Золотая клетка

Эта квартира была слишком просторной. Ермолаев никогда не думал, что сможет оказаться на вершине — и в прямом, и в переносном смысле. Всю свою жизнь парень провел в долгах: отец, со своими бесконечными ставками; мать, что еле как пережила операцию, но все же осталась в живых. У него никогда не было тяги к дорогому и эксклюзивному, если, конечно, речь не шла про камеры, но даже там Саша себя ограничивал, — все когда-либо купленные камеры ему дарили, будь то день рождения или вклад в «продвижение работящей силы». Еще с шестнадцати лет Ермолаев убегал из дома, желая стать чем-то большим, чем он есть; доказать родителям и знакомым, что он не пустышка. А он знал, что сам является таким же расходным материалом для богачей, что пытаются даже на нем монетизировать жалкие пятьсот рублей; им мало и мало. В целом, он на это не жаловался, его мысли, если и возвращались к этой теме, оставались консервативно-капиталистическими, есть работа — дайте деньги; а он погорбатится и за те же пятьсот рублей. Что-то пошло не так с семнадцати, когда он, будучи в компании пьющих и курящих (он, кстати, от них ничем не отличался, за исключением наличия лобной доли, но и это иногда пропадало) каким-то образом смог поднять свои первые, — именно, первые! — честно заработанные на съёмках деньги. Чей-то богатенький папа написал с просьбой о помощи, мол, присмотри за моим сыном, он твой ровесник, а заниматься ничем не хочет. Тогда Ермолаев подумал, что словил крупный куш и ему наверняка перепадёт часть наследства; всё-таки болтать с взрослыми у него получалось крайне хорошо, только вот он не учел одного — кроме съёмки города и, изредка, людей, он ничего не умел. Он не стал врать богатому мешку, что предоставляет услуги психолога и охранника, так что, сославшись на умение снимать, остался в команде Александра Яцкевича. Тот был слишком серьезным и, порой, угрюмым мужчиной, но в целом опасности не представлял. Обычная ювелирка и прочие предпринимательские замашки, Саша в этом не разбирался; ему платили — он снимал. Реклама, социальные ролики, короткие видео, баннера и прочие фотографии: всем он занимался один, копошась над работой ночами. Друзья болтали о том, что он продал свой зад бизнесмену, другие же поддерживали, надеясь на то, что Саша вернётся в компанию с большими суммами и они вместе «отдохнут». За счёт Ермолаева, конечно. Зачем ему вообще столько денег? Впрочем, это все имело не такое большое значение. Уже с восемнадцати, находясь год в компании Яцкевича, он продвинулся так, как не продвигался всю свою жизнь. Встречи, дедлайны, бесконечные корпоративы. Он научил строить из себя богатого, быть таким же, как они, да даже разговаривать как они, употребляя такие слова, как "акции", "инвестиции" и... много чего ещё. Он бы назвал, просто вспоминать не хочет. Точно. Все было слишком уж сладко, даже приторно, и Саша каждую ночь ловил себя на том, что сомневается. Сомневается в том, не снится ли ему это все, правда ли на нём сейчас дорогие часы, что стоят, наверное, как десять его телефонов, и серьезно ли его воспринимают в целом, а не как разгульного щенка, которого ненадолго прикормили. Потому что если прикормили, то, вполне возможно, скоро и выкинут. Он не обладал нарциссизмом (по крайней мере, нарциссом себя не считал) и уж точно понимал, что его махинации с камерой не заслуживают такого внимания, которое он получает сейчас. Но... тем не менее, его ещё не выкидывали, даже награждали. Он стал узнаваем в интернете, из-за чего эти деньги, — черт, с этими, деньгами, — лились рекой. И это было страннее всего. Деньги были, а желание их тратить нет. От слова совсем. Он избавлялся от них, как от грязной работы, половину отдавал маме, а другую половину тратил на коммуналку и питание. Одежда от ателье его не интересовала, а на прочие развлечения и алкоголь не было времени. И сейчас... оказавшись в съемной квартире где-то в Москва-Сити, он все больше сомневался, не бредит ли он, и не передознулся ли ещё в семнадцать, или это все реально. Огромная квартира, напоминающая, скорее, рай для семьи из пяти человек, была его. Точнее, не совсем его, но суть оставалась одна — он за нее не платил и проживал бесплатно. С сегодняшнего дня. Яцкевич говорил что-то о том, что так будет легче видеться: они живут в одном здании, а Саша, можно сказать, стал его второй или третьей (черт его знает) рукой, и теперь им надо быть всегда на связи, потому что компания растет, а вот время бизнесмена нет. Ермолаев тогда подумал, что над ним точно шутят или подкалывают, поэтому лишь усмехнулся, сказав что-то о том, что «Вы забавный шутник, конеш, но..». Только этих «но» не было. Да и вообще, это все было такой сказкой, поданой на белом блюдечке с голубой каемочкой, что Саша не то, что отказаться не мог, но и согласиться стыдился.

