Мятно‐апельсиновый Романс

ДИСКЛЕЙМЕР: так как эта работы была написана на конкурс с чётким ограничением: "без психических расстройств и подобных штук", как автор хочу предупредить, что роль "внутреннего собеседника" – НЕ играет шизофрения или какое-то расстройство личности! это лишь олицетворение внутреннего голоса, перенос опыта автора с самокритикой на личность персонажа.

****

— I can feel when you're next to me 느껴 강렬한 Energy [Я чувствую, когда ты рядом, чувствую энергию между нами.] © TWICE — LIKE IT LIKE IT

****

Одиночество — не всегда равно грусть, физическое или моральное опустошение. Иногда это лишь один из способов сепарации от назойливых знакомств и лишних диалогов, способность уделить момент только себе, сконцентрироваться на своём внутреннем ощущении и превосходстве. Иногда это возможность забыть о душной апатии и до невозможества нудной теории, как жить жизнь — просто разобраться в себе и не отвлекаться на лишние слова, слушать ритм сердца и чувствовать приятное тепло в груди. Бывает, что кто-то лезет на стены от этого чувства, ощущает, что личное пространство стало слишком интимным. Оно обретает запах неловкости перед своим телом, голосом, отражением. Нежно касается кожи, оставляя на ней свежее дыхание душистой, ранней весны, будоражит табуны мурашек. Голова пуста, а мысли крутятся на одной ноте, как та заядлая мелодия очередного тиктока. Кто-то, в такой, казалось бы, пустой момент старается по максимуму проникнуться общением и уйти, спрятаться от собственного внутреннего собеседника, что сводит с ума похуже действующей на мозг бумажки со счётом за воду, расшевелить социальный настрой и расширить кругозор. А кто-то легко находит в этом молчании единый язык с собой, распыляет как пыльцу особый шарм, слышит собственный крик, не сдавленный и пугливый, а свободный и громкий, заявляющий сам по себе — «Я свободен, и мне нравится это». Он упорно старается разобраться со всем накопившемся в голове мусором, выбросить всё так непринуждённо и просто, будто это не воспоминания с выпускного класса, где произошло самое позорное событие за всю жизнь, а простая бумажка с неудавшимся скетчем, которую не жалко промять ботинком в асфальт, или отдать прохожему, чтобы даже тот узнал, какая ты бездарность в этих маленьких, юродивых рисунках. И ведь иногда посмотришь на тот самый кривой, неумелый совместить ровные линии и поток мотивации рисуночек, и видишь в нём что-то, что наблюдаешь предельно близко, слышишь, чувствуешь вкус и не можешь отказаться от этого коктейля, холодящего горло. Уж очень он свеж и сладок — хрустальная ваза, выведенная грязным серым карандашом, держит в себе букет спелых, ярких роз. Почему таких? Да потому что пришёл самый сезон, когда с приятных на слух мест ввозят столь прекрасные цветы. Вокруг них разложились апельсины, удивляющие своей реалистичностью — даже в объёме 3D и сером оттенке они сияют романтикой и отдают кислинкой, которая отлично гармонирует со свежими травами. Миён последний раз взглянула на тот самый скетч, который она когда-то, полгода назад рисовала от скуки в метро, возвращаясь со смены в кофейне поздно вечером, во время, когда в голове остались крутиться лишь рецепт апельсинового фреша, а в носу застыл аромат базилика. Она в спешке вышла из поезда и сунула его в сумку, и достала только сейчас, четырнадцатого февраля, в два часа дня, когда над головой слышна слабая капель, а под ногами хрустит пролежавший снег. В этот момент она решила сделать то, что никогда бы не сделала без предлога или опьянения, без глупого задания или проигрыша. Её пальцы тяжело легли на предплечье мужчины, неспеша проходящего порознь ей. — Мужчина, стойте. — голова молодого человека повернулась в её сторону, — Вас интересует творчество уставшего баристы прямиком из осени? — спросила она прямо, нелепо формулируя предложение, уже приготовившись как минимум к жёсткому посылу на все четыре стороны. Глубокие карие радушки светились из под бодрых век, брови поднялись вместе с тоном. — Что, простите? — выразил он на лице и в интонации полное непонимание. Миён не стала тянуть кота за неприличное место. Мужчина тут же остался позади неё, бросая удивлённый взгляд ей в след, и сжимая в руках маленький листочек, чуть не улетевший с ладони. Прохладный февраль как обычно сиял перламутром залежавшегося снега вдоль широких улиц и