Чуждо

      Смех — одна из реакций человека на резкое удивление, проявления которой включают в себя специфические звуки и непроизвольные движения мышц лица. Считается, что он продлевает жизнь. Смех идет рука об руку с весельем чаще, чем люди осознают, с чем столкнулись.       Люди – рядовые, авантюристы, стражники, выслужившиеся, знакомые и незнакомые, – ахают и охают при виде того, с кем им предстоит столкнуться, из-за кого они шанса лишатся, если не продержится и не справятся. Молчания нарушить никто не смеет, уличить в жесткости − тем более. Люди смотрят на него тревожно и с надеждой, полируют свои мечи, готовят копья, не забывают стрелы, сдувают пыль с книг, заявляют, что готовы идти с ним бок о бок; люди вонзаются остротой взглядов, как ножами, в цель, не удосуживаясь приличия ради приветствие озвучить. Как дураки последние, понимают, знают, чьим присутствием удостоены, а не воспринимают, отчего-то не выносят звучание его голоса.       И раздается негромко ее:       – Меняю Ваш экзамен на Ваше шефство. Выиграю — принята буду, проиграю — можете для потехи опозорить меня перед всеми здесь.       Посмотри же, посмотри и скажи...       – Разве не смешно?       ....что, поверив в беспокойство, нашептанное глупцами, здесь тишина мертвецая, Лоэн?       Разве это не смешно: девочка по собственной воле сходит со светлого пути, выводит прошение на белоснежных листах, учится, пытается управляться с оружием, работает — и клинки скрещивает со всеми, и синяки носит, не жалеет костяшек, локтей и коленей, из мушкета стреляет, да промахивается, ждет, когда заметят ее, проиграть дадут. Девочка держится дольше остальных, крепче остальных, до безумства смело, в награду получая отбитые ребра и свист смерти, проносящейся у горла риска ради, но не знают ее руки в бою нервного тремора, не дрожат. Смехотворство, да и только.       — Маневренность впечатляет, а бьешь слабо.       Лоэн смеется, когда она храбрится, будто бы не пугает ее кровь — знает ведь, как дурно тем, кто впервые с подобным сталкивается. Добросердечный поступок — стоило объявить, что будущие испытания больнее будут, кровавее, хуже; что от него сбегают многие, и многие на плац ступили, чрезмерно распаленные идеалами рыцарской чести, но решают воспользоваться этим ради выгоды собственного кошелька.       — Думаю, ты просчитывашь противника, и поэтому отвлекаешься.       У него глаз наметан на спрятанные козыри, и уж что-что, а дурное в людях заметить просто. У каждого свои методы, свои приемы, свои способы — и нет ему дела до того, что, окажись они при других обстоятельствах, одним ударом он мог бы проломить бедняжке череп, нет ему дела до того, что решит использовать юное дарование против него, пока, к собственному разочарованию и соблюдению правил, заботится о сохранности новоприбывшего слишком усердно, чтобы бить хотя бы в четверть полной силы и двигаться хоть вполовину скорости.       ‎По подбородку его мажет, бьет почти под, в опасной близости.       Смешно.       Раны обрабатывать придется. Пустяки. ‎ ‎      Исчезает и появляется, проваливается, будто бы и не было ее.       Смешно.       Он опаздывает, давая сопернику блажь нападающего, которой она пользуется наиглупейше в полную силу.       Смешно, до чего смешно.       Клинок тонко проскальзывает под лопаткой, обагряется кровью и низостью удара со спины; электричество слепит, капает с пальцев уколами тока — в индиговых молниях, сверкающих, как в грозу, рябит облик ее.       Одно движение — и все безвозвратно кончается. Единственное, что ей остается, и отказаться она не смеет под силой удара: позволить выбить ее оружие.       По серебром-серому острию копья складывается в узоры иней.       Кажется, кровь застывает у нее в жилах. Кажется, что проходят жалкие доли секунды, за которые и сделать ничего-то нельзя.       