Только для тебя

Августовское солнце щедро заливало сад поместья Се, а мягко заливая шероховатые стволы старых яблонь, превращая каждую паутинку в золотуюнить. Воздух был густым и сладким от запаха перезревших плодов, нагретой травы и сухой земли. Где-то лениво жужжал шмель, запутавшийся в разросшихся кустах малины, но мальчикам было не до него. – Ну же, Ли! Ты так и будешь стоять, как часовой у знамени? – звонкий, чуть насмешливый голос Рокэ заставил Лионеля вздрогнуть и вынырнуть из полудремы. Он сидел на прогретых солнцем досках невысокого забора, болтая ногами, и смотрел, как его друг - его лучший, удивительный, невозможный друг - беспечной походкой обходит раскидистую яблоню, самую старую в саду. Рокэ был старше всего на год, но эта разница казалась Лионелю пропастью. В свои семь он смотрел на восьмилетнего Алву как на существо иного порядка: тот двигался иначе - свободно, хищно и грациозно, даже в простой полотняной рубашке с расстегнутым воротом. Его синие глаза всегда лучились каким-то внутренним, лишь ему ведомым весельем, а темные волосы, слегка влажные после беготни, прилипали к вискам. – Я просто задумался, – отозвался Ли, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но вышло чуть сдавленно. Он всегда немного робел, когда оставался с Рокэ наедине, – даже не от страха.. от переполнявшего его восторга, которому он пока не знал имени. – Задумался он. – Рокэ остановился, упер руки в бока и оглядел дерево, запрокинув голову. Солнечный свет скользнул по его лицу, высветив высокие скулы и упрямый подбородок. – Смотри, Оленёнок, видишь вон то яблоко? На верхушке, почти у самого неба. Лионель послушно задрал голову. В развилке самых высоких ветвей, куда, казалось, и птицы то не всегда долетают, висело одно единственное яблоко. Огромное, с алым, будто нарисованным, бочком, оно вобрало в себя все солнце этого лета и светилось изнутри, словно маленький фонарик. Идеальное. Он даже дыхание задержал. – До него же никак не достать, – прошептал Ли. – Для кого как. – В голосе Рокэ мелькнуло чистое, незамутненное мальчишеское хвастовство. Он бросил быстрый взгляд на Лионеля, и в этом взгляде горело предвкушение. – Хочешь его? — Ты туда не заберешься! — Ли спрыгнул с забора, сердце заколотилось где-то у горла. Ветки на той высоте были тонкими, хрупкими на вид. Он слишком хорошо помнил, как прошлой весной сын одного из конюхов упал с соседнего дуба и неделю пролежал с переломанной рукой. Но Рокэ уже скинул легкие сандалии, ухватился за нижнюю ветку и подтянулся с ловкостью, которой позавидовал бы любой паж. Мускулы на его еще по-детски узких руках напряглись, рубашка задралась, обнажив полоску смуглой кожи. – Рокэ! – вскрикнул Ли, делая шаг вперед, но тот уже был на два локтя выше, упираясь босыми ступнями в шероховатую кору. Сучья чуть поскрипывали под его весом, но двигался он уверенно, словно знал каждую выемку на этом стволе. – Не переживай, Оленёнок. Я залезал на такие деревья по сто раз, пока тебя не было, – донеслось сквозь листву. Вот так всегда, – подумал Лионель, прикусывая губу и не сводя с друга глаз. Рокэ всегда был где-то там, впереди, на шаг, на голову, на целую жизнь выше. Он доставал звезды с неба, смеялся в лицо опасности, а Ли мог только стоять внизу и смотреть, как его герой творит очередное маленькое чудо. И восхищение это было таким острым, что иногда причиняло почти физическую боль - сладкую, томящую, разливающую в груди тепло, которому Ли еще не находил объяснения. Рокэ добрался до развилки, оседлал толстую ветвь и потянулся к заветному плоду. Кончики пальцев едва касались глянцевого алого бока. Ли замер, боясь даже дышать. Внизу, у корней, тени от листьев дрожали, рисуя причудливые узоры на траве, и в этой тишине стук собственного сердца казался ему оглушительным. – Есть! – торжествующе выдохнул Рокэ, и яблоко послушно легло в его ладонь. Он поднес его к губам, нарочито понюхал и подмигнул Лионелю сверху вниз. – Ну что? Стоило того? – Слезай немедленно, – выдохнул Ли сдавленно, чувствуя, как от облегчения подкашиваются ноги. Рокэ рассмеялся тем самым смехом, от которого у Ли всегда становилось легко и немного пьяно на душе. Он спустился быстро, почти спрыгнул с нижней ветки, приземлившись мягко, как кот, и тут же оказался прямо перед Лионелем. Близко. Так близко, что тот почувствовал запах солнца, нагретой ткани и легкий, едва уловимый аромат раздавленной в траве мяты. – Держи. – Рокэ протянул ему яблоко, и его голос вдруг стал тише, лишенный обычной насмешки. – Оно для тебя, Оленёнок. Я видел, как ты на него смотрел. У Лионеля перехватило горло. Он осторожно, обеими ладонями, принял тяжелый, еще хранящий солнечное тепло плод. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и по руке от запястья до самого плеча пробежала горячая волна. Ли поднял глаза на Рокэ и утонул в синеве его взгляда. В тот миг он остро, до дрожи, осознал: Вот он. Мой. Самый лучший. Тот, с кем я хочу идти нога в ногу... но никогда, наверное, не смогу догнать. – Спасибо, – прошептал он, и собственный голос показался ему чужим, слишком серьезным. Рокэ хмыкнул, плюхнулся прямо в высокую траву и, подложив руки под голову, уставился в бездонную синеву неба. Ли, помедлив, сел рядом. Яблоко лежало у него на коленях - совершенное, без единой червоточинки. Почему-то откусить его сейчас казалось почти кощунством. – Ты чего замер? Ешь давай, пока я не передумал и не съел его сам, – покосился на него Рокэ. – Знаешь, сколько трудов мне стоило его достать? И тут Лионель увидел царапину. Длинную, рваную, пересекающую предплечье Рокэ от локтя до запястья. На светлой коже выступили крохотные капельки крови. Вид этой алой полосы, такой неожиданной на живом, теплом теле его друга, ударил его сильнее, чем любое признание. – Ты поранился, – выдохнул он, потянувшись, но Рокэ лишь отмахнулся. – Ерунда. До свадьбы заживет. Ты лучше яблоко попробуй, оно уже, наверное, мечтает быть съеденным. Но Лионель медлил. Слова теснились в груди, путались, требовали выхода. Все то, что он чувствовал каждую минуту рядом с Рокэ, - всю эту благодарность, преданность, желание быть достойным, - нужно было облечь во что-то простое и важное. Он смотрел на царапину, на небрежную улыбку друга, на яблоко в своих руках, и внезапно понял, что должен сказать. – Я хочу пообещать тебе кое-что, – начал он, и голос его, хоть и детский, прозвучал на удивление твердо. Рокэ приподнялся на локте, удивленно изогнув бровь. – Я всегда буду рядом с тобой. Что бы ни случилось. И сделаю всё, что в моих силах, чтобы быть тебе полезным. Повисла тишина. Даже шмель, казалось, замолчал, прислушиваясь. Рокэ смотрел на него с непонятным выражением - смесью веселья и чего-то глубокого, почти взрослого, что мелькнуло в синих глазах и тут же спряталось. – Льстящее мне обещание, Ли, – наконец произнес он, и уголки его губ дрогнули в улыбке, но на этот раз без тени насмешки. – Но не слишком ли щедро? Я ведь могу и поймать тебя на слове. – Лови, – просто ответил Лионель, чувствуя, как жар приливает к щекам. Рокэ расхохотался искренне, открыто, и этот смех был теплым, как парное молоко. Он сел, по-шаддовски скрестив ноги, и внезапно серьезно, почти торжественно произнес: – Тогда и я обещаю: яблок больше ни для кого не ворую. Только для тебя, Оленёнок. И, не дожидаясь ответа, он протянул руку, сорвал соседнюю травинку и сунул ее в рот, прищурившись на солнце. Лионель наконец поднес яблоко к губам и откусил. Оно хрустнуло, брызнуло кисло-сладким соком, и этот вкус врезался в его память как вкус абсолютного, ничем не замутненного счастья. Счастья, в центре которого был только Рокэ. *** Лионелю было пятнадцать, когда Рокэ вернулся из Лаик. Он ждал этого дня, кажется, целую вечность. Считал недели до окончания учебного сорка, ловил обрывки новостей из столицы, ревниво перечитывал скупые, полные шуток и почти ничего не говорящие письма. В них не было того, что он отчаянно искал - тайного слова, намека, что он, Ли, по-прежнему занимает в сердце Алвы то самое особое место. Они не виделись почти год, и этот год изменил их обоих. Когда карета с гербом Алва остановилась у парадного входа, и Рокэ вышел, Ли замер на ступенях, судорожно вцепившись в перила. Перед ним стоял уже не тот мальчишка, что лазал по деревьям, а почти взрослый мужчина. Высокий, раздавшийся в плечах, с лицом, в котором юношеская дерзость обрела твердые, чеканные черты. Сапфировые глаза все так же блестели, но