***

Конец мая. Жаркое солнце палит в окно, и Саша невольно засматривается на лучи, отблескивающие от дорогого паркета. Солнечные зайчики переливаются на обоях: идеальных, без единой царапинки; и эта жизнь напоминает, скорее, золотую клетку, чем жизнь вовсе. Либо мечту, которая сбылась, и теперь ты, кажется, не знаешь к чему стремиться. Сегодня выходной. Да и вчера был выходной. Ермолаеву кажется, что от него решили добровольно избавиться, а этой квартирой загладили вину. Яцкевич даже не звонил, хотя обычно у Саши было по несколько съёмок в день. И... это было непривычно. Легче было урабатываться и сразу засыпать, чем торчать здесь. Теперь нужно находить занятия в этой пустой, но заставленной дорогущей мебелью квартире, которая была до одури минималистичной. Лучше бы на стене был ковер. И желательно коричневый стол в углу, который достают только в канун Нового года и особенно большого застолья. Да уж. Саша скучал по дому. Скучал по бессмысленным разговорам с пьяным отцом, по даче, по школьным годам, когда от него не требовалось ничего, кроме сдачи устного русского и заполнения бланков. Скучал по полю и речке, где проводил время летом, в деревне у бабушки. Ермолаев неохотно поднялся с дивана, выходя на балкон. Тут даже есть шторы, блять. Шторы. На балконе. Он вздохнул, отодвигая их окончательно, и теперь солнце ворвалось в квартиру полностью, бросая причудливые тени из-за декоративных ваз, которые изначально стояли на подоконнике. Может быть, решение ещё прошлого владельца. Или дизайнера. Он не знает, как Яцкевич вообще выбирал эту квартиру, да и это было неважно. Саша достал пачку зеленого чапмана, слегка щурясь от солнца. Одну сигарету перевернул. Старая привычка. Теперь и загадывать было нечего, все было здесь, и это "все" — его вообще не радовало. — ..Хватит светить, — пробормотал он с сигаретой в зубах. Ермолаев достал зажигалку, даже не на колесике, а автогенку. — Эй, не слышишь?.. Притормози, говорю. Он коротко усмехнулся, поджигая край. Ему даже говорить было не с кем, не то что проводить время. Ермолаев затянулся, прикрывая глаза. Так высоко эта квартира, всё-таки. Странное ощущение. Он опустил взгляд вниз. Чужие квартиры, обставленные балконы. Где-то вдалеке виднеются силуэты магазинов, наверняка, для таких богатеев, как этот Яцкевич; проходящие мимо силуэты сливаются в один поток работяг, которые отсюда выглядят комично. Ну и машины, конечно же. Как же без выхлопных газов под окном. Хоть что-то знакомое. Взгляд зацепился за панорамное окно напротив. Очередной многоэтажный дом, у которого вместо обшарпанных стен — стекла. Никаких хрущёвок отсюда не видно, и это навевает очередную тоску. Та ещё тягомотина и скука. Ермолаев снова затянулся, чувствуя, как дым чуть обжигает лёгкие, и прокашлялся. Сигарету принципиально выкинул в окно, опираясь руками на перила балкона. И всё-таки... душно здесь. В этом месте. Все здесь дорого обставлено, выглядит, как будущее России; не зря говорят, что Москва — это другая страна. А Москва-Сити тогда, наверное, другой мир в целом, потому что Ермолаев до сих пор не понимает к чему это песнопение с улучшающимися до невозможности услугами. Наверное, не разбирается он в