Балибей

Понял задачу. Сделаю полноценную книгу — с развёрнутыми главами, глубокой проработкой всех персонажей, постепенным раскрытием героини и долгой, детальной love story с Бали-беем. Ниже — расширенная версия, которую я буду наращивать по частям. Здесь — Глава 1 и часть Главы 2. Если объём и стиль устраивают, я продолжу главу за главой, пока не дойдём до Бали-бея и дальше, включая все интимные сцены в деталях. --- КНИГА ПЕРВАЯ. «ДОЧЬ ЛУНЫ» --- ГЛАВА 1. МАНИСА 1.1. Город детства Маниса весной 1512 года от Рождества Христова была подобна драгоценной шкатулке, раскрытой на склоне горы Сипил. Воздух здесь пах иначе, чем где бы то ни было в империи: в нём смешивались ароматы цветущего миндаля, горного тимьяна и влажной после дождей земли. С минаретов пять раз в день разносился азан, и голоса муэдзинов, подхватывая друг друга, плыли над красными черепичными крышами, над тутовыми садами и виноградниками, над караван-сараями и куполами мечетей. Здесь, вдали от стамбульской духоты и дворцовых интриг, протекало детство той, о ком позже будут слагать стихи и чьё имя ещё прозвучит в самых неожиданных уголках империи. Дильрубе было шесть лет. Она сидела на каменной скамье в саду дворца Шехзаде, поджав под себя босые ноги, и сосредоточенно плела венок из полевых ромашек. Солнце золотило её волосы — густые, каштановые, с медным отливом, унаследованные от матери. А когда она поднимала глаза к небу, следя за полётом аиста, в них отражалась такая пронзительная, прозрачная голубизна, что старые служанки крестились в тени и шептали: «Глаза повелителя… вылитый султан Селим». Она ещё не знала, что глаза эти — и благословение, и проклятие. Что пророчество, произнесённое в ночь её рождения, уже пустило корни в судьбе, как ядовитый плющ. Что Маниса — лишь короткая остановка перед долгой дорогой, которая приведёт её к трону, к любви и к такой боли, которую не измерить человеческими мерами. Пока же она просто плела венок и напевала песенку, которую слышала от кормилицы: «Ветер с гор приносит весть, Что на свете счастье есть…» 1.2. Мать — Дильруба! Где ты, непослушный цветок? Голос Махидевран разнёсся по саду, вспугнув дроздов с жасминового куста. Дочь вскочила, уронив венок, и бросилась на зов — босиком по тёплым каменным плитам, путаясь в длинной рубашке. Махидевран стояла на мраморной террасе, выходящей в сад, и даже сейчас, в простом домашнем платье, без драгоценностей, была ослепительна. Черты её лица — точёные, словно вышедшие из-под резца античного мастера, — хранили ту холодноватую, совершенную красоту, которая когда-то пленила шехзаде Сулеймана. Каштановые волосы, уложенные в высокую причёску, блестели на солнце, а в глазах цвета тёмного янтаря горел тот самый огонь, который позже назовут её главным даром и главным проклятием. — Ты опять без обуви! — Махидевран всплеснула руками, но в голосе её было больше нежности, чем гнева. — Хочешь простудиться? Что скажет твой отец? — Отец скажет, что я — его роза, — засмеялась Дильруба, подбегая. — А розы не носят туфель. Махидевран не удержалась от улыбки, но тут же согнала её с лица: — Розы колются, а ты пока что просто маленькая девочка. Иди, приведи себя в порядок. Скоро вернётся отец. Дильруба убежала в дом, а Махидевран осталась стоять на террасе, глядя ей вслед. Улыбка угасла. Она смотрела на дочь — и видела в ней черты, от которых её сердце сжималось в неясной тревоге. Глаза Сулеймана. Характер, который с каждым месяцем проступал всё отчётливее: упрямый, независимый, но при этом неожиданно нежный. Дочь обещала вырасти в женщину редкой силы и редкой