теперь в их глубине читалось что-то новое - опасное, повидавшее мир знание. Рокэ скользнул по нему взглядом, и губы его растянулись в знакомой, до боли родной ухмылке. – Оленёнок, а ты вырос. Почти догнал меня. Лионель хотел ответить что-то остроумное, но горло перехватило. Он просто шагнул вперед и порывисто, совсем не по-взрослому, сжал друга в объятиях. От Рокэ пахло дорожной пылью, металлом и чем-то пряным, незнакомым. И еще чужим ветром. Ли с трудом заставил себя разжать руки. Они проговорили весь день, но до настоящей близости - той, что не требовала слов - добрались только к ночи. В поместье давно стихли шаги слуг. Только ветер гулял по коридорам да где-то тихо потрескивали свечи. Они сидели в комнате Лионеля, прямо на полу, привалившись спинами к кровати. Перед ними стояла наполовину опустошенная бутылка, Рокэ привез, сказал, что в Лаик протаскивают и пьют и покрепче. – Знаешь, Ли, – Рокэ лениво вертел в пальцах бокал, глядя на игру света в темном стекле, – в Лаик многому учат. Фехтование, тактика, история.. – он сделал паузу, и улыбка его стала шире, интимнее, – ..и некоторым вещам, которым не научит ни один учитель фехтования. Ли почувствовал, как кровь прилила к щекам. Он не был наивен и в свои пятнадцать он уже понимал, о чем речь. Но услышать это от Рокэ, сейчас, в полумраке, когда они сидят так близко, что их плечи почти соприкасаются.. – И чему же? – спросил он, ненавидя себя за дрогнувший голос. Рокэ отставил бокал и повернулся к нему всем корпусом. Движение было плавным, как у хищника, почуявшего добычу. Его колено коснулось колена Ли, и от этого простого прикосновения у того перехватило дыхание. – Например, тому, что некоторым вещам лучше учиться.. с другом. Которому доверяешь. Он не спрашивал разрешения. Он просто протянул руку, и его пальцы - длинные, изящные пальцы мечника - коснулись скулы Лионеля. Провели вниз, к подбородку, чуть надавили, заставляя поднять лицо. – Ты же доверяешь мне, Оленёнок? Ли сглотнул. В горле пересохло. Воспоминание о том яблоке, о детской клятве, о царапине на смуглой руке - все это пронеслось перед глазами в одно мгновение. Он помнил вкус того яблока. И сейчас ему казалось, что он снова стоит перед выбором: вкусить или отступить. – Ты же знаешь, что да, – выдохнул он. – Тогда не дрожи. Я не кусаюсь. По крайней мере, не сильно. – Ухмылка Рокэ стала почти нежной. Его ладонь скользнула ниже, по шее, по плечу, и легла на грудь Лионеля - прямо там, где под тканью рубашки бешено колотилось сердце. Рокэ чуть склонил голову набок, и его синие глаза вдруг оказались очень близко. – Стучит, – констатировал он почти шепотом, и в этом шепоте сквозило одновременно и восхищение, и легкая, собственническая насмешка. – Тебе страшно? – Нет, – соврал Ли. Ему было не страшно. Ему было так, словно он стоял на краю обрыва, и ветер уже толкал его в спину. – Хорошо. Потому что я хочу тебе кое-что показать. Рокэ взял его за запястье. Медленно, глядя в глаза, поднес руку Ли к своим губам и коснулся костяшек легким, почти невесомым поцелуем. Затем, не разрывая зрительного контакта, опустил его ладонь к своим бедрам и ниже, туда, где под плотной тканью бриджей уже угадывалось напряжение. Ли вздрогнул. Его пальцы инстинктивно сжались, и Рокэ издал тихий, довольный выдох, больше похожий на мурлыканье. – Вот так. Смелее. Ты всегда был способным учеником, Оленёнок. Голова шла кругом. Ли чувствовал под своей ладонью жар чужого тела, твердость и податливость одновременно, и это ощущение, запретное, пугающе-интимное, отозвалось внизу его собственного живота тянущей, острой волной. Он неумело повторил движение, которому его учили, и Рокэ одобрительно прикрыл глаза. – Теперь ты, – выдохнул он мгновение спустя, и его рука скользнула к завязкам на штанах Лионеля. – Рокэ.. – попытался протестовать тот, но вышло жалко, сдавленно. – Тсс. Я же сказал: учимся вместе, - и его пальцы сомкнулись вокруг плоти Ли. Мир сузился до одной точки. До этого прикосновения, до ритма, который задавал Рокэ, до его тяжелого дыхания в нескольких сантиметрах от губ. Ли не знал, куда деть руки, как дышать, как справиться с волной наслаждения, которая накатывала и отступала, подчиняясь чужой воле. Он вцепился в