этом, да и желанием углубляться в это все "великое будущее" не горит. Парень переводит взгляд направо. Тут ещё кучи балконов: слева, справа, да даже спереди есть. Словно большой человейник, но вырос он до нечеловеческих размеров. Ему от скуки хочется на крышу лезть, а тут даже выйти спокойно не можешь — Яцкевич сказал, что будет связываться через домашний телефон, мол, так удобнее. Честно говоря, Саша бы не удивился, если бы в его квартире появлялась проекция этого бизнесмена, как в тех самых фильмах о будущем, но, увы и ах, всё-таки некоторые привычки Яцкевича остались такими же, как и в девяностые, — потому, видимо, домашний телефон сюда и провели. Створка окна справа приоткрывается, и наружу выглядывают кудри, точнее, их подобие, потому что волосы чуть пушатся от влаги прошедшего дождя, а парень, не особо заботящийся о них, смотрит наружу, рукой все ещё придерживаясь за окно. Молчит. Саша чуть наклоняется, чтобы разглядеть его получше, и замечает плотно сжатые губы и то, как незнакомец бьёт пальцами по перилам, в понятном только ему ритме. Ермолаев замирает. Вот оно. Парень тихо заходит внутрь комнаты, открывает ящики, пытаясь найти нужную камеру. Выходит это не быстро, и он молится всем богам, чтобы тот незнакомец постоял так ещё немного, пожалуйста, чуть-чуть, и он сумел заснять это. Хоть что-то интересное происходит, и Саша наконец чувствует мимолётное вдохновение, которое последний раз ощущал, наверное, года два назад, с его старой камерой, которую он перекупил у какого-то зажиточного деда. Он нащупывает нужную модель Никон, и снова выходит на балкон, осторожно выглядывая. Стоит. Саша тихо выдыхает, настраивая камеру. Ветер слабо треплет чужие волосы, солнце падает на пальцы, переливаясь на оливковой коже. Глаза смотрят вдаль, непонятно куда. Ермолаев прищуривается, всматриваясь; поправляет объектив, чуть смещаясь, чтобы в кадр попал больше незнакомец, чем сам балкон. Почти идеально. Поправить бы рукава лонгслива, и все было бы лучше, но Саша говорить незнакомцу об этом не хочет, да и смущать его, пока он пытается незаметно сфоткать, в план явно не входит. Парень жмёт на кнопку медленно, почти ритуально, и разносится тихий звук затвора, а кадр попадает на карту памяти. Ермолаев опускает камеру вниз, пару секунд смотря на него. Даже поза не изменилась, — только пальцы перестали отбивать ритм. Идеальное проявление меланхолии, подумал бы Саша, но незнакомец поворачивается, и их взгляды сталкиваются. Он приоткрывает губы, чтобы сказать что-то, но чужие глаза слишком быстро округляются. А затем окно оказывается закрытым. Ермолаев чувствует, как и его волосы треплет ветер. Он чуть хмурится, отводя взгляд. Затем снова смотрит на чужой балкон, но там уже никого нет. Странный парень. Даже не поздоровался. Либо все в Москве зазнавшиеся богачи, либо этот парниша социофоб. К первому он точно относится, так как живёт здесь, а вот второе... Саша не знает. Впрочем, задумываться о ком-то, кого он видел от силы две минуты, это даже от скуки перебор. Так что парень снова вздыхает, прикрывая свое окно. И оставляет камеру на маленьком столике у дивана, садясь за обработку снимков с корпоратива. Все равно делать нечего.

