значит, среда остаётся? — Среда остаётся, — сказал Мэй Няньцин и снова взялся за ручку, хотя руки у него слегка дрожали, и дело было явно не от усталости. — У генерального директора крупной компании правда нет дел важнее, чем сидеть в учительской? Без особых намеков спросил как-то Мэй Няньцин, застав его за столом с двумя чашками кофе, одна из которых, судя по всему, предназначалась ему. Цзюнь У посмотрел на него поверх своей чашки. — Есть. — Тогда почему ты здесь? — Не знаю, — сказал тот после долгой паузы. Этот ответ оказался хуже, чем любой другой мог бы быть. Потому что раньше Цзюнь У всегда знал, что сказать и что сделать. А теперь — впервые на памяти Мэй Няньцина — не знал. Мэй Няньцин отвернулся к окну. И именно тогда почувствовал приступ. Он едва успел выйти в коридор, как белые лепестки упали в раскрытую ладонь. На этот раз их было больше, чем в первый раз, много лет назад, когда он ещё не был уверен, что это вообще может случиться дважды. Он не сказал Цзюнь У. Ни тогда, ни сейчас. Разумеется, не сказал, он слишком хорошо его знал. Если бы Цзюнь У узнал, он бы сразу начал что-то придумывать, искать врачей, решать проблему. Совсем как решал любую проблему в своей жизни, кроме той, что была внутри него самого. Но Цзюнь У всё равно заметил. Он всегда замечал, да толку, ведь всегда это было слишком поздно. — Ты болен, — сказал он однажды, без вопросительной интонации. — Какая проницательность, — ответил Мэй Няньцин, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Цзюнь У не улыбнулся в ответ на эту привычную колкость. — Не шути сейчас. И тогда Мэй Няньцин впервые за много лет увидел в его глазах тот же страх, что и в день, когда всё разрушилось. Только теперь Цзюнь У боялся не себя. Он боялся потерять… его. — Почему ты не сказал раньше? Мэй Няньцин помолчал, прежде чем ответить. — Потому что в прошлый раз я уже пытался остаться рядом с тобой несмотря ни на что. И знаю, чем это заканчивается. Цзюнь У замер. — Я не хотел снова ждать, пока ты сломаешься и потянешь меня следом. Он не пытался сказать это жестоко. Это была просто правда, которую он носил в себе слишком долго, чтобы произнести её мягче. Цзюнь У не нашёл, что ответить. Он не мог сказать, что этого не было. Не мог сказать, что Мэй Няньцин ошибается. Он мог только сидеть рядом и понимать, что человек, которого он когда-то потерял, снова здесь, в одной комнате с ним, но уже не принадлежит ему и, вероятно, никогда больше не будет принадлежать. Лепестков становилось больше. Цзюнь У впервые в жизни понял, что деньги не решают самого важного. Он мог купить здания, компании, репутацию. Мог заставить сотни людей делать то, что скажет. Но не мог заставить человека, которого любил, забыть тот единственный вечер, когда сам стал причиной его страха. Он начал приходить в больницу каждый день после работы, иногда прямо в костюме, не заезжая домой. Приносил книги, которые Мэй Няньцин не просил, и чай, который тот когда-то любил и, кажется, до сих пор любил, судя по тому, как быстро пустела чашка. Однажды весной, когда за окном палаты зацвели первые деревья, Мэй Няньцин долго смотрел на них молча. — Забавно. — Что? — Я думал, хуже всего будет тебя забыть. Он помолчал, слабо улыбнулся. — Оказалось, хуже всего было помнить. Цзюнь У опустил взгляд и взял его за руку осторожно, будто боялся, что даже это может причинить боль. Мэй Няньцин не отнял руку. Впервые за долгое время позволил себе не отстраняться. Потому что времени почти не осталось, и притворяться дальше не имело смысла. Он умер тихо, под утро, когда в палате уже посветлело от весеннего солнца. Цзюнь У держал его руку до конца и ещё долго после. На простыне рядом с его ладонью остался один лепесток. Цзюнь У смотрел на него так, как смотрят на вещь, которую невозможно исправить никаким количеством денег, связей или раскаяния. А потом, впервые за много лет, заплакал. Не потому, что человек рядом с ним перестал дышать, а потому, что осознал слишком уж поздно, что некоторые люди уходят от нас не в тот момент, когда умирают. Иногда они уходят гораздо раньше. Например, в тот вечер, когда мы сами даём им понять, что рядом с нами небезопасно оставаться.