Не смотри

Служанка Зира стояла в тени колонны и смотрела. Это было её единственное удовольствие, единственная слабость, которую она не могла себе запретить. Любопытство сжигало её изнутри — жгучее, ненасытное, почти болезненное. В те редкие мгновения, когда её руки были свободны от работы, она находила место, откуда можно было наблюдать, подглядывать и подслушивать. Впитывать каждую деталь чужой жизни, которая была так непохожа на её собственную. Они были в Эпире — царица Олимпиада, ее дети и небольшая свита. Царь Македонии вновь оскорбил свою жену, и та, гордая и непреклонная, уехала в родные земли, под защиту брата. Здесь, среди суровых гор и влажных ветров, царица казалась ещё более величественной, чем при македонском дворе. Она была у себя дома. Олимпиада сидела в саду под навесом из виноградных лоз. Солнце пробивалось сквозь листву, отбрасывая на её бледную кожу золотистые пятна. Она была прекрасна невозможной, пугающей красотой. Темные волосы струились по плечам, спадая на грудь, на спину, почти касаясь земли. Тонкий пеплос облегал фигуру, открывая длинные руки и изящные ключицы. Она пила вино из серебряного кубка, и на губах её блуждала лёгкая, задумчивая улыбка. Зира могла бы смотреть на царицу вечно. В облике Олимпиады было что-то божественное — нечеловеческая стать, холодное величие, которое заставляло рабов и свободных одинаково склонять головы. Когда Зира расчесывала по ночам тяжёлые чёрные волосы Олимпиады, её пальцы дрожали от благоговения. Каждое прикосновение к этим волосам было для неё наградой — шелк, прохладный и живой, струился сквозь пальцы, и Зире казалось, что она касается чего-то священного. Зира хранила в маленьком кожаном мешочке чешуйку змеи, которую однажды нашла в постели царицы. Олимпиада держала змей в своей спальне — священных питонов, которые, как говорили, помогали ей общаться с богами. Зира не знала, правда ли это. Но она нашла эту чешуйку утром, когда меняла простыни, и спрятала её, зажав в кулаке, чувствуя, как сердце колотится от радости. Это было частичкой Олимпиады. Частичкой тайны, которую служанка могла носить с собой. И Зира часто доставала этот мешочек, терла пальцами гладкую чешуйку и пыталась представить, какие еще тайны скрывает царица. Зира знала, какой жестокой может быть Олимпиада. Видела, как та наказывала служанок. Помнила, как в прошлом году одна рабыня по имени Мирта разбила кувшин с маслом, и царица приказала привязать её к столбу во дворе, а потом выпороть на глазах у всей прислуги. Но были и другие мгновения, когда Зира смотрела не на Олимпиаду. Она засматривалась на царевича Александра. Ему было девятнадцать. Он был прекрасен — золотистые кудри, ясные глаза, тонкие черты лица, которые обещали стать мужественнее с годами. Он был хорошо сложен, и когда он тренировался, Зира не могла отвести глаз. Но дело было не только в его красоте. Александр был образован. Зира специально находила места, откуда можно было подслушивать его разговоры с философами, которых Олимпиада приглашала ко двору. Она часами наблюдала, как царевич сидел на низкой скамье, опершись локтями о колени, и слушал наставника с таким вниманием, что, казалось, забывал дышать. Она слышала, как он цитировал «Илиаду» наизусть — легко, свободно, словно дышал этой поэмой. Видела, как его глаза загорались, когда он спорил о природе богов или о наилучшем устройстве государства. Его голос звучал твёрдо и уверенно, и Зира ловила каждое слово, прячась за колонной или в тени портика. Трудно было не обращать внимание на Александра, трудно было не следить за каждым его движением. И Зира следила, и она замечала всё. Александр был щедр на улыбки — и юношам, и девушкам. Однажды Зира стала свидетельницей, как Александр