узких переулков, огромные сосульки, не местясь на крыше, вальяжно свисали с козырьков всего, что склонялось вниз, грозились упасть рядом с головой в самый неподходящий момент. Солнце отражалось миллионами ярких вспышек на снегу, а они то и дело мелькали в глазах, заставляя веки бесконечно напрягаться и скрывать светлые глаза от ослепления. Миён шла, куда глаза глядели — мимо маленьких семейных пекарен, кондитерских с яркими вывесками, оповещающих прохожих о скидках в честь романтичной даты. Кофеен, что отличались от всей этой цветной суеты сдержанными оттенками и лёгкой музыкой, которая прорывалась меж дверей вместе с силуэтами и очередными счастливыми лицами. Она с облегчением вдыхала воздух, пропитанный весной в феврале, духом листвы в марте, атмосферой ожидания нового в июле. Впереди её ждало многое, что обещало завалить делами и не дать продыху в свободную минуту — однако Миён существовала в этом хаосе с несвойственной и непривычной лёгкостью, будто отпустив тяжёлые пакеты с рук, и выгнав все нервные мысли из головы. Она надеялась на лучшее: на повышение зарплаты в праздник, на попадание графика выходных в планы, в конце концов на то, что сможет как можно скорее снять с себя этот душный кардиган и отвязать цепочки с шеи. Они были надеты для красоты, но в итоге растёрли на шее яркую цветочную лозу, сияющую раздражением на бледной коже. Приходилось меститься и пробегать между прохожих, ведь узкая улица Хэнбок, на окраине Сеула больше напоминала Парижскую подворотню, чем улицу мегаполиса. По ней с сопутником приходилось идти чуть ли не за руку, как неразлучные пингвины, до того момента, пока снова не сможете вдохнуть полной грудью и отлипнуть друг от друга. Толстый каблук чуть проскальзывал по придавленной поверхности, покрытой тонким льдом после оттепели. Глаза бегали по всему вокруг, выискивая ближайшее заведение, где можно было отогреться и, хотя-бы, выпить кофе. Вдруг, вдали улочки Миён приметила маленький островок нежности — яркое пятно на винтажном, старом доме, но место это выглядело нечто иначе, чем окружащее её пространство; Крупная вывеска с названием притягивала — "Кафе‐цветочный «Sweet Spring»". Розовые цвета, перекрываемые яркими фигурами из снега и табличек с меню. На каждой были милейшие розы, тюльпаны и пионы, а также приемлемые цены, которые и подкупили Миён зайти. Она и раньше проходила тут. На этой улице её работа — небольшая кофейня на углу. Но сколько она не проходила там, никогда не замечала эту неоновую инсталляцию. Это кафе появилось будто только сегодня, специально в такое время, когда к ней даже никто не приближался. Это вдвойне усилило интерес зайти. Внутри заведение было уютным, но без единой души. В левой стороне зала стоит высокая стойка, облепленная милыми наклейками, увешенная разными игрушками — та, у которой, судя по всему, можно заказать себе поесть. Однако правая сторона помещения заставила Миён вплотную прилипнуть глазами к хозяйке места. В ослепляющей гуще лепестков и горшков с комнатными растениями, большими вазами с около полусотней цветов в каждой, так и казались нарисованными. Их хозяйка стояла за похожей стойкой, и совсем неподалёку обрезала стебли у будущего алого букета, умело смешивая в нём мастерство и долю искусства, словно художница она выводила рисунок из даней природы, неповторимый, особенный. — Красиво у вас тут, — вылетели из рта Миён слова сами по себе. Она стала сворачивать шею в попытках охватить весь интерьер взглядом, пока девушка за стойкой не заговорила в ответ. — Спасибо большое. Я хозяйка этого кафе. — откликнулись она и улыбнулась, так по-хозяйски тепло. Она словно удивлялась Миён, что глядела на неё и окружающую обстановку так, будто никогда не видела цветов или десертов. — Не против ли гигиены цветы рядом с едой? — вернувшись взглядом к ней, спросила Миён. — Всё герметично, я регулярно мою руки, и слежу, чтобы цветы всегда стояли отдельно. — пояснила она, ненадолго отложив цветочную композицию. — Хотите чего-нибудь? Миён оглянулась вновь, уже на стеллаж с десертами. — Да, будьте добры, тот кошачий пудинг и клубничный латте, пожалуйста. — Хорошо, минутку. — девушка ушла в комнатку вглуби помещения, стягивая с рук перчатки. Вскоре она вернулась и встала у кофемашины, чётко выполняя махинации, будто вовсе не флорист, и не бариста, а что-то между. Это заставило Миён