плечо Рокэ и зажмурился, кусая губы, чтобы не застонать в голос. – Смотри на меня, – приказал Рокэ, и его голос, обычно насмешливый, сейчас звучал низко, с хрипотцой. – Не закрывайся. Я хочу видеть твои глаза. Ли послушался, открыл глаза и утонул в синеве. И в этот момент, когда мир рухнул и собрался заново, когда удовольствие ослепительной вспышкой прошло по телу, Лионель Савиньяк понял окончательно и бесповоротно, что любит этого удивительного человека и не как друга или старшего товарища.. а так, как любит река море - безвозвратно и навсегда. Позже, когда все закончилось, они лежали на смятом ковре. Дыхание постепенно выравнивалось, в камине догорали угли, бросая на стены багровые отсветы. Ли чувствовал себя опустошенным и наполненным одновременно. Он не решался повернуться, боясь увидеть на лице Рокэ насмешку или, хуже того, скуку. Но тот молчал. А потом поднялся легко, словно ничего не произошло. Поправил одежду, пригладил волосы. Движения его были небрежными, привычными и он не смотрел на Ли. — Это было.. интересно, Оленёнок, — бросил он через плечо, и в голосе его снова зазвенела та самая легкая, невыносимая усмешка. — Завтра не опаздывай на тренировку, тебе ещё не хватает силы в руках. И ушел. Просто взял и ушел, тихо притворив за собой дверь. Ли остался лежать в темноте. Смотрел в потолок, на пляшущие тени, и слушал, как затихают в коридоре шаги. Внутри боролись два чувства: огромное, распиравшее грудь счастье - и крохотная, холодная, как лезвие ножа, заноза. Он ушел. Даже не поцеловал. Даже не сказал «спокойной ночи». Как будто ничего не было. Ли сжал кулаки. Вспомнилось вдруг: августовский сад, яблоко с алым бочком, царапина на смуглой руке. И голос, полный теплого обещания. Он перевернулся на бок и зарылся лицом в подушку. «Я люблю тебя. Я всегда буду рядом», – билось в висках. Но тихий, предательский голосок внутри уже нашептывал другое – «Он не остался. Он всегда уходит. Почему мы не говорим об этом?» Ли зажмурился, прогоняя непрошеные мысли. Нет. Он верит. Рокэ просто... такой. Он не любит сантиментов. Но между ними особенное. То, чего нет ни с кем другим. Он сам так сказал: «только для тебя». С этой мыслью Лионель и уснул, свернувшись в клубок на еще хранящем тепло Рокэ ковре. И не видел, как за окном занимался рассвет. *** В дверь застучали глубокой ночью. Лионель не спал - третий час мерил комнату шагами, и свеча на столе давно оплыла неровным огарком. Он замер на полушаге, прислушался. Удар повторился тяжелый, смазанный, будто били не кулаком, а всем телом, уже не способным стоять на ногах. Он открыл дверь. У пороге стоял Рокэ. Лицо - сплошная алая маска, волосы прилипли ко лбу мокрыми от крови прядями. Камзол, расшитый серебром, висел лохмотьями, и сквозь прорехи сочилось темное, густое. Рокэ вцепился пальцами в дверной косяк, побелевшими, с обломанными ногтями, и попытался растянуть губы в усмешке. Получился оскал, от которого у любого другого кровь застыла бы в жилах. – Оленёнок… – выдохнул он сипло. Голос был чужим, надтреснутым. – Кажется.. я немного опоздал к ужину. Колени его подогнулись. Ли подхватил его под мышки - тело оказалось тяжелым, неожиданно хрупким под слоем мокрой от крови ткани - и втащил внутрь. Захлопнул дверь плечом. Привалил к стене, уже срывая остатки камзола, уже ощупывая раны быстрыми, точными движениями. Его пальцы не дрожали и лицо ничего не выражало. – Что случилось? – спросил он. Голос прозвучал ровно, почти бесцветно. Рокэ закашлялся, сплюнул розовым. Глаза его - единственное живое в этом изувеченном лице - смотрели куда-то сквозь Лионеля, в стену, в прошлое. — Тридцать... человек в масках. Поджидали меня у неё дома. Ли продолжал работать. Разорвал рубашку, которую Рокэ надевал на свидание, на полосы, начал промывать рану на плече. Вода в удачно подвернувшемся тазу для умывания быстро стала розовой, потом красной. – Она была с ними, – продолжал Рокэ, и голос его сел до шепота. – Стояла и смотрела. Улыбалась. Ее возлюбленный.. один из тех, в масках. Она все подстроила. С самого начала. Руки Лионеля остановились ровно на одно мгновение. Только на одно. Бинт, который он держал, на секунду замер в воздухе. Затем - снова движение, четкое, выверенное, как