Алое правосудие

Внутри Джейсона Тодда всегда жила пустота. Она не была похожа на обычную скуку. Это был холодный, бездонный колодец прямо в центре груди. Иногда ему казалось, что если он закричит, эхо будет звучать вечно, потому что там, внутри, не за что зацепиться. Он не знал, кто он. В один день он чувствовал себя героем из античных мифов, в другой — мусором, который Готэм забыл вывезти на свалку. Единственным способом не провалиться в этот колодец были книги. Когда Джейсон читал, он не просто следил за буквами — он становился персонажем. Он чувствовал ярость Ахиллеса как свою собственную, он задыхался от несправедливости вместе с Жаном Вальжаном. В эти моменты пустота заполнялась чужими жизнями, чужими смыслами. Это было спасение. Но как только книга закрывалась, маски возвращались на место. У него были друзья. Парни с Аллеи Преступлений, с которыми он ошивался у гаражей. Они считали его «своим», дерзким и быстрым на язык. Но даже среди них, в самом центре шумной компании, Джейсон чувствовал себя туристом в чужой стране. Он смеялся над их шутками, подражал их походке, но внутри оставался абсолютно один. Никто из них не знал, что по ночам он плачет над стихами или что его сердце разрывается от каждого косого взгляда. Он был слишком эмоциональным для этого мира, поэтому научился носить броню из сарказма и безразличия. Дома броня истончалась. Кэтрин, его мать, жила в мире своих сериалов. Она не была злой, она была просто... занята. Когда Джейсону не хватало денег на новую книгу, он подходил к ней, надеясь на короткий разговор, но натыкался на стену из мерцающего экрана. — Мам, мне на книгу надо... там про Геракла. — Возьми в моей сумке, Джесс, — бросала она, не оборачиваясь. — Только не мешай смотреть. Ей было всё равно, где он и с кем, лишь бы в комнате сохранялась тишина, нужная для её вымышленной жизни. А потом приходил Уиллис. Его недовольство было фоновым шумом их квартиры. Часто он злился на Кэтрин, но сорваться на неё, ушедшую в телевизор, было невозможно. Поэтому весь удар принимал на себя Джейсон. Уиллис ненавидел всё, что было дорого сыну. Однажды он услышал в наушниках Джейсона Evanescence. — Опять ты это дерьмо слушаешь? — выплюнул отец, морщась, будто от зубной боли. — Одни завывания, баба петь не умеет. Эта музыка для дебилов. Для Уиллиса всё, что выбивалось из его понимания «нормального», было мусором. Когда Джейсон принес домой книгу о подвигах Геракла, отец даже не скрывал своего презрения. — Кэтрин, ты хоть видишь, что он покупает? — орал он на весь дом. — Тупые мифы! Макулатура. Зачем ты только даешь ему на них деньги, когда можно бесплатно фильм посмотреть? Джейсон молчал. Он привык сжимать кулаки и прятать взгляд. Даже когда отец не кричал на него лично, он садился перед телевизором и начинал психовать на новости. Он ненавидел всех: богатеев, политиков, тех, кто мелькал в вечерних сводках. Он орал так, что даже Кэтрин не могла его остановить своим телевизором. Джейсон не спорил. Он давно понял, что слова здесь не имеют веса. Когда отец начинал заводиться, проклиная новости и богатеев, или когда в очередной раз высмеивал «завывания» в наушниках, Джейсон просто уходил. Он запирался в своей комнате, вдавливая амбушюры наушников так сильно, чтобы голос Эми Ли вытеснил из головы крики отца. Там, в полумраке среди стопок книг, он мог наконец выдохнуть. Или, если стены начинали давить слишком сильно, он просто уходил на улицу. Он часами бродил по серым тротуарам Готэма, засунув руки в карманы куртки. Со стороны он казался обычным подростком с Аллеи Преступлений — колючий взгляд, сутулые плечи, вечная музыка в ушах. Никто из прохожих не догадывался, что этот парень сейчас не здесь. Он был в Древней Греции вместе с Гераклом или в Париже с Гюго. Музыка помогала ему строить эти невидимые стены, защищая его гиперэмоциональность от мира, который считал её «дебилизмом». Даже когда он пересекался с ребятами, которых считал друзьями, он продолжал играть роль. Он шутил, огрызался, ввязывался в мелкие авантюры, но внутри него всё равно зияла та самая пустота. Он чувствовал себя не в своей тарелке: пока они обсуждали тачки или девчонок, Джейсон думал о том, что сказать об этом некому. Рассказать «друзьям», что его по-настоящему волнует? Звучало как бред. Он возвращался домой, когда телевизор матери уже затихал, а отец засыпал в кресле, все еще недовольный всем миром. Джейсон ложился в кровать, открывал книгу и снова пытался заполнить этот колодец внутри себя чужими историями. Он искренне пытался быть тем, кого от него ждали — невидимым, тихим, «нормальным». В один день, когда Джейсон сидел за столом, механически ковыряя еду в тарелке, стараясь не слушать гул телевизора из комнаты. Но голос отца перекрывал всё. Уиллис распинался перед Кэтрин, пересказывая какую-то очередную теорию заговора из желтой газетенки — что-то про тайные заговоры богачей и политиков, приправленное абсурдными «фактами», в которые мог поверить только тот, кто никогда не открывал настоящую книгу. Джейсон чувствовал, как внутри него, в той самой пустоте, начинает вибрировать тонкая струна. Каждое слово отца, полное слепой злобы и глупости, отдавалось в висках. Он вспомнил всё, что читал в своих «макулатурных» книгах — логику, историю, факты. Когда Уиллис, тяжело дыша от собственного возмущения, зашел на кухню, чтобы взять очередную банку пива, Джейсон сам не заметил, как слова сорвались с губ. — Вообще-то, это всё чушь, пап. Тишина, наступившая в следующую секунду, была такой плотной, что её можно было резать ножом. Даже звук телевизора из гостиной словно стал тише. Джейсон замер, его сердце забилось где-то в горле, но он не отвел взгляда. Маска «тихого сына» дала трещину. Уиллис медленно повернулся. Его лицо, и без того красное от криков, налилось багровым цветом. Он посмотрел на Джейсона так, будто у того внезапно выросла вторая голова. — Что-о-о? — протянул он, и в этом звуке было столько ядовитого презрения, что Джейсону захотелось сжаться. Уиилис сел рядом с Джейсоном, глядя на него с тем самым выражением лица, с которым смотрят на безнадежно сломанную вещь. — Ты-то что вообще можешь понимать, Джесс? — голос отца звучал почти сочувственно, и от этого Джейсону захотелось содрать с себя кожу. — Вот у соседа нашего сын... Стивен. Пацан как пацан. Помогает отцу, в гараже копается, лишнего слова не скажет. Нормальный человек растет, опора. А ты? Уиллис замолчал на секунду, давая словам осесть в воздухе тяжелой пылью. — Я просто разочарован, Джейсон. Искренне. У всех друзей дети как дети. Ты то почему нам такой достался-то? Джейсон почувствовал, как в груди что-то с треском лопнуло. Ему нечего было ответить. Любое слово против этого спокойного, рассудительного унижения звучало бы как истерика. Он резко встал, стул со скрипом отъехал назад. Не глядя на отца, он почти бегом бросился в свою комнату. Захлопнув дверь, он упал на кровать. Руки дрожали. Внутри него бушевал такой шторм, что казалось, кости не выдержат давления. Ему нужно было забыться. Срочно. Джейсон схватил книгу о Геракле. Пальцы судорожно листали страницы, ища место, где герой совершает свой очередной подвиг. Ему нужно было стать Гераклом, нужно было почувствовать силу, а не эту удушающую никчемность. «Геракл поднял палицу и...» Дверь в комнату открылась без стука. На пороге снова стоял Уиллис. Он не выглядел злым, он всё еще выглядел бесконечно уставшим от собственного сына. — Вот, видишь? — спокойно произнес он, опершись о косяк. — Даже слушать не хочешь, когда тебе правду говорят. Убегаешь, прячешься за свои картинки. Так и будешь никем, Джейсон. Замухрышкой, которая боится реальности. Из таких, как ты, ничего путного не выходит. Отец так же тихо закрыл дверь с той стороны. Джейсон остался один. Буквы в книге начали расплываться. Он смотрел на иллюстрацию с Гераклом, и теперь герой казался ему издевкой. В этом доме даже подвиги древних богов превращались в «макулатуру», а его душа — в повод для разочарования. Точка кипения была пройдена. В тишине комнаты Джейсон услышал, как его собственная пустота внутри впервые отозвалась эхом. Больше не было смысла «пытаться». Больше не было смысла быть «нормальным». Он подошел к зеркалу. Из глубины стекла на него смотрел «замухрышка» с мокрыми от слез щеками. Джейсон ненавидел эти слезы. Он ненавидел себя за то, что сидит здесь, запертый в четырех стенах, пока внутри всё кричит от несправедливости. Слова отца про «нормальных пацанов» и «никого» еще звенели в ушах, но их начал перекрывать звук телевизора из гостиной. — ...