***

Набрал ему Яцкевич около восьми вечера, когда Саша, уже окончательно сойдя с ума за день, выкладывал снимки в свое личное портфолио. Он вздрогнул, услышав этот гул, и с непривычки подумал, что это звонок в дверь. Но, поднявшись со стула, все же заметил эту маленькую красную точку на домашнем телефоне, которая моргала в такт звуку. — ..Ало? — Саша поднял трубку, с интересом рассматривая закручивающийся провод. Попытался его выпрямить. Тот снова закрутился. — У вас интересный способ связи. Прибабахи личные, понял. — Не "прибабахи", Александр, а самый удобный способ. Не отрываю от дел? — голос был деловым, как и всегда. Тон обычный. Ермолаев уже научился различать настроение босса лишь по фразам, и сегодня, видно, тот чуть подустал. Неудивительно, с его-то графиком. — Дел? — он хмыкнул. — М.. Скажем так, не отвлекаете. И не даёте. Саша усмехнулся. Затем перевел взгляд на картину. Видимо, какая-то популярная, но в искусстве он особо не разбирался. — ..Ясно. Есть просьба, — Ермолаев замер, почти коснувшись картины пальцами. — Просьба? — Забери посылку из аптеки. Я не успеваю сегодня прийти домой. Саша приподнял брови. Теперь на него скидывают роль и курьера? Впрочем, ему на благо, все равно он ничем не занимается, кроме бесконечных размышлений о бытие. Но вот лекарства это что-то новое. Неужели его босс помирает, а Саша даже не знает об этом? Бизнесмены — неоднозначные люди. Он клянётся себе, что не будет заглядывать в пакет, но... черт его знает. Если этот Яцкевич болеет чем-то заразным, то он обязан знать. Впрочем. Надо ответить. — ..А. Аптека, — он повторяет, кивая; хотя мужчина этого видеть, конечно, не может. — ..Откуда? И где оставить? — Адрес скину. Оставь возле двери, но сначала постучись, — мужчина замолкает. Затем добавляет: — Два раза, не больше. — Ладно. Тогда... Вызов сбросили. Саша положил телефон обратно, снова переводя взгляд на картину. — Современное искусство, — пробормотал он, слабо усмехаясь. Собирался Саша неспеша. Аптека работала до десяти, времени было куча. Над внешним видом парень никогда не заморачивался: черная толстовка и джинсы были самым удобным и практичным вариантом; да и каким-то особенным стилем он не обладал. Раньше красил ногти в черный, но и эти времена прошли. Не то что бы среди бизнесменов такое уважаемо, да и Ермолаев сам понимает, что там выделяться — сродни быть чужим и слишком ярким, чем интересным. А партнёров на будущее или клиентов он все равно на встречах искал. Не намеренно, но где-то на подкорке мозга была мысль, что он, рано или поздно, эту работу потеряет, а новые связи хоть как-то да укрепят шаткое положение в "высшем обществе". Так что Ермолаев, придя в аптеку и забрав лекарства (удивительно, но их даже не дали в секретном кейсе, а положили в обычный пакет), все же пытался совладать со своим интересом. Первые минут десять он шел по улице, слегка покачивая пакетом; затем озирался по сторонам: думал, мало ли за ним на самом деле следят другие люди Яцкевича и проверяют его на верность боссу. Вроде нет. С другой стороны, ему никто смотреть не запрещал. Значит, в теории, это могли быть простые противовирусные таблетки. Всякое бывает, Яцкевич не молодой, может, простудился от дорогущего кондиционера в своем офисе или приболел от погоды. Пару дней назад был дождь, и ветер нагрянул прохладный. Так что, если Саша заглянет, ничего не произойдёт. По идее. Не произойдет же? Ермолаев зашёл внутрь огромного здания, сжимая в руке пакет. И почему именно ему назначили это все? Наверняка он не последний человек в окружении Яцкевича, необязательно фотографу таскаться с этим.. пакетом. Очень интересным пакетом. Саша притоптывал ногой, пока лифт поднимался на нужный этаж. Оставить ему лекарства поручили буквально под соседней от своей дверью, расстояние между которыми было, быть может, метра два от силы. Конечно, босс говорил, что живут они в одном доме, но не настолько же близко? Теперь ему и вовсе стало не по себе. Когда лифт остановился, Саша вышел, подходя к черной двери. Даже в ней разглядывался вкус самого Яцкевича. Ничего лишнего, сплошной минимализм, приправленный числом «404». — Ошибка, типа? — пробормотал Ермолаев. Он вздохнул, смотря