и его друг чём-то шептались в тени кипарисов, и лица их были близко, их пальцы переплетались. Зира затаила дыхание и наблюдала, пока они не отошли в сторону. А ещё Зира замечала, как Александр улыбался своей сестре Клеопатре — нежно, по-родственному, но с какой-то особенной, почти игривой теплотой. Он обнимал сестру при встрече, задерживая руки на её талии чуть дольше, чем следовало. Он шептал ей что-то на ухо, отчего та краснела и смеялась, прикрывая рот ладонью. Однажды Зира стала случайной свидетельницей, как Александр догнал Клеопатру в коридоре, схватил её за руку, притянул к себе и поцеловал в шею — быстро, легко, почти шутя. Клеопатра взвизгнула и рассмеялась, а он уже бежал дальше, оглядываясь на неё с озорной улыбкой. Зира заметила, что когда Александр оказывал знаки внимания какому-нибудь юноше, Олимпиада смотрела на них с едва заметной улыбкой. Она сама поощряла близость сына с молодыми мужчинами — говорила, что это закаляет дух, что это благородно. Олимпиада не препятствовала и нежности Александра к его сестре Клеопатре. Иногда Зире казалось, что Олимпиада даже поощряет эти игры: она сама подталкивала Клеопатру к брату, просила её принести ему вино, сесть рядом, обнять его при встрече и смотрела на них с довольной, почти собственнической улыбкой. Но стоило Александру заговорить с другой девушкой — любой, хоть самой незначительной рабыней, хоть с дочерью местного вельможи — лицо Олимпиады мгновенно холодело. Её губы сжимались в тонкую белую линию, и она резко отворачивалась, выражая неудовольствие. В такие моменты в глубине зрачков царицы загорался жёлтый огонь, ее плечи напрягались плечи, и пальцы начинали нервно постукивать по серебряной чаше. В этот проклятый день, в саду, Александр вдруг заметил Зиру. Он проходил мимо колонны, где она стояла с подносом фруктов, и остановился. — Ты та самая, которая прислуживает моей матери, да? — спросил Александр, глядя на Зиру с интересом. — Я часто вижу тебя. Зира не могла говорить от волнения. Она только кивнула, чувствуя, как кровь приливает к щекам. В голове билась лишь одна мысль: «он не должен был этого делать. Он не должен был замечать меня. Царица узнает.» Александр улыбнулся. Улыбка была лёгкой, дружелюбной, почти игривой. — Как тебя зовут? — З-Зира, господин, — выдавила она. — Зира, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Красивое имя. Фракийское, верно? Она снова кивнула, не в силах больше вымолвить ни слова. Ей казалось, что она сейчас упадёт в обморок. Александр стоял очень близко. — Я запомню, — произнес он. — Ты очень красивая, Зира. Почему я не замечал тебя раньше? Сердце Зиры ухнуло куда-то вниз. Она хотела убежать, она хотела, чтобы он замолчал. Потому что она знала, что за этим последует. Зира открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент за спиной Александра раздался голос, холодный и раздраженный. — Александр. Они оба обернулись. Олимпиада стояла под виноградными лозами. Она не улыбалась. Её лицо было бледным, глаза горели жёлтым огнём, а пальцы сжимали серебряный кубок так сильно, что побелели костяшки. — Ты опоздал на совет, — сказала царица. — Мой брат ждёт тебя. В её голосе было что-то такое, от чего у Александра дрогнули плечи. Он кивнул, бросил на Зиру быстрый взгляд, полный сожаления, и ушёл. Его шаги быстро затихли в глубине сада. Олимпиада медленно приблизилась и остановилась перед Зирой. — Он говорил с тобой, — произнесла Олимпиада. Это был не вопрос. — Да, госпожа, — прошептала Зира. Её руки тряслись так сильно, что поднос с фруктами зазвенел. — Он назвал тебя красивой. — Он просто… он был вежлив, госпожа… Олимпиада рассмеялась. Смех был коротким, сухим, не предвещающим ничего хорошего. — Вежлив? Мой сын не бывает