безустанно смотреть на её движения, мимику, изредка высовывавшийся между губ кончик языка от напряжения, розовые костяшки изящных запястий. Она взяла из холодильника розовый пудинг под куполом в виде котика, поставив его с кофе на стойку у аппарата оплаты. — Можете присесть там, приятного аппетита. Хозяйка вновь убежала к цветам и продолжила заниматься уже другой композицией. В ход пошли яркие, как летнее солнце тюльпаны и сочные стебельки зелени. Мелкие бутоны переплетались с пушистыми розовыми хризантемами, не оставляя их как массовку, а заставляя сиять вместе. Аккуратные колосья розмарина разнесли свежий, немного хвойный аромат по всему помещению, когда девушка вынесла небольшую вазу из холодильной комнаты. Миён ела с некой задумчивостью, предусмотрительностью, фокусом будто не на том. Она пыталась распробовать блюдо, заставить сладкое желе таять на языке, но не могла противится постоянному рефлексу повернуть голову, взявшемуся из ниоткуда. Она, не скрывая взгляда наблюдала, даже изучала главный объект её посиделок. Вечный приток различных ароматов постоянно тянул обернуться, испытать напряжение и расслабление, заметить, что та, что пахнет похоже, ещё не закончила с букетом. Миён пыталась сосредоточиться на еде и согнать дрожь с рук, поскорее переключиться на пряный запах корицы и спелый вкус клубники, но с каждой секундой наивного возвращения к одному и тому же, она поняла, что не может думать только о розах и вкусе латте. Её доводы крутились вокруг фигуры, что состояла из тех приятных запахов, цветов и кисловатых трав. Миён не понимала, что тревожит её больше — дух, нагло кружащий над её потешным эгом, или то магическое тепло, которое она испывает, сидя рядом с зоной цветов, даже не отпив кофе? — Маловато у вас тут посетителей, — задумчиво сказала Миён, помешивая латте. Она искренне не понимала своей навязчивой попытки завести беседу, но чувствовала, что это сможет облегчить томное существование в мягких стенах. — Уже стабильно, — словно не проговорив кусок предложения, кивнула флорист. — Ведь именно так я могу найти к каждому гостю особенный подход. Миён в этот момент пробрала дрожь. Не такая, которая обычно напоминает о холоде, голоде или неприятном триггере, а та, что окутывает приятным жаром. Она почувствовала, как щёки начинают гореть. Хоть и в этой фразе не прозвучало что-то смущающее, кончики её пальцев пропустили пот, сердце тяжело и аритмично застучало, а дыхание сбилось. Через несколько секунд Миён протяжно вдохнула, тихо, незаметно. Повернув лицо к окну, дабы лишний раз не показывать своей чувствительности к подобным диалогам, она попыталась скрыться от собственного отражения. Её голове настигло навязчивое чувство, что собеседник, обычно такой понимающий и спокойный, не имеющий тела и лика, стал будто диким зверем, сходящим с ума от притока крови к сердцу. Он обретал невидимую, но ощутимую власть — водить воздушные порывы по ногам, фантомно касаться плеч, томно шептать на ухо что-то, что, думал, может соблазнить. Адекватному диалогу и гармонии с самим собой быстро пришёл конец. Так называемому "собеседнику" окончательно снесло крышу. Монолог, наполненный пониманием самого себя и своих чувств теперь был каторгой и моральным насилием, пытающимся возвести число в степень, теорию во что-то глобальное, превратить мысли в действия. Миён душила неопределённость. Когда, черт возьми, она стала такой восприимчивой, когда её диалог стал криком, а жажда чувств — вниманием к мелочам? Она успешно скрывала это даже от самой себя, называла это "Гармонией", но по факту лишь пыталась запутать себя, выдать желаемое за действительное. Бесконечные попытки начать снова дышать равномерно лишь больше напрягали Миён. Они не давали нормально вкусить приторный, чуть с кислинкой пудинг, позволяли лишь безжалостно раскусить желе, убив все эмоции, расмазав по палитре краски, тем самым смешать их в единое, уродливое и тёмное пятно. Руки покрыло ветками шиповника, будто тот самый "внутренний собеседник" начинал жестоко разрывать кожу, жечь, как крапива, слишком надоедать. — "Да что‐ж ты будешь делать, несчастное создание старой меня," — прокрутилось в голове девушки. Последний крупный кусок пудинга проскользил в горло как на соревнование, девушка уже не могла ощущать все прекрасы этого состояния на себе, она хотела поговорить, скрасить это