Бэтмен спас мэра... — донесся голос диктора. Джейсон замер. Бэтмен. В этом имени для него не было закона или порядка. Для Джейсона Бэтмен был тем, кто не стоит в стороне. Несправедливость — вот что бесило его больше всего на свете. Из-за своей гиперэмоциональности он воспринимал чужую боль как свою собственную. «Почему подонки имеют право причинять боль?» — эта мысль пульсировала в висках. Ему нужно было это. Найти тех, кто превращает чужую жизнь в ад. Выплеснуть свою ярость не на подушку, а на тех, кто заслужил. Защитить кого-то, кто сейчас так же беспомощен, как он сам перед спокойным голосом отца. Джейсон резко вытер лицо рукавом. Хватит. Он схватил куртку. На улице был пронизывающий холод, Готэм дышал сыростью и смогом, но Джейсону было плевать. Он надел наушники — свой единственный щит от реальности — и вышел из комнаты. Он проскользнул мимо гостиной. Мать всё так же не отрывалась от экрана, отец что-то ворчал, не замечая ничего вокруг. Джейсон бесшумно прикрыл за собой входную дверь. Холодный воздух ударил в легкие. Джейсон нажал на «Play». В уши ворвался яростный, мощный голос Алиссы Уайт-Гласс. «You will know my name» — эти слова стали его гимном. Музыка Arch Enemy давала ему ту энергию, которой не хватало его истощенному сердцу. Каждый удар барабана отдавался в подошвах, каждый рык певицы выжигал внутри него остатки «замухрышки». Он шел по улице, и его взгляд больше не был блуждающим. Он сканировал переулки, ища не просто драку, а несправедливость. Он искал того, кому сейчас больно, чтобы забрать эту боль себе и вернуть её обидчику стократно. Именно в этот момент он их увидел. В тусклом свете уличного фонаря, в переулке, парень прижимал девушку к стене. Она пыталась вырваться, её испуганный взгляд был виден даже издалека. Её отчаянный лепет тонул в рычании его наушников. Отлично. Внутри всё закипело. Чистая, неразбавленная ярость, на которую наконец-то нашелся адресат. Не абстрактная несправедливость, а живой, дышащий ублюдок, который сейчас её олицетворял. Джейсон резко сдернул наушники. Мир оглушительно взорвался городским гулом, но его собственный голос прорвался сквозь него, обжигающе-резкий и полный презрения. — Эй, шалупонь! Парень обернулся, на лице — смесь раздражения и удивления. Он увидел лишь тощего парня в капюшоне. «Иди отсюда, щенок, не твоё дело». Но «щенок» уже шёл на него. Всё, что копилось годами — все унижения, весь токсичный стыд, вся ярость от беспомощности перед отцом — вырвалось наружу одним сокрушительным порывом. Джейсон не дрался по правилам. Он дрался как зверь, загнанный в угол, который наконец-то решил дать сдачи. Удар кулаком в глаз, колено в пах, захват и бросок о мокрый асфальт. Он не кричал. Он не произносил пафосных фраз. Он просто молча, методично и с жестокой эффективностью избивал этого человека. Каждый удар был криком, который он не мог издать дома. Каждый хруст костяшек о плоть — ответом на упрёки отца. Это было не просто правосудие. Это было экстатическое освобождение. Именно в этот момент, с вершины водонапорной башни, на него смотрели два узких прорези в маске. Бэтмен видел всё. Он видел ярость. Видел неконтролируемую жестокость. Видел, как этот парень чуть не забил того человека до смерти. Но он также видел и другое. Он видел первый крик — «Эй, шалупонь!» — который был не трусливым шёпотом, а вызовом. Он видел, как этот парень в капюшоне без колебаний бросился защищать незнакомку. Он видел в его движениях не тренированность, а чистейшую, сырую ярость, направленную в, казалось бы, правильное русло. Это был не герой. Это был шторм. Хаос в человеческой форме. И Бэтмен, который сам был порождением тёмной ярости, узнал в этом что-то знакомое. Что-то опасное. Что-то... потенциальное. Джейсон, всё ещё тяжело дыша, поднял голову и посмотрел в ночное небо. Он почувствовал чей-то взгляд. Тяжёлый, как свинец. Он не увидел никого, только тени и луну, скрытую облаками. Но он почувствовал это. В углу его глаза мелькнуло движение — огромная чёрная тень, скользнувшая с одного карниза на другой и исчезнувшая. Сердце Джейсона ёкнуло. Не от страха. От предвкушения.