Лед растет неумолимо, тело ее аномально, непривычно холодеет, и от исходящего холода страшно немеют руки, мурашки поднимаются по спине до затылка, встают дыбом волосы, слабеют колени. Сердце срывается; урывки дыхания неуловимо-тихие, сбивчивые и неконтролируемые, и она давится воздухом в недоверчиво-восхищенном испуге, забывает дышать и теряет дар речи, едва успевая не то что уклоняться − думать, когда подо льдом кожу, плоть, кровь жжет, замораживает, сковывает, в оледеневшей груди знобит.       — Ты, стало быть, берешь на себя слишком многое? — спрашивает он, бросив через плечо выразительный взгляд. Какие же у него страшные глаза. — Новобранка, наверное? Нелегкая ноша, оно и ясно.       — Я п-принята? — ей едва удается разбирать собственные слова. Кажется, в голосе была интонация раньше — героическая, вселяющая уверенность. Но нет там больше ничего, кроме дрожи и клацанья зубов. — Принята же, сэр?       Глаз Бога сияет у его пояса, когда лед ее поверженной статуи змеится трещинами. Дия отпускает вволю дыхание, которое, оказывается, задерживала, кашляет, падает, трясется, щиплет себя за плечи в тщетной попытке согреться и унять пульсирующую боль во всем теле, стараясь не обращать внимания на честно порозовевшую в отсутствующей теплоте кожу и не думать об участи быть выброшенной, как неудавшийся соперник.       — Никудышный из тебя боец, да и сражаешься ты, вон, ну — ха! Уж извини, больше сбегая, чем атакуя, — походка целеустремленная, к окружению небрежная: от ботинок лед тянется, остается позади, трескается — хрустит, — но твои трюки — «вжух — и исчезла», — интересные.       На лицо его смотреть не хочется. Кровь на нем алая-алая и совсем человеческая, и размазывается небрежно ребром ладони. Неприятно, как будто больно, или сложно, или скверно, или все вместе. Черты в нем сами по себе непримечательны: подобные можно увидеть в обычном прохожем, на которого и не засматриваются, выкручивая шеи, но и не отводят глаза, содрогаясь от отвращения в смеси со стыдом, — но что-то в том, как сложены они вместе, или в том, как искажают их чувства владельца, вызывает в самом нутре отторжение.       Дия смотрит и хочет засмеяться очень, очень наигранно.       В перехваченном взгляде − отрава, концентрированный токсин; смертельная доза, цианистый калий − и кажется чувствуется горький миндаль и первые признаки кислородного голодания, или крио прокололо ее легкие.       — И что же с тобой делать, в самом-то деле?       Лоэн, как завороженный, руку ей протягивает — колеблется — медлит: прикосновение, без сомнения, настоящее — у Дии слов не находится, чтобы описать свое чувство не иначе как «плохо», — и он наклоняет голову вбок, за ладонь ее хватается цепко и резко; жадно, встать помогая, держится за нее кратковременно, пока она окончательно не выпрямится. Отступает тут же, руки на груди складывая, и смеется – Дия воображает, как с этим же смехом, злокозненно-лукавым, победой всласть упивающимся, поставил бы он яблоко ей на голову, ероша попутно волосы, игриво прокрутил бы меж пальцев стрелу, вкладывая в ушко тетиву, попадая точно.       Дия воображает – взаправду чувствует, как не то мякоть и яблочный сок, не то кровь стекает по виску и шее, – но то волосы мокнут от воды, снежинки тают. Барбатос милостивый, что за день..       — Нельзя же так тебя оставить. Нельзя, совсем нельзя. Брось тебя тут, так, того и гляди, засмеют. Никакой умеренности. Мимо пройти? О-о, куда там. В конце-то концов, если подумать хорошенько, никто не бывает бесполезным?.       Люди умеют не только смеяться. Существует ощущение неминуемого бедствия. Оно заставляет всех без исключения бояться. Дие не нравится смех капитана, его голос, его заискивающе-насмешливая манера речи, Дия никогда не смела признать, что молодой капитан пугал ее своим непрошибаемым оптимизмом. Хотелось только увидеть, способен ли он испугаться чего-то, узнать хотелось, возможно ли вогнать молодого капитана в отчаяние.       