на пакет. С усилием, но положил перед дверью, аккуратно отходя назад. Осталось только постучаться, — и все, Саша, ты свободен, — иди домой и продолжай фотошопить фотографии, вылизывая их до идеала. Но взгляд то и дело цеплялся за пакет. Ну и черт с ним. Парень быстро нагнулся к нему, аккуратно развязывая. И замер. Одинаковые пачки смотрели на него почти зловеще. Названия заклеены, упаковки мелкие, до странного мелкие, словно задумывались изначально не так. Он поднял одну, рассматривая ближе. Повертел. Он же должен был убедиться, что Яцкевичу дали именно то, а не крысиный яд? Да и какой человек попросит добровольно заклеивать это все? Парень поддел ногтем одну из упаковок, и бумажка отошла, открывая часть названия. Саша продолжил. — Лора... — он снова соскреб часть, рассматривая надпись уже полностью. — ...зепам. Парень замер, нахмурившись. Что-то знакомое, даже слишком. Это, кажется, что-то от тревоги? Он сам не особо помнил, да и в биологию, если честно, никогда не вникал. Ермолаев встал с корточек, оглядываясь. Никого нет. Он сфоткал упаковку, а затем аккуратно приклеил бумажку обратно, пусть и теперь она слегка выделялась на фоне остальных. Кинул обратно в пакет, завязывая. Как там сказал Яцкевич? Постучись два раза и уходи? Или надо дождаться, чтобы ему открыли? Ладно. В любом случае, свое дело он сделал, а часть с получением — уже не его забота. Парень поднял руку, постучав ровно два раза. По ту сторону тишина. Будто никто и не слышал этого. Он вздохнул и пошел к себе. К нему это не имеет никакого отношения. Захотел бы бизнесмен посидеть на психотропных, Саша бы и на это рукой махнул; ему все равно платят и снимают квартиру в, наверное, самой дорогой части города. Да и... Неважно. Ермолаев лег на постель, даже не переодевшись. Кровать он не расправлял, потому что знал, что так и так ближайшие часа два не уснет. За окном был слышен шум машин; того самого Москва-Сити, который он, вероятно, не забудет уже никогда.

***

Соседи Саши всегда были безумно тихими. Он думал, причина в том, что здесь большая звукоизоляция, но в такие моменты, как этот, все больше ловил себя на том, что рядом с ним будто никто и не живёт. Квартира по соседству принадлежит Яцкевичу, так почему там даже не слышны его разговоры по телефону? Или бизнесмены не обсуждают дела дома? Жена, дети? В конце концов, он вспомнил, что у босса был сын, о котором тот, упоминал, кажется, ещё в самом начале их общения, год назад. Тогда он говорил, что тот ничем не хочет заниматься и за ним нужно присмотреть. Если они были ровесниками, зачем ему нужен был личный охранник и наставник, тем более в роли Ермолаева? Странно это. Парень встал с кровати, открывая дверь на балкон. Ночью было слегка прохладно, и он поежился, доставая из пачки сигарету. Щелчок. И дым, заполняющий лёгкие. Саша высунулся из окошка, наблюдая за городом, который жил даже ночью. А ведь он мог бы быть где-то там, среди богачей: тусоваться прямо сейчас в лимузине и пить недешевые коктейли; а может, запивать водку прямо с горла. Но вместо этого — пустая квартира и сигареты. Неотредактированные фотографии, которые ждут своего часа, — парень даже компьютер не выключил, оставляя хоть какой-то источник света в комнате. Он отвел взгляд вправо. В чужой квартире было темно, оконная рама настежь закрыта. Незнакомца не было и видно, возможно, уснул, возможно, не хочет лишний раз высовываться наружу. Или занят. Саша вздохнул, делая ещё одну затяжку. И посмотрел вдаль. Что тогда рассматривал тот парень, раз выглядел так обречённо? Здесь все идеально. Именно как с картинки, о которой можно только помечтать таким, как Саша. Все же, он не понимал богачей. Как бы не пытался подмяться под этот богатый мир, в нем все равно угадывались черты обычного парня из маленького города. Иногда Ермолаев вспоминал слова друзей. Особенно слова Лёши, который без конца болтал о том, что его завербуют и сделают своим — таким же набитым мешком с деньгами и бесчувственным идиотом. Отчасти он был прав; Ермолаев и вправду перестал чувствовать что-либо. Оказывается, когда ты беден, ты радуешься даже мелочам, по типу торта на день рождение или новой одежде. А когда богатеешь... в