у хирурга. Он наложил повязку, затянул узел, перешел к следующей ране. – Ты отбился, – сказал он, не спросил. – Да. Рокэ слабо дернул уголком рта. В синих глазах на дне зрачков плескалось что-то темное, горькое. Ли встретился с ним взглядом и отвел глаза первым. Он работал молча и методично. Каждое движение было выверенным, почти механическим. Промыть. Остановить кровь. Перевязать. Следующая рана. Промыть. Остановить кровь. Перевязать. Свеча догорела, и он зажег новую, не проронив ни звука. Когда последняя повязка была затянута, за окнами уже серело. Рокэ, обессиленный, забылся тяжелым, лихорадочным сном. Дышал он неровно, со свистом, но жизнь в нем цеплялась за ребра с тем же упрямством, с каким он всегда держался за шпагу. Лионель поднялся. Вытер руки полотенцем — медленно, тщательно, каждый палец. Полотенце бросил в таз с красной водой. Подошел к окну. За стеклом занимался рассвет. Серый, равнодушный, он крался по крышам Олларии, гасил редкие звезды, размывал контуры труб и флюгеров. Ли смотрел на него, и лицо его в бледном утреннем свете казалось вырезанным из камня — без морщин, без складки между бровей, без единого признака чувства. Он поднял руку, уперся ладонью в холодное стекло. Пальцы медленно сжались в кулак, потом разжались. Никакой дрожи. Никакого тепла. Тишина в комнате была густой, почти осязаемой. – Я всегда буду рядом с тобой.., – произнес почти шепотом, слова легли на стекло легким туманом от дыхания и тут же растаяли. Те же слова, тот же ритм и паузы. Только голос теперь звучал иначе. Ни нежности, ни надежды, ни боли. За его спиной Рокэ метался в бреду, что-то шептал - незнакомое женское имя, потом имя отца, потом бессвязный набор звуков. Имя Ли не прозвучало ни разу. Ли стоял у окна, пока солнце не поднялось над крышами. Потом развернулся, взял с кресла сюртук, набросил на плечи и вышел из комнаты. Шаги его по коридору были ровными, размеренными, как метроном. Дверь закрылась за ним без стука. В комнате остался только спящий Рокэ, пахнущий кровью и лекарскими мазями, и пустой таз с красной водой, на поверхности которой медленно расплывалось отражение серого утра. С этого утра Лионель Савиньяк больше не прикладывал руку к левой стороне груди, проверяя. Он знал, там больше нечему биться. *** За эти годы многое изменилось. Война, дворцовые интриги, чужие смерти и чужие свадьбы - жизнь раскидала их по разным углам континента, скрутила в бараний рог и снова швырнула друг к другу, как швыряет море обломки одного корабля. Рокэ Алва давно перестал считать, сколько раз судьба могла оборвать его жизнь и не оборвала лишь чудом или чьим-то холодным, гениальным расчетом. Ли стал другим. Это бросалось в глаза всем и одновременно никем не замечалось по-настоящему, потому что Лионель Савиньяк всегда умел носить маски. Просто теперь маска приросла к лицу. Холодный, собранный, безупречно вежливый - он двигался по жизни с той же выверенной точностью, с какой когда-то бинтовал раны Рокэ. Ни одного лишнего жеста. Ни одного случайного взгляда. Ни одной эмоции, не поставленной на службу делу. Рокэ наблюдал за ним, сначала отстраненно, потом с растущим, необъяснимым голодом. Он ловил себя на том, что ищет Ли глазами в переполненных залах, что прислушивается к его ровному, спокойному голосу на военных советах, что задерживается взглядом на его руках все таких же тонких, но теперь куда более сильных, с выступившими венами и мозолями от шпаги. Где-то там, внутри, — думал Рокэ, — еще живет мой Оленёнок. Тот мальчик, который смотрел на меня как на восьмое чудо света. Который краснел, когда я улыбался. Который обещал быть рядом и сдержал слово. Эта мысль грела его странным, собственническим теплом. Ли никогда не был открыт с другими. Никогда не заводил долгих романов, не смотрел ни на кого дольше необходимого. Значит, все еще любит и ждет. Значит, просто стал осторожнее - заморозил себя, чтобы не обжечься снова. А Рокэ... Рокэ теперь достаточно взрослый, достаточно уставший и достаточно умный, чтобы понять: то, что ему нужно, всегда было рядом. Он принял решение в середине осени, когда за окнами его особняка ветер рвал с деревьев последние листья, а внутри было пусто и гулко, как в склепе. Ему надоело. Надоели