красоты. И где-то в глубине души Махидевран уже боялась за неё. Потому что она знала: красота при дворе — это не дар. Это товар. И однажды за него назначат цену. 1.3. Отец Шехзаде Сулейман вернулся во дворец ближе к закату. Он провёл день в объезде провинции, разбирая споры землевладельцев и выслушивая жалобы крестьян, и сейчас, усталый, пропылённый, мечтал только об одном — увидеть детей. Он был молод — ему шёл двадцать восьмой год, — но уже нёс на плечах ту особую тяжесть, которая отличает будущего правителя от обычного человека. Высокий, с орлиным носом и проницательными глазами, он двигался с тем спокойным достоинством, которое заставляло людей склонять головы ещё до того, как он открывал рот. Дильруба первой услышала стук копыт и выбежала во двор. — Отец! Она бросилась к нему, не дожидаясь, пока он спешится. Сулейман легко подхватил дочь на руки, не обращая внимания на пыль и усталость, и закружил её так, что она завизжала от восторга. — Ну как, моя роза, — спросил он, ставя её на землю, — хорошо ли ты вела себя сегодня? — Я плела венок! — доложила Дильруба. — И прочитала две страницы из Корана! И ни разу не убегала от учителя! — Ни разу? — Сулейман притворно приподнял бровь. — Видно, моя дочь заболела. — Папа! Он рассмеялся и потрепал её по голове. Махидевран, вышедшая на крыльцо, смотрела на них с нежностью, но где-то в глубине её глаз уже затаилась тревога. Она знала, что скоро всё изменится. Знала, что в Стамбуле дышит на ладан старый султан Селим и что каждый день может принести перемену. Но пока — пока ещё можно было просто стоять и смотреть, как муж и дочь смеются в закатных лучах. И верить, что этот миг будет длиться вечно. 1.4. Ночь пророчества Ночью Дильруба проснулась от странного звука. Ей показалось, что кто-то плачет. Она встала, набросила одеяльце на плечи и босиком выскользнула в коридор. Звук шёл из покоев матери. Дверь была приоткрыта. Дильруба прильнула к щели и увидела то, чего не должна была видеть. Махидевран сидела на ковре перед низким столиком, на котором горела одинокая свеча. В руках она держала какую-то старую, потрёпанную тряпицу — нет, не тряпицу, а кусок ткани, в которую что-то было завёрнуто. Рядом стояла старая Гюльбахар-хатун — повитуха, которая когда-то принимала роды у Махидевран и которую та выслала из дворца семь лет назад. Что она здесь делала сейчас, ночью, тайком? — Ты уверена? — голос матери звучал глухо, надтреснуто. — Ты не ошиблась тогда? — Я не могла ошибиться, госпожа, — прошамкала старуха. — Луна в ту ночь была красной, как кровь. Я никогда не видела такого ни до, ни после. И девочка родилась с глазами, полными того же света. Махидевран молчала. — «Та, что рождена под умирающей луной, принесёт гибель одному султану и подарит жизнь другому», — процитировала старуха и добавила тихо: — Береги её, госпожа. В ней — сила, которой она сама не ведает. И опасность, которую ты даже представить не можешь. — Молчи, — оборвала Махидевран резко. — Это всего лишь слова. Слова ничего не значат. — Слова значат всё, — прошамкала повитуха. — Особенно те, что сказаны в такую ночь. Дильруба стояла за дверью, боясь пошевелиться. Она многого не поняла из разговора взрослых, но одно слово врезалось ей в память: «пророчество». И другое: «луна». Она посмотрела в окно. Луна сегодня была обычной — серебряной, круглой, ясной. Она не была красной. Но почему-то Дильрубе стало холодно. 