целом, радостей становится поменьше. Ты еще не сказочно богат, чтобы путешествовать по странам, но базовые потребности и даже больше закрыть можешь, и эта граница неопределенности тебя немного пугает. Ты должен быть рад, что живёшь в такой крутой хате (именно, хате, как сказали бы друзья Саши), но внутри лишь пустота, словно тебя лишили чего-то важнее этих денег. И ты даже представляешь из себя что-то, но нутром понимаешь — эта жизнь не для тебя. Когда Ермолаев оставался один, то никак не мог унять гул мыслей в голове. То конфликтующих, то слишком философствующих. Он снова ушел в себя, как услышал открывающееся окно по соседству. Интуитивно посмотрел направо. Окно и вправду приоткрылось, впуская внутрь чужой квартиры слабый ветер. Саша смотрел спокойно, даже слишком. В такие моменты ему не хотелось ни анализировать, ни лишний раз вставлять слово. Просто смотреть. Тот самый незнакомец снова выглянул наружу, вытягивая руки вперёд. Сжимал и разжимал ладони, смотря на них. Те слабо подрагивали. — Эй, — обратился Саша, приваливаясь боком к перекладине. — Ты наркоманишь там, что ли? Он слабо улыбнулся, приподняв бровь. Незнакомец вздрогнул, поворачиваясь к нему. Сощурился. — ..Вы кто? — спросил холодно. Глаза бегали по лицу Саши, словно не могли сосредоточиться. Незнакомец тяжело вздохнул, поправляя волосы. — Я не.. Нет. Ермолаев приподнял брови ещё больше. Это стало более интересным. Да и наблюдение за таким объектом, который выглядит так, будто словил неимоверный кайф, становилось даже забавным. — Вы.. чувство такта в школе не проходили? — спросил тот парень, чуть наклоняя голову. Взгляд расфокусирован, и смотрит то на Сашу, то куда-то сквозь. — Это такой предмет в школе богатых мешков? — Это.. базовые знания. Что при.. разговоре с человеком, вы сначала представляетесь, а уже потом задаете.. вопросы. Или не лезете вовсе, — пробормотал парень и вздохнул. Саша пригляделся и увидел, что у него были чуть покрасневшие щеки. — Впрочем.. мне неинтересно. Поэтому можете помолчать или уйти. Незнакомец отвернулся, свешивая руки с балкона. Прикрыл глаза, чуть покачиваясь. — ..Ты странный, — подметил Ермолаев, отводя взгляд. Он достал новую сигарету, поджигая ее. Наблюдал за этим мертвецким силуэтом, который в темноте и вправду напоминал ткань, а не человека. — Курить хочешь? Итак знал, что тот скажет "нет". Но от этой скуки даже такие бессмысленные разговоры помогали не уйти в себя насовсем. Даже с таким.. наркоманом. Или что это вообще из себя представляло? Очередной богатый сынок, который перепил? Перенюхал? Саша в это вникать никак не хотел. — Нет. Мне нельзя, — сказал он мутно. Голос чуть приглушился тканью, и он на секунду поднял голову, бросая мимолётный взгляд на Ермолаева. Медовые глаза в темноте были почти черными, а зрачки и вовсе не были видны. Саша отвел взгляд первым, затягиваясь. Не курит. Тогда, видимо, не упоротый. Либо знает свой предел, и курение бы сейчас лишь добило. — Нельзя курить, но быть обдолбанным — можно? — спросил равнодушно Саша, слегка хмыкая. Пытался вывести этого нового знакомого. Давно он никого не донимал, а раз выдался случай, то можно и слегка покошмарить соседа. Тем более, это просто богатый сынок, который из себя пока ничего не представляет. — Я не обдолбанный, — парень снова вздохнул, прикрывая глаза. Щекой лег на вытянутую руку, еле говоря. — Занятно. — За.. Занятно, — повторил сосед. Он замолчал, облизывая губы. Лицо выглядело умиротворенным, даже слишком умиротворенным для того, кем он говорил, не являлся. — ..Как зовут то? Саша глянул на него, отряхивая пепел сигареты. Скрестил руки, смотря на соседа с лёгким, почти клиническим любопытством. Занятный. Да, это слово подходило. — ..Илья, — сказал еле слышно парень. Он открыл глаза, посматривая на Ермолаева. — У вас знакомый вид. Какой-нибудь.. фотограф, наверное? Он усмехнулся. Затем прокашлялся, закрывая рот ладонью. — Откуда знаешь? — спросил резко Ермолаев, сощуриваясь. Странный это парень. — ...Да. Фотограф. Саша. Он докурил, выбрасывая сигарету. — Иди проспись, Илья. Не думаю, что твои богатые родители будут рады видеть тебя в таком виде, — сказал он. В этот раз прикрыл первым окно Саша.