случайные связи, надоели политические игры, надоело просыпаться один. Он хотел стабильности. Тепла. Того самого «всегда», которое Ли обещал ему когда-то под яблоней. И однажды ночью он просто пришел. Окно в спальню Лионеля было не заперто и Рокэ скользнул внутрь бесшумно, как делал это сотни раз в юности. В камине еще теплились угли, бросая на стены мягкие багровые отсветы. Ли стоял у стола, просматривая какие-то бумаги, в расстегнутом домашнем одеянии, со свечой в руке. Он не вздрогнул, когда половица скрипнула под сапогом Рокэ. Просто поднял глаза, спокойные и прозрачные, и поставил свечу на стол. – Окна в Олларии по-прежнему не запирают, – мурлыкнул Рокэ, стягивая перчатки и отбрасывая их в сторону. заметил он ровно. Ни удивления, ни радости. Констатация. – Только окна Савиньяков, – заметил он ровно. Алва подошел ближе. Медленно, плавно, давая время рассмотреть себя. Он знал, что все еще хорош - годы не состарили, а обточили его черты до хищной, зрелой красоты. В синих глазах плясал знакомый огонек. Он остановился в шаге от Ли и улыбнулся — той самой улыбкой, от которой когда-то у Оленёнка подкашивались колени. — Я соскучился, Ли. Лионель смотрел на него долго, спокойно, без тени смущения. Потом сделал шаг вперед, сократив расстояние до ладони. Поднял руку и коснулся пальцами скулы Рокэ легко, почти невесомо. Провел вниз, к подбородку.. и поцеловал. И это не был робкий поцелуй юности. Не было в нем и страсти, граничащей с отчаянием. Это был поцелуй человека, который точно знает, чего хочет, и берет это без суеты. Губы Лионеля были теплыми, твердыми, и Рокэ, сам не ожидая, насколько сильно его проберет, тихо выдохнул ему в рот и подался навстречу. – Значит, не забыл, – пробормотал он в перерыве между поцелуями, и голос его прозвучал довольным, почти мурлыкающим. Ли не ответил. Вместо этого он положил ладонь на грудь Рокэ и толкнул не сильно, но достаточно, чтобы тот, качнувшись, сделал шаг назад, потом еще один, и край кровати ударил его под колени. Рокэ упал на спину с коротким смешком, который оборвался, когда Ли навис над ним, упираясь коленом в матрас. Отблески камина играли на его лице, и в полутьме оно казалось ожившим портретом - прекрасным и сосредоточенным. – Оленёнок... – начал Рокэ и осекся, потому что губы Ли снова накрыли его, заглушая слова. Дальше все пошло не так, как он привык. Обычно именно он задавал ритм, он вел, он дразнил и отстранялся, чтобы насладиться растерянностью партнера. Но сейчас главным был Ли. Его рот скользнул ниже, к подбородку, к шее, к ямочке между ключицами, где кожа была особенно тонкой и бился частый, как у пойманной птицы, пульс. Рокэ задышал чаще, голова сама откинулась на подушку, открывая горло, и Ли немедленно воспользовался этим, прижавшись губами к выпирающему кадыку. Не укус, а легкое касание, от которого по телу пробежала дрожь. – Ты... стал куда решительнее, – выдохнул Рокэ, и в его голосе сквозило неприкрытое, почти детское восхищение. Ли поднял голову. Посмотрел на него и в полутьме его глаза блеснули странно, непонятно. Затем он взялся за ворот рубашки Рокэ, потянул, освобождая плечи, и прошелся губами по открывшейся светлой коже, от выступающей косточки до того места на шее, где бился пульс. Рокэ застонал сдавленно, сквозь зубы. Пальцы его сжались на плечах Ли, сминая ткань камзола. Ли не торопился. Он спустился ниже, к груди, задержался у левого соска, обвел его языком и Рокэ выгнулся навстречу, вцепившись в простыни. Каждое прикосновение было выверенным, точным, словно Ли читал его тело как раскрытую книгу, которую выучил наизусть много лет назад. Он знал, где нужно надавить сильнее, где лишь обозначить касание, и Рокэ, всегда контролировавший себя, сейчас лишь беспомощно ловил ртом воздух и подавался бедрами навстречу. – Ли... – выдохнул он, когда губы Ли скользнули по животу, к поясу бриджей. – Хватит... дразнить... Лионель выпрямился. Спокойно, неторопливо расстегнул завязки на его бриджах, стянул их вместе с бельем и отбросил в сторону. Затем встал с кровати, и Рокэ, оставшись лежать обнаженным, проводил его взглядом - голодным, затуманенным желанием. Ли подошел к прикроватному столику, выдвинул ящик и достал оттуда небольшой флакон