вежлив с рабынями. Он не замечает их, а тебя он заметил. Она протянула руку и взяла Зиру за подбородок, запрокидывая её лицо вверх. Её пальцы были холодными, как у змеи, и от них исходил запах мирта. — Ты ему понравилась, — сказала царица, и в голосе её зазвучало что-то опасное. — Мой сын смотрел на тебя, как смотрят на женщину. — Госпожа, я не хотела… я ничего не делала… — залепетала Зира. — Я просто стояла… он сам подошёл… — Ты просто стояла? — Олимпиада усмехнулась. — Ты просто стояла и улыбалась ему, смотрела на него своими большими фракийскими глазами. Ты хотела, чтобы он подошёл, ждала этого. Она отпустила подбородок Зиры и отошла на шаг. — Ты слишком любишь подглядывать, Зира, — сказала Олимпиада, и голос её стал тихим, почти ласковым. — Я всё знаю. Я знаю, что ты смотришь на меня, когда я сплю, и что ты смотришь на моего сына, когда он тренируется. Ты думаешь, я не знаю про чешуйку, которую ты хранишь? Зира почувствовала, как земля уходит из-под ног. Её тайна, её маленькая, жалкая тайна была раскрыта. И теперь она стояла перед Олимпиадой, дрожащая, красная от стыда, и не знала, что сказать. Олимпиада улыбнулась — холодной, змеиной улыбкой — и наклонилась к самому уху служанки: — Сегодня ночью ты зажжешь светильники в моей спальне. Она выпрямилась, развернулась и пошла прочь, оставив Зиру стоять в пыли. *** Ночь началась обычно. Зира шла по коридору с кувшином масла, чтобы зажечь светильники в опочивальне царицы. Ноги несли её по знакомому маршруту — она знала каждый камень, каждую трещину в полу, каждый поворот. Эпирский дворец был меньше македонского, но Зира уже привыкла к нему. «Надо уходить, — думала Зира. — Надо просто поставить кувшин и уйти. Сказать, что стало дурно, сказать что угодно, только не приближаться.» Зира почти остановилась. Ещё мгновение — и она бы развернулась, побежала бы в свою каморку, забилась бы в угол и притворилась, что её не существует. Сердце колотилось в горле, ладони вспотели, и она уже сделала полшага назад, и вдруг… из-за двери донёсся звук. Тихий шорох ткани, скользящей по коже, и полузадушенный стон — кто-то явно пытался его сдержать, но он всё равно прорывался наружу. Зира замерла. Любопытство вспыхнуло в ней с новой силой, пересиливая страх. Оно сжигало её изнутри, толкало вперёд, заставляло забыть обо всех предчувствиях. И тут из-за двери раздался голос — низкий, хриплый, ласковый: — Да… мой мальчик… сиди смирно… Зира узнала этот голос. Олимпиада. И « мой мальчик» могло означать только одно — Александр. В груди всё оборвалось. Зира догадывалась, что сейчас происходит за дверью. Поняла это с ужасающей ясностью, от которой кровь застыла в жилах. «Не надо, — закричало что-то внутри. — Не надо смотреть. Уходи. Беги. Ты знаешь, чем это кончится.» Но Зира поставила кувшин на пол — бесшумно, как умеют только служанки, годами учившиеся не издавать лишнего звука. Её руки дрожали, в груди разливался ледяной ужас. Но любопытство было сильнее. Оно шептало: «Только на секундочку, одним глазком. Никто не узнает». Зира подкралась к двери на цыпочках, задерживая дыхание. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук разносится по всему коридору. Она прильнула к щели и заглянула внутрь. И в тот же миг её захлестнула волна жгучего, всепоглощающего стыда. В центре комнаты стояла клиния — широкое ложе, покрытое тёмно-пурпурными простынями. На нём, прислонившись спиной к резному изголовью, сидел Александр. Его золотистые волосы были влажными, туника сбилась на груди, обнажая широкие плечи, напряжённые мышцы живота. Его руки были связаны за спиной — кожаным ремнём, туго стягивающим запястья, плечи отведены назад, это делало его беззащитным, открытым, полностью подчинённым. А на нём восседала