Как Найнмайса в Хром Хартс крестили

      Троекратный петушиный вскрик — казалось, еще чуть-чуть, и клюв вонзится прямо в затылок — заставил наконец приоткрыть глаза навстречу ярко палящему в створку окна солнцу. Вторя надрывным животным крикам, Сережа с явным усилием принял вертикальное положение и попытался сфокусировать взгляд. Соображать было трудно — в висках отчаянно гудело, веки щипало, а в зрачках застыла вполне уже привычная муть. Голова раскалывалась так, будто внутри нее всю ночь отжигал модный диджей. Все напоминало о вчерашней ночи, полной блеска софитов, убойных битов и потных незнакомых тел. Пытаясь восстановить зрение, он протер глаза и поморщился от боли, почувствовав постороннюю субстанцию на сетчатке. Руки, всегда ухоженные и увлажненные, оказались в смеси земли, сена и чего-то вязкого. Понюхав и облегченно вздохнув, что это хотя бы не навоз, он вытер глаза рубашкой — и замер, ощутив под пальцами не шелк, а грубую домотканую ткань. Пальцы судорожно ощупывали жесткую поверхность, пытаясь понять, где он и что происходит. Наконец, туман в голове рассеялся, и ничего не мешало осмотреться.       На нем была грязная холщовая рубаха с широким поясом, грубые суконные штаны, перевязанные жгутом, а на ногах — растоптанные лапти, надетые на обвитые льняными лоскутами лодыжки. Кожа, привыкшая к мягкому хлопку и дорогому итальянскому шелку, теперь раздраженно чесалась от каждой нитки. Никакой рубашки Yves Saint Laurent, штанов от Dries Van Noten, казаков Celine и всех цацок, которыми он так любил обвешиваться на каждое светское мероприятие. Даже трусы Calvin Klein куда-то делись — всю промежность теперь неприятно натирало жесткой тканью при каждом движении ватного тела в попытках подняться навстречу солнцу. Он попытался встать, но ноги заплетались, а лапти скользили по соломе, заставляя его хвататься за стены и материться сквозь зубы.       — Бляяя, че за хуйня… — продолжая осматривать новый аутфит, простонал Сережа. Голос звучал хрипло и сипло, будто он всю ночь орал на концерте. Карманов не было, как не было ни телефона, ни документов, ни сумочки. — Грабанули, что ли? Вот суки…       Он оглянулся по сторонам — и понял, что находится в какой-то старой избе, освещенной лишь светом из створок маленьких окон. Внутри — только стога сена, горы дров и деревянные загоны, предназначавшиеся для скота. Стены были сложены из почерневших от времени бревен, а в углах висела паутина, колышущаяся от сквозняка. Пахло соответствующе — ни один нишевый парфюм не смог бы повторить уникальную пирамиду из утренней свежести, древесных щепок, прокисшего молока и коровьего навоза. Смесь запахов ударила в нос с такой силой, что Сережа на секунду зажмурился, пытаясь не задохнуться. Вся обстановка явно не была похожа на декорации — слишком уж много в ней было аутентичных деталей. Каждая трещина в бревне, каждый стебель сена выглядели настоящими, живыми, будто существовали здесь веками. Вопросов в голове Сережи тоже было слишком много — и они уже явно не помещались.       — Бля меня че, ряльно накачали наркотой, грабанули и кинули в свинарник? Ебаааать — протянул он и снова осел на пол, обхватив руками голову, пытаясь отчаянно вспомнить вчерашнюю ночь. Пальцы вцепились в волосы, дергая их, будто это могло помочь вытащить из памяти хоть один внятный фрагмент. Ничего. Полный провал. Только смазанные вспышки света и чей-то смех, растворяющийся в тумане.       Ответом на, казалось бы, риторический вопрос, посланный во вселенную, стали треск двери и топот ног, раздавшийся в дверном проеме. Сердце Сережи забилось сильнее, а тело инстинктивно сжалось в комок. Он зажмурил глаза, ожидая худшего — маньяка-извращенца или, еще ужаснее, чеченцев, посланных по его душу. В голове молнией пронеслись картинки из будущего извинительного видео: он, в этой дурацкой одежде, на коленях, просящий прощения за все грехи, которые ему припомнили в интернете. А усиливающаяся с каждым шагом в его сторону тахикардия начала отдавать в уши и тело, пробравшее дрожью. Каждый шаг эхом отдавался в его висках, пульс стучал где-то в горле, мешая дышать. Казалось, что время остановилось в тягучем ожидании, пока его головы не коснулась рука, заставившая поднять взгляд.       — Сережа! — на него смотрело морщинистое лицо старика с черными пятнами от копоти на щеках и взъерошенными седыми волосами. Глаза старика — выцветшие, но цепкие — внимательно изучали Сережу, будто пытались понять, что с ним не так. — Что ж ты все дрыхнешь, поганец?       — АААААААА! — заорал Сережа, и в крике смешались ужас и истерика. Спешно отбрыкиваясь от старика, он прятался за дверью одного из загонов. Ноги скользили по соломе, руки тряслись, а сердце готово было выпрыгнуть из груди.       — Ополоумел, что ли? Чего орешь, окаянный? — старик лишь последовал за ним и встал у дверцы, отчаянно затворенной дрожащими руками.       Увидев в руках старика огромную кочергу, Сережа заорал повторно и взмолился его не трогать. Ржавый металл поблескивал в тусклом свете — и Сережа уже мысленно попрощался с жизнью, представляя, как этот старый дед сейчас размажет его по стенке.       — Пожалуйста, я все сделаю, что хотите, только не убивайте, умоляю… — голос сорвался на хриплый шепот, губы задрожали, а в глазах предательски защипало, собираясь влагой. Он вжался спиной в доски загона, готовый в любой момент закрыться руками, если старик замахнется.       — Что ж я тебе убивать-то буду? Враг я тебе, что ли? — старик дернул дверцу на себя, но хватка по другую сторону все еще была сильной. Сережа вцепился в доски так, что костяшки пальцев побелели. — Бабка ж и так сказала тебя не трогать, раз расшибся ты вчера. Я и дрова в барский дом сам отнес, а ты что тут устроил? Уж и отца не узнаешь?       Такой объем новой и крайне шокирующей своей сюрреалистичностью информации обрушился на него, как удар под дых. Сережа моргнул. Раз. Два. Слова старика повисли в воздухе, не находя места в голове. Отец? Это было настолько абсурдно, что мозг просто отказался цепляться за них, отшвырнув куда-то на периферию сознания. Он перестал сжимать дверцу, пальцы разжались сами собой, и он сделал шаг вперед, покачиваясь, будто земля уходила из-под ног. Секунду он просто смотрел на старика, силясь найти в его морщинистом лице хоть что-то знакомое. Ничего. Чужое, старое, пропахшее дымом лицо человека, которого он видел впервые. Тишина затянулась на пару ударов сердца — и Сережа выдохнул, переходя от страха к глухому раздражению.       — Дед, ты че, бля, какой отец? Ты ваще выкупаешь, кто я? — голос сорвался на фальцет, он выбросил вперед татуированные руки, ткнув пальцем в 9M на кисти. — Найнмайс, шаришь, не? — рука дергалась, пальцы дрожали, а черная краска на бледной коже выглядела дико и неуместно на фоне лаптей и холщовой рубахи.       — Ох, милок, сильно же ты головой прибился вчера, совсем ошалел, — начал причитать старик и хотел уже коснуться лба Сережи, как тот снова быстро отпрянул. Ладонь старика — мозолистая, с черными въевшимися в кожу бороздами — застыла в воздухе, так и не коснувшись его.       — Слыш, дедуль, я ваще не выкупаю, что тут делается. Меня типа грабанули и сюда швырнули. Дай позвонить — и я съебусь, ок? — Сережа говорил быстро, сбивчиво, почти не дыша между словами, будто от скорости его речи зависела жизнь.       — Вот вроде по-русски говоришь, да ни черта не понятно. Звонить — так звонарь уж три часа как отзвонил, — протянул дед, жалостливо смотря на Сережу. В его взгляде смешались растерянность и сострадание, будто он смотрел на безумного или тяжело больного.       Сережа на мгновение замер, вглядываясь в старика уже по-новому — не как в угрозу, а как в экспонат. Бесполезно. Этот дед живет в своем мире, где нет мобильных телефонов, нет Найнмайса, есть только Сережка-поганец и какой-то звонарь. Объяснять что-то этому человеку — все равно что читать рэп корове. Только время терять.       — Ай, блять, похуй, — махнул тот и рванул из избы. Он толкнул дверь так сильно, что она ударилась о стену, и вылетел наружу, споткнувшись о порог. Надо найти нормальных людей. Срочно. Ловить таксу и съебываться отсюда, пока кто-то не сфоткал его в этом ужасе. Мысль о том, что его, Найнмайса, могут заметить в таком виде, казалась сейчас страшнее любых угроз. За такое фото админы некоторых пабликов отдали бы почку.       Однако вылетев за порог, он увидел лишь песчаную дорогу, такие же деревянные дома, хлева и одетых в точно такие же лохмотья людей. Солнце стояло высоко, слепило глаза — и в его свете деревня казалась еще более убогой и забытой богом. Никаких вышек сотовой связи, никаких машин, никаких признаков цивилизации на горизонте.       — Бля, че, в деревне все еще так ходят, что ли… — нахмурился он, ошеломленно осматриваясь. Взгляд метался от одного деревянного сруба к другому, выискивая хоть что-то знакомое — вывеску, провода, самокат, асфальт. Бесполезно. Ни одного намека на современность.       Заприметив во дворе соседнего дома напротив какую-то бабку, он направился к ней, при каждом шаге возмущаясь неудобством соломенной обуви. Лапти хлюпали и скользили, а жгуты впивались в ноги так, что Сережа уже начинал хромать.       — Здорово, бабуль, а телефончик не одолжите? Мне буквально на пару минут позвонить и все, — облокотившись через деревянную калитку, сказал он. Он оперся на перекладину, тяжело дыша, и вытер пот со лба рукавом — рукав оставил на коже грязный развод.       — Ой, Сереженька, здравствуй. Чего тебе еще раз, голубчик? Кувшинчик? — прохрипела она, отвлекаясь от грядок и подходя ближе. — Так я же вчера Агафье молока передавала? Авось вылакал уже все? Она смотрела на него с искренней теплотой, но в глазах мелькала легкая тревога от его взъерошенного вида.       — Бля, да телефон мне надо. Те-ле-фон, — отчеканил он, тыкая пальцем по калитке на каждый слог. — Стоп, а вы меня откуда ваще знаете? — Он впился взглядом в ее лицо, пытаясь найти подвох, но бабка выглядела абсолютно невинно.       — Ох, Сереж, ты не пугай уж меня. Шестнадцатый год уж тут живешь, за молоком приходишь, — охнула бабка. Она покачала головой, поправила платок и вздохнула, взявшись за грудь.       — Да че за бред… — скорее уже себе под нос прошептал Сережа и бросился к другим людям в поисках телефона.       Он рванул дальше по улице, расталкивая прохожих и оставляя за собой шлейф отборных ругательств. Но все ответы были примерно одинаковые. Его знали все. Только вот не как Найнмайса, а как Сережку, сына Порфирия. По словам местных, он вырос в этой глуши, уже шестнадцать лет как колет дрова, таскает воду и кормит скотину. Мужики кивали ему как своему, бабки крестили и желали здоровья, будто он тут и правда свой в доску. Сережа чувствовал, как реальность начинает расползаться по швам.       — Это че, пранк какой-то? — рассуждал он, пока бегал от избы к избе. Легкие горели, пот заливал глаза, волосы слиплись и торчали в разные стороны. Дыхание сбилось, рубаха растрепалась, а штаны, явно большие для его тощей задницы, уже были готовы принять свое типичное положение. Правда при отсутствии трусов это было бы уж слишком неприлично, учитывая то, что за его забегом наблюдало уже несколько десятков шокированных глаз. Он то и дело хватался за пояс, пытаясь удержать непослушные штаны, но те предательски сползали при каждом шаге.       Он оглядел место еще раз. Глухая деревня, полное отсутствие технологий, странная речь, дурацкая одежда. Все выглядело слишком реально и нереально одновременно. Если бы это был пранк, он бы, во-первых, уже закончился, во-вторых, был бы более очевидным. Камеры бы торчали из каждой щели, операторы бы прятались за углами. А тут… тишина. Только ветер, курицы и этот удушливый запах навоза. Все как настоящее. Люди просто живут… как в старину…       — Че за Древняя Русь, епта… — прошептал он, как неожиданно в голову пришла идея. Он остановился посреди дороги, раскинув руки в стороны, и глубоко вздохнул, готовясь задать вопрос, который мог помочь разрушить этот кошмар.       — Эй, люди! А какой сейчас год? — закричал он на всю улицу, стоя посередине дороги и оглядываясь по сторонам, встречаясь взглядом с испуганными прохожими. Голос разнесся по всей деревне, эхом отражаясь от деревянных стен и заставляя людей оборачиваться.       — Так 1854, Сереж, — отозвалось из-за угла.       Сережа замер. А потом засмеялся. Смех вырывался из груди судорожными, неестественными всхлипами, глаза широко раскрылись и блестели от слез, но в них не было веселья — только паника, набирающая обороты.       — Бля, ну это точно бэд-трип какой-то… или я сплю. Он опустился на колени прямо в грязь, обхватил голову руками и замер, не в силах больше двигаться и думать. Сознание лихорадочно цеплялось за последнюю соломинку: это сон. Просто очень реалистичный сон. Сейчас он проснется в своей кровати, в своей Москве, с какой-нибудь моделью под боком…Сейчас.       Но мысль, пришедшая внезапно, была жестокой, но действенной: чтобы очнуться, нужно сделать себе достаточно больно. Сережа зажмурился и изо всех сил вцепился в предплечье. Под пальцами вздулся багровый след, но ничто не дрогнуло — петух надрывался в том же ритме, а на ногах по-прежнему болтались грязные лапти.       — Да твою ж мать, — выдавил он и обрушил кулаки на собственную грудь — сначала вполсилы, затем со все большим остервенением. Глухие удары оставляли на бледной коже розовые пятна. Переметнувшись к лицу, он наградил себя хлесткими пощечинами — одна за другой, резче, злее. Щеки полыхали, в ушах звенело, а перед глазами начинали плыть алые круги. Сережа засмеялся снова. Смех вырывался судорожными, истеричными всхлипами, граничащими с безумием. Стоя на коленях посреди грязной улицы, он бил себя по лицу и хохотал, как ненормальный. Прохожие шарахались, крестились и шептались за спиной. Кто-то из бабок уже побежал за Порфирием.       — Недостаточно, блять, — прохрипел Сережа, размазывая по щекам слезы пополам с грязью. — Не-до-ста-точ-но.       Он уже занес было руку для новой оплеухи, как чья-то жесткая, мозолистая ладонь перехватила его запястье и рывком поставила на ноги.       — Очумел совсем, олух? — в голосе Порфирия клокотали злость с примесью страха. — Люди-то глядят! Ишь, балаган устроил! Старик потащил его обратно к избе, не давая вырваться. Сережа не сопротивлялся — выдохся. Он лишь пятился, спотыкаясь о лапти, и бессмысленно таращился себе под ноги. Внутри него что-то оборвалось. Бесполезно.       В избе его встретила бабка. Агафья, как он позже узнал. Она оказалась маленькой, кругленькой старушкой с добрыми, но цепкими глазами, которые, казалось, видели тебя насквозь, и руками, вечно пахнущими травами, печью и чем-то теплым, домашним. Она всплеснула руками, едва увидев его в дверях вместе с Порфирием.       — Ох, Господи, Сереженька! Ишь, бледный-то, лица вовсе нет! Порфирий, чё ж ты его не укутал? Весь ходуном ходит!       Сухие, шершавые, в трещинках бабкины ладони ощупали его плечи, голову, тронули щеку. Она кудахтала над ним, как наседка, причитая про ветер, про разиню Порфирия, который вечно недоглядит, и про то, как еще вчера говорила — Сережке надобно в избе сидеть, а не по деревне шастать.       — Пойдем, пойдем, милок, приляг, — она осторожно взяла его под руку и повела вглубь избы, к дальней стене. Там лежала грубо сколоченная лежанка, устланная ворохом сухой соломы и поверх — овчиной, старой, но удивительно мягкой и теплой. Агафья подтолкнула его, и Сережа, не сопротивляясь, рухнул на эту импровизированную постель. Тело тут же ощутило, как солома колется сквозь ткань рубахи, но овчина пахла так уютно — животным теплом, сухой шерстью, чем-то древним и спокойным.       — Ну-ну, лежи, — бабка суетилась рядом, поправляя под головой тряпичный валик. — Порфирий, воды грей! Сереженька, не ворочайся, сейчас я тебя выхожу.       Она исчезла на мгновение и вернулась с деревянной плошкой, из которой валил пар. Сережа зажмурился, когда она опустила ему на лоб что-то мокрое и горячее. Ткань — холщовая, грубая — пахла так, как не пахло ничего в его жизни. Свежо, горько-сладко, с нотками мяты, полыни, и еще чем-то терпким, хвойным. Он глубоко вдохнул, и голова перестала гудеть. Воздух в избе теперь казался наполненным этим чудным ароматом. Агафья уселась рядом и принялась гладить по голове. Рука была мягкой, но шершавой, с въевшимся запахом золы и трав.       — Лежи, лежи, Сереженька, — приговаривала она. — Отлежишься, все пройдет. Ушиб ты голову-то сильно, сердешный мой.       — Где я? - голос сорвался на больной шепот. — Вы кто вообще?       — Ох, милок, — бабка вздохнула, не переставая гладить. — Агафья я. Мы с Порфирием — родители твои. Подобрали тебя заплутавшим, совсем мальца, девяти лет от роду. Вот и вырос ты у нас, хозяйствуешь. А давеча вчера упал с дерева — дрова рубил, видно, неловко ступил. Ушибся сильно, и память тебе отшибло.       Сережа уставился в потолок, где по почерневшим балкам ползал паук, и силился переварить. Шестнадцать лет. Он живет здесь шестнадцать лет. А как же Москва? Концерты? Клубы? Телки? Тусовки? Неужели это все было сном? Но как? Он же помнил все до мельчайших подробностей: от запаха своего дорогого парфюма до каждого бита своих треков. Он перевел взгляд на руки. Татуировки. Они здесь. Настоящие. Пальцы дернулись к кисти, где чернела 9M. Он потер ее ногтем, будто пытаясь стереть, но краска въелась глубоко, как и надо.       — Бабуль, — сказал он, — а что ты видишь у меня на руках?       Агафья наклонилась, щуря подслеповатые глаза, и провела сухой морщинистой ладонью по его предплечью.       — Так ничего, Сереженька. Кожа белая-белая, как парное молоко. На руках ничего нет.       Сережа накрыло. Он застонал - глухо, протяжно. Это не сон. Не может сон быть таким долгим, таким реальным, таким... вонючим. Он закрыл глаза, проваливаясь в темноту, и последнее, что услышал, был голос Агафьи:       — Спи, милый, легче будет.       Разбудил его шорох и лязг где-то над ухом. Порфирий сидел на скамейке у двери, нахмурившись, и что-то ковырял в руках. Лапти. Его лапти. Старик аккуратно переплетал лыко, подтягивал жгуты, бормоча под нос что-то недовольное. Рядом, шаркая по дощатому полу веником, сновала Агафья. Подметала. Буднично, привычно, как делала это, наверное, последние лет сорок.       — Проснулся? — она обернулась, заметив его открытые глаза. — Легче ли тебе, Сережа?       Сережа медленно сел. Голова уже не гудела, только слегка покалывало в висках. Он обвел взглядом избу. Все то же самое: бревенчатые стены, солома, запах деревни. Это точно не сон. Он потер лицо ладонями и замер. Не может быть сна во сне. Это же не «Начало», блять. Но тогда где его реальная жизнь? Память издевалась над ним — она была слишком четкой, слишком настоящей, чтобы оказаться вымыслом. А эта изба… она была еще более настоящей. И от этого контраста хотелось выть.       Живот скрутило. Урчало так, будто там внутри завелся дикий зверь и скреб стенки желудка в попытках вырваться.       — Есть будешь? — Агафья уже стояла с миской в руках, не спрашивая, а утверждая. Сережа посмотрел на миску — и его чуть не вывернуло. Каша. Серая, комковатая, жидкая, с запахом, отдаленно напоминающим молоко и что-то подгоревшее. Он не ел такую еду лет двадцать. Последний раз — у своей же бабушки, когда ему было лет пять.       — Я не хочу, — выдавил он, но живот предательски заурчал снова.       Агафья сунула миску в его руки.       — Ешь, говорю. Силы нужны.       