темного стекла. Откупорил, и по комнате поплыл сладковато-пряный аромат марикьярского масла. – Всегда готов, – прокомментировал Рокэ с нервным смешком, пытаясь вернуть себе привычную маску насмешника. Но голос дрогнул, когда Ли вернулся на кровать и устроился между его разведенных бедер. – Расслабься, – произнес Ли негромко. Это не было приказом.. скорее спокойным указанием. Его пальцы, смазанные маслом, коснулись Рокэ там, где тот уже давно ждал прикосновения, и Рокэ закусил губу, чувствуя, как медленно, осторожно, миллиметр за миллиметром Ли начинает его готовить. Никакой грубости. Только тщательная, почти врачебная аккуратность, от которой хотелось выть потому что было слишком хорошо, слишком правильно, и его тело отвечало с готовностью, о которой он сам не подозревал. – Ты когда-нибудь... – начал он и замолчал, когда второй палец скользнул внутрь, раздвигая, растягивая, находя тот самый угол, от которого перед глазами вспыхивали искры. – Проклятье... Ли не отвечал. Он продолжал медленно двигать рукой, глядя на лицо Рокэ с непонятным выражением. Потом наклонился и поцеловал внутреннюю сторону его бедра - легонько, почти неощутимо. Рокэ застонал в голос и подался навстречу, насаживаясь на пальцы глубже. Этого было почти достаточно, чтобы кончить прямо сейчас, но Ли, словно почувствовав это, убрал руку. – Ли... – прохрипел Рокэ, и это прозвучало почти как мольба. Вместо ответа Лионель поднялся, сбросил с себя остатки одежды и в неверном свете камина его тело казалось высеченным из мрамора: широкие плечи, узкая талия, поджарый живот, шрамы на боку и предплечье, следы давних боев. Он снова опустился на кровать, навис над Рокэ, упираясь одной рукой в матрас. Другой рукой направил себя, смазав маслом, и осторожно, неумолимо медленно, начал входить. Рокэ замер, задышал часто и поверхностно. Он чувствовал, как его тело поддается, как тугая плоть растягивается, принимая, и это было почти невыносимо, но не от боли, а от остроты ощущений. Ли двигался плавно, без рывков, давая время привыкнуть, и когда вошел до конца, замер, давая им обоим мгновение передышки. – Хорошо? – спросил он тихо, и в голосе его не было места ни для чего кроме сосредоточенность. – Да.. – выдохнул Рокэ, чувствуя, как внутри нарастает жаркая, пульсирующая волна. – Двигайся.. пожалуйста. Ли начал двигаться. Сначала медленно и размеренно, изучая его реакции, подстраиваясь под ритм дыхания. Каждый толчок был точным, и вскоре Рокэ уже не мог сдерживать стоны - они вырывались из горла сами собой, хриплые, сдавленные, полные мучительного наслаждения. Его пальцы вцепились в плечи Ли, скользнули по спине, оставляя красные полосы. Он притянул его к себе, ловя губами его дыхание, и Ли позволил. Позволил себя целовать, позволил прижиматься, позволил обхватить себя ногами за талию, чтобы стать еще ближе. – Глубже, – выдохнул Рокэ ему в губы, и Ли послушался. Ритм ускорился. Толчки стали резче, напористее, и Рокэ чувствовал, как внутри закручивается тугая спираль, с каждым движением приближая его к краю. Он забыл, где находится. Забыл, кем был. Оставались только эти сильные руки, это тело над ним, это неумолимое, совершенное движение, которое било в одну точку снова и снова, пока наконец Рокэ не выгнулся дугой и не кончил с хриплым вскриком, разлетевшимся по комнате. Его тело содрогалось в спазмах, а Ли все продолжал двигаться - еще несколько толчков, жестче, быстрее, пока не замер на мгновение и, выйдя из него, не излился ему на живот с тихим, сдержанным выдохом. Несколько секунд они лежали неподвижно. Рокэ чувствовал, как горячая влага остывает на его коже, как бешено колотится сердце, как во всем теле разливается тяжелая, пьянящая истома. Он ждал. Ждал, что Ли сейчас опустится рядом, уткнется носом в плечо, может быть, обнимет как тогда, в юности, когда они вот так же засыпали на скомканных простынях, сплетаясь руками и ногами. Он ждал тепла. Вместо этого Ли поднялся. Без единого слова. Подошел к столику, взял чистое полотенце, смочил в кувшине с водой. Вернулся и спокойно, методично вытер живот Рокэ, движения были мягкими, но абсолютно автоматическими. Никакого трепета. Затем, не глядя на него, Ли подобрал с пола свою рубашку, встряхнул и набросил