Олимпиада. Её ноги обвивали бёдра Александра, она двигалась медленно, плавно, с томительной неспешностью. Её тело изгибалось, она приподнималась и опускалась с ленивой грацией. Её чёрные волосы падали водопадом по спине, она запрокидывала голову, открывая длинную шею. Александр был прекрасен в муках страсти — губы приоткрыты, лицо искажено смесью отчаяния и наслаждения. Он смотрел на мать снизу вверх, и в его взгляде было обожание, почти молитвенное, почти жертвенное. Зире стало дурно. К горлу подступила тошнота, желудок сжался. Ей было противно — до головокружения, до спазмов. Это было неправильно, грязно, чудовищно. Мать и сын. Связанный и доминирующая. Это ломало все законы богов и людей. Но вместе с отвращением пришло другое чувство. Оно разлилось внизу живота, заставило тело содрогнуться. Зира чувствовала, как её собственная плоть предаёт её, откликаясь на то, что она видит. Стыд и возбуждение сплелись в один тугой узел. Зира отпрянула от двери бросилась бежать по коридору. Она бежала, спотыкаясь, задыхаясь, не разбирая дороги, пока не ворвалась в свою маленькую комнатку. Там она рухнула на колени, потом вскочила и начала биться головой о каменную стену — раз, другой, третий. Боль отдавалась в висках, но она не чувствовала её. Она хотела выбить из себя эту мерзость, эту сладкую грязь, которая пропитала её насквозь. Она ненавидела себя. Она была грязной, испорченной, развращённой тем, что видела. Но внутри, глубоко внутри, что-то пульсировало — тёплое, влажное, запретное, противно, но сладко. Так сладко, что хотелось выть. «Грязная! — думала она. — Ты грязная, мерзкая тварь! Зачем ты смотрела? Зачем?!» Но она хотела смотреть. Она хотела чувствовать это горячее, запретное тепло. И от этого её тошнило ещё сильнее. Устав, Зира сползла по стене на пол, обхватила колени руками и забилась в угол, трясясь от рыданий. Она не знала, сколько так просидела — минуту, час, вечность. Дверь её комнатки бесшумно открылась. На пороге стояла Олимпиада. Её чёрные волосы были растрёпаны, на губах играла лёгкая, довольная улыбка. Тонкий пеплос сполз с плеча, открывая бледную ключицу. Она была прекрасна, как богиня, явившаяся из сна — и так же ужасна. Она смотрела на Зиру сверху вниз, и в её глазах танцевал жёлтый огонь. — Ну что, Зира, — произнесла Олимпиада тихо, почти ласково. — Понравилось тебе? Зира открыла рот, но из горла вырвался только хрип. Она не могла вымолвить ни слова — только тряслась, как в лихорадке. Олимпиада улыбнулась шире. Она подошла, наклонилась, схватила Зиру за волосы и резко запрокинула её голову вверх. Зира вскрикнула — от боли, от страха. — Ты слишком много знаешь, — прошептала Олимпиада. — Ты знаешь мою тайну. Зира не могла дышать. Воздух застрял в горле, грудь сдавило. — Завтра утром, — сказала Олимпиада, и голос её стал будничным, словно она обсуждала погоду, — тебе вырежут язык. Ты больше никогда не скажешь ни слова. Зира закричала. Это был не крик — это был вой, рвущийся из самой глубины души. Она вцепилась пальцами в пол, царапая камни, и завыла — громко, отчаянно, безнадёжно. Она выла, как зверь, попавший в капкан, как птица, которой сломали крылья. Олимпиада стояла и смотрела на служанку с лёгкой улыбкой — почти сочувственной, почти материнской. — Тише, — прошептала она. — Тише, маленькая. Всё будет хорошо. Ты привыкнешь молчать. Без языка жить легче, поверь мне. Тебе не придётся оправдываться и не придётся лгать. Олимпиада остановилась в дверях, обернулась и посмотрела на Зиру, которая билась в истерике. В её взгляде не было жалости, лишь холодное, торжествующее спокойствие. — И перестань биться головой о стену, — бросила она через плечо. — Ты испортишь себе лицо, а мне нужна красивая немая служанка.