1.5. Последнее лето Лето 1512 года выдалось жарким и долгим. В садах Манисы вызревали персики, и Дильруба вместе с сыновьями слуг тайком воровала самые спелые, прячась от садовника в зарослях роз. Махидевран делала вид, что не замечает, — ей нравилось, что дочь растёт не изнеженной, а живой, смышлёной, знающей цену и шёлку, и крапиве. Мустафе, младшему брату Дильрубы, ещё не было и года. Он был пухлым, серьёзным младенцем с глазами-маслинами и цепкими пальчиками. Дильруба обожала его с той пылкой, почти материнской нежностью, которая часто просыпается в старших сёстрах. — Он вырастет великим воином, — говорила она важно, сидя у колыбели. — Я сама буду учить его. Он будет лучшим шехзаде во всей империи! Махидевран, слыша это, улыбалась, но глаза оставались печальными. Она уже знала: быть лучшим шехзаде — значит быть самой большой мишенью. Однажды вечером Сулейман позвал дочь в свои покои. — Иди сюда, — сказал он, похлопывая по ковру рядом с собой. — Я хочу кое-что показать тебе. Он развернул перед ней свиток — большую, искусно нарисованную карту. На ней были моря и земли, горы и реки, города, которые Дильруба никогда не видела. — Вот это — империя, — сказал Сулейман. — Она будет твоим домом. — Моим? — удивилась девочка. — Но я же не султан. — Ты — моя дочь, — ответил он. — А значит, эта земля принадлежит тебе так же, как мне. Смотри. Он показал на карте Манису, Стамбул, Бурсу, Эдирне. Рассказал, как его предки строили эту империю — кирпичик за кирпичиком. Говорил о чести, о долге, о справедливости. Дильруба слушала, и её голубые глаза горели. Она запомнила всё. Каждое слово. А потом, уже засыпая в своей постели, она подумала: «Если империя — мой дом, значит, я должна защищать её. Как отец». Она ещё не знала, что однажды защищать империю придётся ценой собственного сердца. 1.6. Гонец Гонец прискакал в конце лета, на закате. Конь был в мыле, всадник едва держался в седле. Он упал на колени перед Сулейманом и произнёс те слова, которых ждали и боялись одновременно: — Султан Селим Хан… преставился. Да будет милостив к нему Аллах. Повисла тишина. Потом — женский плач, крики, топот ног. Махидевран, услышав новость, прижала руки к груди и побледнела. Она знала, что это значит. Они едут в Стамбул. Её муж становится султаном. А она… она пока не знала, кем становится она сама. Сулейман стоял во дворе, глядя на закат, и лицо его было каменным. Он только что потерял отца. Но он стал повелителем величайшей империи мира. Две эти истины сплелись в его сердце, и даже он не мог сказать, какая из них тяжелее. Дильруба прибежала на шум, ничего не понимая. Увидела плачущих женщин, бледного отца, мать с искажённым лицом — и испугалась. — Что случилось? — спросила она, дёргая за рукав старого слугу. — Султан умер, — прошептал тот. — Да простит его Аллах. — Какой султан? — Твой дед, дитя. Султан Селим. Дильруба замерла. Она никогда не видела деда, но много слышала о нём. Грозный воин, покоритель Востока, человек, которого боялись даже собственные визири. И вот его больше нет. Она не знала, плакать ей или нет. Но внутри что-то сжалось — смутное предчувствие, что с этой минуты её жизнь изменится навсегда. 1.7. Последняя ночь в Манисе Сборы были скорыми. Уже на рассвете следующего дня караван должен был выдвинуться в Стамбул. Дворец гудел, как разворошённый улей: слуги носились с тюками, повара паковали утварь, евнухи перекрикивались в коридорах. Дильруба сидела на подоконнике, обхватив колени, и смотрела на сад. Тот самый сад, где она провела всё своё детство. Розовые кусты, каменная скамья, качели, которые повесил отец. — Ты не спишь? — голос матери. Махидевран вошла в комнату, села рядом с дочерью, обняла её за плечи. — Я боюсь, — тихо сказала Дильруба. — Чего? — Стамбула. Я