Рокэ на плечи просто, чтобы тот не замерз. После этого он начал одеваться сам. Рокэ смотрел, как он завязывает шнурки на штанах, как набрасывает камзол. Внутри медленно, неотвратимо разрастался холодок. Он ожидал улыбки, слова, прикосновения. Он ожидал, что Ли - его Оленёнок, его молчаливый, верный страж, - сейчас разомлеет и прижмется к нему. Но Ли застегнул последнюю пуговицу, подошел к окну и встал там, глядя в серую предрассветную муть. – Ты всегда делаешь это так.. основательно, – произнес Рокэ, приподнимаясь на локте и кутаясь в чужую рубашку. Голос прозвучал легкомысленно, но в нем уже сквозила первая, едва заметная трещина. Ли не обернулся. – Ты хочешь что-то сказать? – спросил он ровно. Тон - вежливый, спокойный. Как у адъютанта, ожидающего распоряжений командующего. – Да. – Рокэ сел. Ухмылка, с которой он начинал этот вечер, сползла с лица. Осталось что-то странное, почти неуверенное. – Я хочу остаться, Ли. Не только до рассвета. Пауза. Лионель обернулся. Медленно. И лицо его в дрожащем свете догорающего камина было прекрасным и пустым, как у погребальной маски. – Ты можешь делать все, что хочешь, – сказал он. – Ты всегда делаешь то, что хочешь. Но.. это больше не нужно. – Не нужно? – Рокэ встал, шагнул к нему. Чужая рубашка соскользнула с одного плеча. Он положил ладонь на грудь Ли - туда, где должно было биться сердце. – О чем ты? Мы же... Ты же... Ли не отстранился. Но и не откликнулся. Он поднял руку, но замер не опуская её на чужую, но и не убирая. – Я всегда буду рядом с тобой, – произнес он тихо, но без всякого выражения. – Что бы ни случилось. И сделаю всё, что в моих силах, чтобы быть тебе полезным. Слова детской клятвы упали в тишину, как камни в глубокую воду. Рокэ узнал их, только теперь ушло всё: и детская восторженность, и юношеская надежда, и даже горечь. Осталась только форма и слова, которые Лионель Савиньяк произносил потому, что обещал их когда-то, и только поэтому. – Это... – Рокэ сглотнул. – Это искренне? Ли наклонил голову чуть набок. Жест, который когда-то означал улыбку, но улыбки не было. – Это моя правда. В этот момент Рокэ Алва - Первый маршал, герой десятка сражений, человек, переживший покушения, предательства и Винную улицу, - впервые в жизни почувствовал то, что чувствуют люди, стоящие на опустевшем причале и глядящие вслед уходящему за горизонт паруснику. Корабль ушёл — тот самый, на который он так и не решился подняться вовремя. И мальчик, смотревший на него сияющими глазами, остался там, на дальнем берегу, среди высокой травы и яблоневых лепестков. А здесь, рядом, стоял кто-то другой - сильный, умный, невероятно красивый в своей ледяной завершенности, но бесконечно далекий, как свет маяка, который больше никому не указывает путь в гавань. – Ли... – начал он и осекся. Он сделал единственное, что пришло в голову. – Тогда... я... просто побуду здесь? Просто рядом? Ли моргнул. Впервые за весь вечер что-то похожее на крохотную заминку, потом кивнул. – Как хочешь. Он отошел от окна и лег на кровать, на спину, поверх покрывала, сложив руки на груди. Как надгробное изваяние. Рокэ помедлил мгновение, потом лег рядом. Не для ласк для чего-то другого, чего он сам до конца не понимал. Он придвинулся ближе и осторожно, словно боясь, что его оттолкнут, опустил голову на плечо Лионеля. Ли не оттолкнул. Его рука, после долгой, бесконечно долгой паузы, поднялась и легла на волосы Рокэ. Пальцы двинулись размеренно, механически, вверх-вниз, вверх-вниз. Как заводная игрушка, которую забыли выключить. Чувствует ли он хоть что-то? – подумал Рокэ, вжимаясь лицом в его плечо, вдыхая запах - все тот же, из детства, запах свежего полотна, оружейной стали и как-будто чуть-чуть яблоневого сада. – Или, всё разрушилось так, что даже фундамента не осталось? Лионель смотрел в потолок. Его пальцы все так же гладили темные пряди. Лицо было спокойным. Никто не знал ответа на этот вопрос. И, может быть, никогда уже не узнает. За окном занимался серый, равнодушный рассвет. Два человека лежали на одной кровати, и один из них только сейчас начинал понимать, что такое настоящая потеря, а второй уже не помнил, как это.. терять. Потому что теряют то, что имеют. А у него внутри не было ничего.