Сережа сглотнул, закрыл глаза и отправил ложку в рот. Тошнота подкатила к горлу. Каша оказалась пресной, склизкой, с комками, которые невозможно проглотить. Он проглотил, чувствуя, как ее тянет обратно, и быстро закинул вторую ложку, чтобы перебить вкус. Желудок отчаянно протестовал, но есть приходилось. Каждый глоток был маленькой победой над собой — и маленьким поражением.       — Сережа, — голос Порфирия отвлек его от жевания. — Надо дрова в избу принести. За навесом уже готовы.       Сережа поднял глаза на старика. Мозолистые руки, тяжелый взгляд, и та самая кочерга в углу — все это вызывало в груди холодный спазм. С Агафьей было по-другому: ее причитания, ее мягкие шершавые ладони, ее запах трав — в ней он инстинктивно чуял защиту, но Порфирий… с этим дедом все было иначе. Он смотрел жестко, говорил отрывисто, приказывал. И Сережа не понимал, что этот человек сделает, если ослушаться. Проверять не хотелось. Он кивнул, не говоря ни слова, и вышел, даже не озаботившись надеть лапти. Почему-то он вдруг остро ощутил смирение своего положения — но не спокойное, а надломленное, опустошающее. И где-то глубоко внутри — трусливое. Он просто уже не хотел проверять границы дозволенного в этом мире, где у него не было ни прав, ни связей, ни даже нормальной обуви.       Свежий воздух ударил в лицо, чуть проясняя мысли. Он обошел избу, пытаясь сообразить, где этот чертов навес, и тут встретился взглядом с девушкой. Она стояла у соседней калитки. Лет двадцать, не больше. Светлые волосы заплетены в тугую косу, глаза — большие, ясные, серые. Красивая, блять. По-настоящему красивая, без пластика и тонн штукатурки. Но лицо было грустным, будто она всю ночь не спала или о чем-то тяжелом думала.       Сережа попытался улыбнуться и неловко помахал:       — Привет.       Девушка вздрогнула. Глаза расширились, в них мелькнул ужас — и Сережа только сейчас осознал, как, должно быть, выглядит со стороны: лицо, опухшее от пощечин, со следами грязи и запекшейся крови на разбитых губах, волосы спутаны и торчат в разные стороны, одежда изодрана после беготни по деревне. Он был похож на бомжа — или на того, кто только что сбежал из психушки. Она попятилась и скрылась за дверью, с силой захлопнув ее. Сережа опустил руку. Он почувствовал, как внутри закипает что-то горячее — стыд пополам с паникой. Он опустил руку и раздраженно дернул плечом. Вот и все. Уже даже тут умудрился всех телок распугать. Но главное — он понял, что не знает, как выглядит. Ни одного зеркала в избе. Ни куска стекла, ни даже мутной поверхности. А ему, человеку, который тратил часы на свой образ, было жизненно необходимо увидеть свое лицо. Просто чтобы убедиться, что он все еще существует. Что он все еще он.       Через полчаса, когда дрова были свалены у печи, а руки покрылись грязью и занозами, он вывалился обратно на улицу и плюхнулся на лавку у дома. Руки саднили, в пальцы въелась грязь, но мысли все еще крутились вокруг одного: зеркало. Ему нужно зеркало. Где здесь можно найти нормальное стекло? Но в крестьянских избах, как он теперь понимал, стекла были мутными, пузырчатыми, в них ничего не разглядишь. Только размытые, искаженные силуэты. Бесполезно. Ему нужно настоящее зеркало. Или хотя бы чистая вода. Но пока — только грязь, солома и этот проклятый запах навоза.       Хотелось курить. Жестко, до дрожи в пальцах. Он похлопал по груди, по карманам. Точно — ни о каких сигаретах не могло быть и речи. Бесполезно. Взгляд упал на стебли какой-то травы, растущей прямо у забора. Высокий, сухой стебель с метелкой на конце — Сережа не знал, как это называется, но дернул один, сорвал и сунул в рот. Жевать. Хотя бы что-то. Стебель оказался жестким и волокнистым, с горьковатым, терпким привкусом, который оставлял на языке неприятное послевкусие. Но он жевал, механически, глядя в одну точку, ни о чем не думая. Жевал, потому что надо было чем-то занять рот, чтобы не закричать от вновь подступающей паники.       