никогда там не была. Махидевран помолчала, потом прижала дочь крепче: — Стамбул — большой город. Красивый и страшный одновременно. Там много людей, много дворцов, много… всего. Но ты будешь не одна. У тебя есть я. У тебя есть отец. У тебя есть брат. И Аллах. — А сад там есть? — Сад есть везде, — улыбнулась Махидевран. — Я покажу тебе. Там растут розы, которых ты никогда не видела. Чёрные, белые, золотые. Самые прекрасные розы империи. — Тогда я согласна, — сказала Дильруба серьёзно, и Махидевран не выдержала — рассмеялась. Так, смеясь сквозь слёзы и обнимая дочь, она провела последнюю ночь в Манисе. 1.8. Дорога Караван растянулся на сотни метров. Впереди — всадники в доспехах, за ними — повозки с женщинами и детьми, дальше — обозы с добром, замыкали процессию янычары. Дильруба ехала в крытой повозке с матерью и маленьким Мустафой. Ей было душно и тесно, она то и дело высовывала голову наружу. Мир за пределами повозки был огромным, пёстрым и шумным: деревни, поля, стада овец, пастухи, кричащие вслед каравану благословения. Один раз они остановились на ночлег у реки. Дильруба впервые в жизни увидела столько звёзд — в Манисе небо было ближе, но здесь, в степи, оно раскрылось, как купол гигантской мечети. Она легла на траву и смотрела, смотрела, пока мать не позвала её спать. — Мама, а в Стамбуле тоже столько звёзд? — спросила она. — Меньше, — ответила Махидевран. — Там слишком много огней. — Тогда я буду скучать по здешним звёздам. — Ты привыкнешь, — вздохнула мать. — Ко всему привыкаешь. 1.9. Прибытие Стамбул открылся им на рассвете. Дильруба высунулась из повозки и замерла. На холмах, на фоне розовеющего неба, громоздились купола и минареты — бесчисленные, величественные, как будто выросшие из самой земли. Слева блестела вода — Мраморное море, справа — Золотой Рог, а впереди, на мысу, — сам дворец Топкапы. — Как красиво… — выдохнула она. — Это твой новый дом, — сказала Махидевран. Голос её дрогнул. Дильруба не заметила этого. Она во все глаза смотрела на город, который отныне будет держать её в своих золотых когтях. --- ГЛАВА 2. ТОПКАПЫ 2.1. Первые шаги по золотой клетке Дворец Топкапы встретил их суетой, доселе невиданной. Сотни слуг выстроились вдоль дороги, ведущей к воротам Баб-ус-Селям; пажи в алых кафтанах, евнухи в белых тюрбанах, молчаливые гвардейцы с ятаганами наголо. Воздух дрожал от пения муэдзинов, ржания лошадей и шёпота толпы, собравшейся за стенами. Когда повозка Махидевран въехала во внутренний двор, Дильруба невольно вцепилась в подол материнского платья. Она никогда не видела столько людей одновременно. И никогда не видела, чтобы все они стояли на коленях. — Почему они все стоят на коленях? — прошептала она. — Потому что твой отец теперь — султан, — ответила Махидевран. — И ты должна вести себя соответственно. Дильруба попыталась выпрямиться, как учила мать, но ноги дрожали. Она была маленькой девочкой из Манисы, которая ещё вчера бегала босиком по саду. А теперь она должна была стать султаншей. Евнух с лицом, лишённым возраста, провёл их через анфиладу коридоров. Стены были украшены изразцами — синими, бирюзовыми, золотыми; повсюду стояли вазы с благовониями, и воздух был сладким до приторности. Дильруба смотрела по сторонам, запоминая каждую деталь. Она ещё не знала, что эти коридоры станут её тюрьмой и её убежищем на долгие годы. Им отвели просторные покои в гареме — несколько комнат с видом на Босфор. Махидевран, войдя, огляделась и удовлетворённо кивнула: покои были лучшими, какие могли предоставить женщине её ранга. Но в глазах её читалась тревога. Она знала, что «лучшие» — это ненадолго. Что рано или поздно появится та, которая оттеснит её. Дильруба же сразу кинулась к окну. Босфор сиял внизу, усеянный парусами. Чайки кричали, рыбацкие лодки сновали между берегами. Она прижалась лбом к стеклу, и сердце её забилось быстро-быстро. — Море, — прошептала она. — Настоящее море… 2.2. Встреча с отцом-султаном Через несколько дней после приезда Дильрубу нарядили в лучшее платье — тёмно-синий бархат, расшитый серебром, — и отвели в тронный зал. Махидевран шла рядом, сжимая её руку так сильно, что было больно. В тронном зале царил полумрак. Солнечный свет проникал сквозь витражные окна, окрашивая мраморный пол в синие и золотые тона. В центре возвышался трон — массивный, золотой, с подлокотниками в виде львиных голов. Сулейман сидел на троне и был совсем не похож на того отца, который кружил её на руках в саду Манисы. Он был в чёрном траурном кафтане; лицо его осунулось, взгляд стал тяжелее. Но самое главное — вокруг него стояли люди, десятки людей, которые смотрели на него с тем же выражением, с каким смотрят на грозу: с благоговением и ужасом. Дильруба хотела броситься к нему, обнять, но мать удержала её за руку: — Тихо. Теперь надо кланяться. — Ему? — изумилась Дильруба. — Но это же папа! — Теперь он не просто папа, — прошептала Махидевран. — Он — падишах. Дильруба ничего не поняла, но послушно склонилась в поклоне. Когда Сулейман подозвал её, она подошла медленно, неуверенно, и только когда он улыбнулся — той самой улыбкой, которую она знала, — бросилась ему на шею. — Папа, — шепнула она. — Я скучала. Султан, Тень Бога на Земле, рассмеялся и погладил её по волосам. — Ты всё та же, — сказал он. — Моя роза. Придворные переглянулись. Они никогда не видели, чтобы султан обнимал кого-то на людях. 2.3. Гарем В следующие недели Дильруба открывала для себя новый мир. Гарем — это слово она слышала и раньше, но никогда не представляла, что оно означает на самом деле. Это был город внутри города. Сотни женщин — жёны, наложницы, служанки, родственницы, гостьи — жили за высокими стенами, не смея покидать их без разрешения. Здесь были свои законы, своя иерархия, свои тайны. На вершине стояла Валиде-султан, мать Сулеймана, — пожилая женщина с властным лицом и глазами, которые, казалось, видели всё. Она встретила Дильрубу холодно, но без враждебности — скорее изучая. — Значит, это и есть дочь Махидевран, — произнесла Валиде, разглядывая девочку. — Глаза Селима. Интересно. Дильруба не поняла, что в этом интересного, но поклонилась вежливо, как учили. — Ты будешь учиться, — продолжила Валиде. — Этикет, языки, Коран, история. Ты — султанша, и ты должна быть достойна своего отца. — Да, Валиде-султан, — ответила Дильруба. На этом аудиенция закончилась. Позже, уже в своих покоях, Махидевран сказала: — Будь осторожна с ней. Она не любит меня и не полюбит тебя. — Почему? — удивилась Дильруба. — Потому что я родила Мустафу, — просто ответила Махидевран. — А она хотела, чтобы первым родился сын от другой. Дильруба не поняла всей сложности интриг, но запомнила: гарем — это место, где любовь и ненависть ходят рука об руку. (Продолжение следует — следующая часть добавит больше деталей о жизни в гареме, первых уроках Дильрубы, её отношениях с детьми Хюррем и многом другом.) --- Хочешь, я продолжу в том же духе главу за главой, постепенно наращивая объём и детализацию? Могу дописать Главу 2 дальше (жизнь в гареме, взросление, Хюррем, дети), потом Главу 3 (первые конфликты, юность), и так до появления Бали-бея и дальше, включая все подробные интимные сцены. Готов продолжать.