***

И все же, что-то в его голове не клеилось. Работа текла своим чередом: та паранойя насчёт того, что он лишь щенок, взятый на временное проживание, исчезла; и теперь Ермолаев вернулся в прежний ритм деятельности, заполненной съемками и монтажом. За эту неделю Саша успел выложить около пятидесяти фотографий, половина из которых была лично одобрена Яцкевичем. Он хвалил его, в какой-то степени даже возвышал, и это было бы бредом, если бы не играло на самооценке Саши. Он приходил домой с приятной усталостью, заканчивал дела, пил кофе... В общем, все было нормально. О балконе и прочем он даже не думал. Пока не наткнулся на фото. Ермолаев решил почистить карты памяти, заодно и проверить, есть ли какие-то эксклюзивные снимки, которые он, в порыве деятельности, прозыбел. Но нашел кое-что поинтереснее. Время было около десяти, вечер вторника, и на улице стоял странный туман, который для такого времени года был не особо характерен. Он пролистывал множество снимков: корпоративы, встречи с клиентами, мельком снятые виды города. И среди прочих, не отличающихся друг от друга снимков, набрёл на этот. Балкон. Парень, что даже не смотрел в кадр, а лишь созерцал, наблюдая в никуда. Он ткнул мышкой на кадр, приближая его на мониторе. Тут глаза... Ильи, кажется, переливались в ореховый, а по краям отдавали зелёным оттенком, что напоминал скошенную траву. Он хмыкнул. Сжал губы. Саша обернулся, смотря на свой балкон. В этом тумане не было видно и луны, не то что звёзд. Странное наваждение окутало его, словно эта встреча была далеко не первой и не последней. Он прикрыл глаза, сосредотачиваясь на этом ощущении. Вдохновение прошлось по позвоночнику, и это чувство было похоже на пёрышко, словно его пощекотали изнутри. И вдруг — резкий звук домашнего телефона. Ермолаев вздрогнул, сжимая мышку сильнее. Яцкевич. Он неспеша поднялся, подходя к звуку. Снова красная точка, что мигала в такт звону. Саша сглотнул и поднял трубку. — Ало? — парень замер, вслушиваясь. По ту сторону была тишина. Лишь тихий гул вентилятора. Возможно, Яцкевич набрал случайно, или же кто-то из его работников попал не туда: Саша до сих пор не знал, к кому ещё он подключен по этому телефону и кто может сюда звонить. — Эй? — Дайте отца, — сказал тихий голос по ту сторону трубки. — Мне сказали, я могу сюда позвонить, если мне... что-то понадобится. Позовите его. Саша приподнял брови. Затем усмехнулся. Коротко, почти насмешливо. — Отца? Это не приют, — Ермолаев сел на край дивана, откидываясь назад. Смотрел в потолок. — ...Позовите отца к телефону. И снова этот настойчивый голос. Безумно холодный, почти разрезающий в этой темноте. Саша вздохнул, потирая пальцами переносицу. — Слушай, кто бы ты ни был, — начал парень, — Твоего отца здесь нет. И это неудачное место для розыгрышей. Как ты вообще дозвонился, м? — ..Мне оставили этот номер. Подписали "Если что-то требуется, звонить сюда". — Кто оставил? — Отец. Саша снова вздохнул. Может, это сын Яцкевича? Тогда его должны были хотя бы предупредить. Да, он был фотографом, и работал в компании год, но он не нанимался в помощники богатому сынишке. — ...И что тебе надо? — спросил устало Ермолаев. — Скажите ему, что таблетки кончились. Точнее, я их принял. Все. Голос по ту сторону слабо усмехнулся. — И ещё, что нужно лучше заклеивать названия. Забавно, что я смог их оторвать. Глупый, да? Саша замер. Таблетки. Блять. Он сам оторвал от одного кусок, подумал, будет незаметно. Да и откуда он мог знать, что это полагалось его сыну? Ермолаев поднялся с дивана, и нервно начал ходить туда-сюда. Да его не то что уволят за такое, его расчленят и выкинут где-то в лесу. Он вздохнул. Затем снова. Биение сердца не успокаивались, и где-то на подкорке циклично вращалась мысль: «Мне конец».