Тишину разорвал стук копыт. Звонкий, дробный, нарастающий — и к нему присоединился скрип колес, тяжелый, протяжный, какой бывает только у старых телег. Но это была не телега. Он поднял голову. По дороге, поднимая облака пыли, пронеслась повозка. Черная, лакированная, поблескивающая на солнце, с красивыми ухоженными лошадьми — вороными, с лоснящимися боками, гордо вскинутыми головами и серебряной сбруей, позвякивающей при каждом шаге. Не то что крестьянские клячи, тащившие телеги с навозом. Из домов как по команде начали вываливаться люди — бабы махали платочками, мужики поправляли рубахи и снимали шапки, все смотрели вслед повозке, и в воздухе повисло то самое предвкушение праздника, какое бывает только в маленьких деревнях, когда случается что-то помимо трудовых будней.       Сережа нахмурился:       — Че за дела?       Из избы вышли Агафья и Порфирий. Старик глянул на дорогу и одобрительно хмыкнул.       — Сын помещичий приехал. Барин молодой. Поди на площадь погляди, коль охота есть.       Сережа хмыкнул — ебать, развлечения в деревне. Повозка проехала. Но ноги уже сами несли его за толпой. Наверное, от безделья. Или от любопытства. А может, просто от отчаяния — когда реальность настолько чужда, любое движение, любое событие кажется спасательным кругом. Он шел вместе со всеми, пихаясь локтями и переругиваясь с мужиками, которые теперь его сторонились. Вскоре толпа остановилась перед барским домом.       Особняк, блять. Если это можно назвать особняком. Двухэтажный, беленый, с колоннами у входа — правда, уже потрескавшимися, с осыпавшейся штукатуркой и пятнами сырости у фундамента. Большие окна с резными ставнями, которые сейчас были распахнуты настежь, впуская свет и воздух, а стекла отражали солнце так, что слепили глаза. Крыльцо, высокое, широкое, с перилами, которые когда-то были резными, но теперь стерлись от времени и тысяч рук, державшихся за них. Ощущение роскоши, но с налетом провинциальной запущенности. Не Эрмитаж, конечно, но для деревни — прям дворец. У дома пахло свежей краской и чем-то цветочным, сладким, перебивающим привычную вонь навоза и прелой соломы.       Толпа расступилась, давая дорогу повозке. Та остановилась у крыльца. Из дома, грузно переваливаясь, вышла женщина. Платье — темное, тяжелое, с высоким воротником и широкими юбками — сидело на ней как броня. Тучная, дородная, с лицом, привыкшим повелевать. Помещица, мать. Она окинула толпу ледяным взглядом, не задерживаясь ни на одном лице, будто все они были не людьми, а частью пейзажа — изгородями, деревьями, домашним скотом. Она стояла на крыльце, скрестив руки на груди, и смотрела на повозку с холодным достоинством.       Из повозки показался молодой человек. Сереже было плохо видно из-за спин впереди стоящих, но он разглядел силуэт. Высокий. Статный. Плечи — широкие, осанка — идеальная, движения — отточенные, без суеты. Костюм темный, явно дорогой. Ткань переливалась на солнце, отражая свет, а воротник сюртука был накрахмален до такой степени, что казался картонным. В цилиндре — ну ебать, стиляга. Мужчина легко спрыгнул на землю, поправил сюртук и подошел к женщине. Он грациозно снял шляпу, чуть склонив голову, — жест, полный уважения, но без тени подобострастия, — поклонился, поцеловал маменькину руку. Женщина чуть заметно кивнула, и он распрямился, оборачиваясь к толпе, приветственно поднимая руку.       И в этот момент Сережа увидел его лицо. Увидел, как солнечный свет упал на скулы, на острый подбородок, на знакомые до боли глаза — дерзкие, насмешливые, с той самой искоркой. Те же черты. Та же улыбка — чуть кривоватая, чуть надменная.       Сережа замер. Сердце пропустило удар. Это был пиздец. Самый настоящий, абсолютный, беспросветный пиздец. Он открыл было рот, но из горла вырвался только хриплый, сдавленный шепот:       — Ахуеть. Дима, блять, Ицков. Собственной персоной.