молчание. И она знала, что потенциальный адекватный собеседник только один. Та, чьё имя она не может назвать, но может назвать тысячу причин, по которым именно сейчас, именно с такой неловкой фразой она вновь начала неуверенный диалог после дрожи. И ещё миллион, хоть и глупых, но причин, почему она сейчас стоит и, оперевшись на стойку, внимательно смотрит за отточеными движениями флористки, стоящей за столом в метре от неё. Та, которую она уже успела закрепить в своей памяти как "Цветочная леди". — Красивые цветы такие. — Миён ощутила, как ослаб её голос. Он звучал тускло, жутко неуверенно, будто она навязывается. В ответ на тихий говор до её ушей донёсся яркий, словно летний рассвет лепет. — Могу завернуть вам букетик. Какую композицию хотите? — девушка подняла на Миён глаза. Прекрасные, будто пара сочных ягод, говорящие вместо тысячи слов. Такие, словно уже насквозь прочитали её как раскрытую книгу. — Да, можно, пожалуйста, розы и что-то в цвет персиков или клубники. — Миён высказала свои пожелания, после тихо, увлечённо добавив. — Люблю их сильно. — Минутку, — остановилась она, высчитывая примерную стоимость, после, проверив свои решения на калькуляторе, девушка взялась за блокнотик, — Мяты нужно в ваш "коктейль"? — пошутила она, пояснив на туманный взгляд собеседницы: — Зелени, в смысле? — О, да, давайте, будет неплохо. — Миён не могла отделаться от этой сильной тяги соглашаться на все её предложения. И не потому, что она не умеет отказывать. Причина крылась явно глубже, там, до какой глубины она ещё не докапывалась. Девушка внимательно наблюдала за движениями флористки, как она брала и относилась к каждому цветку — как к чему-то очень ценному и сокровенному, как к ребёнку, возлюбленному. Не тому, кого все привыкли видеть обычно. Миён видела её как текст — со всеми прекрасами, но нестандартная, будто не с этой улицы, страны, планеты, или ещё того, вселенной. Она странная, хаотичная, и при этом такая предсказуемая и аккуратная, что начинает пугать. Как та роза, которой она уж слишком бережно обрезала крепкий стебель. Время от времени она глядела в блокнотик, будто высчитывая идеальную формулу для композиции, не в количествах и гармонии цветов, а по наитию. Её взгляд казался таким внимательным, изучающим, но при этом не настойчивым, таким, будто она за секунду анализировала цветотип, мимику, эмоции и голос, подбирая для каждого клиента "свои цветы", своё звучание визуальной мелодии, свой рай, представленный в букете. Она была как учёный без предсказанных шагов и реакций, как архитектор, опирающийся лишь на глазомер, врач, предпочитающий эксперименты, химик без формул и уравнений, историк, отрицающий все термины и сокращения. В её цветочном мире существовало лишь ощущение и пленящий момент, встревающий так крепко в память, что в пути беспамятства хочется вернуться к истоку. Вдруг её голос впервые, незначительно дёрнулся, — Вы так со всем согласны, — улыбнулась она, уверенно бросив взгляд, но в этой вспышке скачка тона, такого мягкого, рушимого этой нестабильностью, Миён не могла не рассмотреть это как триггер для себя и смущение для собеседника. Она почувствовала, как дыхание девушки сбилось, несколько секунд пальцы танцевали тревожное танго, губы всё чаще поджимались. Контраст с прошлыми моментами — они будто поменялись местами. В моменте всё изменилось, уже Миён стала тем пристальным наблюдателем, что смотрит не переставая, считывает не стесняясь, открыто говорит взглядом, что читает тебя. Её добровольной жертвой, сама того не подозревая, стала она — флористка с волосами цвета тлеющих угольков, чьи глаза сияют огнём страсти к своему делу, а тело выражает непрекращаемый поток инициативы и энергии, готовности к любым неожиданным шагам и предложениям. В ответ Миён лишь кивнула, смотря на неё, на то, как она, не глядя на неё, состедоточилась на букете, укладывая его в красивую корзинку. В ней сочетались самые яркие огни: тюльпаны цвета летнего заката, благоухающая лаванда, переплетающаяся с крепкими стеблями ярчайших роз и парой красных хризантем. Они создавали вокруг себя запоминающуюся мелодию, состоящую из зова ранней весны, желания любить. На колонке заиграла знакомая песня... «얼마가 돼도 기다리고 싶어 I just wanna fall in love» [Я буду ждать, сколько времени это не заняло. Я просто хочу влюбиться.] © TWICE — LIKE OOH AHH• Мелкая дрожь омыла руки Миён, словно ледяная вода, напомнив о расстоянии между ними, что было по правде малым и в какой-то степени нервным. В голове повис вязкий дух ожидания, розовый туман накрыл глаза как пелена, она на время отключилась от мира. — Спасибо, — отблагодарила Миён, взяв букетик между ладоней. — Это так красиво... — заикнулась она, — У меня даже слов нет. Вы так мастерски это сделали, будто он по-настоящему живой. — Ловкость рук и аромат цветов, всё, что есть в моем маленьком уголке мечтаний. — этими словами она оставила на лице Миён искреннюю благодарность, неподдельное восхищение и приятный шок. — Вы милы мне, онни. — невзначай выпалила Миён. Она тут же сжалась, на нервах думая, зачем она это сказала. Девушка по ту сторону стойки остановилась. То, что к ней так обратятся, явно стало последним, что она ожидала услышать за сегодня. Но девушка быстро смягчилась в выражении лица, приняв это за чистую случайность, ведь посетительница в её глазах с самого начала выглядела слегка растерянной. В голове Миён тем временем проводилось чистое нравоучение, по-другому эту ругань на саму себя было чем-то другим назвать трудно. — "То есть, ты вместо благодарности за проделанную работу, назвала незнакомого человека онни, даже не зная формальностей?" — задал вопрос собеседник, что до этого удивительно сидел тихо. Его голос отдавал горечью, как кофе спросонья, как вязкий разговор, такой, будто намеренно упрекал. — "Заткнись, прошу." — перебила она саму себя, приходя в мир реальности. Девушка напротив лишь тихо вздохнула. Он не был осуждением или усталостью, он был чем-то странным, неизвестным Миён. В нём играли нотки глубокого понимания, такого, которое оседало влажным одеялом на коже, как роса на траве. — Сана, — вымолвила она осторожно, — Для вас – Сана, если так станет проще. — на её лице засветилась улыбка, что заметила Миён, и сама заметно расцвела, в благодарность за сглаживание такой нелепой для обоих ситуации. Они бы так и остались стоять в тишине, наступившей после, но неожиданно колокольчик на двери звонко запел. В зал вошёл новый покупатель – статный, подтянутый мужчина, в дорогом тёмно-синем пальто, с широкой белой улыбкой. Он вежливо изложил свои пожелания, предупредив: "Этот букет – для моей любимой жены". Миён, в последствии, оказавшись аккуратно отодвинутой от стойки тем мужчиной, в последний раз взглянула на флористку, взгляд которой был таким мягким и по-прежнему отдалённо-вежливым, наравне с тем, как без слов она относилась ко всем её действиям с пониманием, эмпатией и знанием наперёд. Её тут же отпустило, как магией. Девушка по ту сторону стойки в ответ кинула маленькую улыбку. — Ещё увидимся, — в её изумрудных глазах блестнул огонёк, тянущий аккуратным теплом, тот, к которому ты можешь прикоснуться без страха обжечься. Миён уж было хотела сделать это, но ощутила, как её неловкий диалог легко превратится в одиночный танец на мокром, скользком льду, ведь теперь "особенный подход" испытывает другой посетитель, и на неё времени просто нет. В горле была как никогда сильно ощутима пустота, язык свело, голосовые связки сжались. Она неспеша, давая шанс себе последний раз пересечься с флористкой взглядами, но оставшись без заветного знака, покинула помещение, уже у порога обречённо взглянув на букетик, который та девушка так бережно укладывала в корзинку пару минут назад. Она хотела вернуться. Пойти обратно, вновь посмотреть ей в глаза и увидеть в них то самое спокойствие — не леденящую равнодушность, а молчаливое принятие всех странностей, умение окунуться в этот омут временно и постоянно. Миён испытывала бурю внутри. Спиной она чувствовала, как на неё из-за витрины падает тот самый мягкий взгляд. Он будто держит на поводке, покрытым шипами, которые медленно разрывают кожу, касаются души, но при этом оставляют приятное жжение, а тёплый ручеек греет отмороженную кожу. Она очнулась спустя пять минут, проведённых в мыслях только об одном — вернуться.

⊱ ✾ ⊰

«Одиночество — не всегда повод погружаться в вяжущие муки пустых размышлений. Даже если внутренний собеседник даёт понять, что мысли как конвейер, а тело буквально разваливается, это не повод опускать руки. Иногда момент наедине с собой можно скрасить с тем, кто покажет через второстепенные вещи всю прелесть данного момента, и в голове снова появится план: «как жить эту жизнь».