Не рыцарское это дело — головы рубить, нет, все рыцари остались за стенами города свободы, а вот Лоэн — и многие в это искренне верят — ошибся дверью, ошибся ролью, явно оттого что красный шеврон не идет к серо-синей форме. Зверье он нечистое, помазанное ядовитыми зельями и паршивыми догмами свободы, обманывающее естественные правила, заложенные древними, нечестно, всех подпускающее к себе до того близко, что разводит хихоньки-хахоньки, не-великодушно предлагая вступить в свой отряд; бесстрашно запоминает он их глаза – карие, синие, мшистые, дымчатые, глубокие, пустые, детские, по-взрослому наполненные, бесстрастные – да делится с ними то навыками, то взволнованностью, чтобы все его — напутствия, несвязные и торопливые речи, угрозы — те дети забирали.       С собой.       В.       Могилу.       Забавно, что их смерть срывается с цепи одинаково. И цепь эта – страсть эксцентричного воина, за разгадкой которой она пожизненно влекомая.       Однако странный, рокочущий отголосок из глубин истинно утробных нашептывает: лучше не прикасаться к вещам, подобным пчелиному улью или же тифозной деревне, — от них потом трудно унести ноги.       Дия хотела бы остаться безразлично.отрешенной в ответ — капитан пятого отряда чужд объяснаниям, как и она сама. Капитан не считает, сколько раз ударилось оземь ее тело, не спрашивает, как долго она собирается стискивать зубы, как долго она будет притворяться. Молодой капитан встречает ее с лезвиями и провожает с наставлениями о том, как дотянуться до того, чего руками ей не ухватить.       Способности ее совсем в другую сторону идут, дерется она отвратительно, но в рыцари метит. Не должна быть в рыцарях — уж лучше бы осталась при своих цветах, не растрачивая жизнь свою на жизни чужие.       Должно быть, еще один повод для смеха: шутка ли, ее взяли.       Ловить новости из-за пределов страны не хочется совсем, но слух это делает сам — автоматически настраивается на волну, и каждую услышанную сплетню сопровождают полумесяцы на ладонях. Хорошая фантазия — это проклятие.       Фатуи, монстры, стихийные бедствия, дракон, распростерший крылья.       Ей сложно в рыцарях, ей неуютнее с растениями. Честно говоря, у нее достаточно событий в жизни, чтобы не вспоминать цветочки-лепесточки и советы кого бы то ни было.       Упорство чарует, завораживает, вызывает уважение.       Чрезвычайно светлым выдался день — лучистым, ветром продуваемым, не лишенным прохлады, несущим легкость, свежесть и пахнущим Флориными цветами, — и с шиком вздутые облака устлали небесную высь. Прямо как синяки, что уже сделались бедно-желтыми.       Как душераздирающе дрожат ее ресницы.       — Вам стоило объяснить все условия еще в Ордо Фавониус, — молодой капитан демонстративно хмыкает, глаза закатывает – видимо, вспоминает о чем-то незначительно. — Все проигравшие мне автоматически считаются исключенными – это правда, но, в свою очередь, не те, что смогли меня задеть.       Его строгость упирается в лоснящиеся усталостью лица, что не улетучивается и сменяется недоумением. Выжившие – уцелевшие – переглядываются, стоит объявлению прозвучать.       Кто-то, как и полагается хорошему сослуживцу, настороженно шагает к нему.       — Капитан, Вам не стоит спешить.       — Я не твой капитан, — от того, как вздыбились его плечи, Дия спотыкается. — Слабость — насмешка в рыцарстве и верная гибель, а решимость должна крепчать и шириться в размерах, согласны?       Старается побольнее, никого не щадит молодой капитан, как его не щадили, как не щадит Господин Варка. И ей становится ясно: так уже было прежде. Дия нащупывает смятые листы бумаги в изнанке камзола.       Долг и доблесть.       Дия, хоть и в рыцари метит, и пропускает сражения, видя и слыша всю истину стычки человека и чудовища, человека и человека, все равно не может унять амплитуду вздымающейся груди. Она безустанно и красочно представляет все, что увидела бы в разведке, вспоминает крио, и, сама того не желая, обреченно головой качает, смотрит в сторону; глаза бы ее элементальной энергии не видели, как не видели бы свободу действий.       Смешно ведь. Смейся же, смейся, Лоэн!       Иногда она задавалась вопросом, узнай выше, что полномочия свои он превышает, что нечто в нем сверхсловное просыпается, исключили бы его с должности, потерял бы он статус, и все бы забыли о нем? Правда в том, что известно, что «нечто» в нем –чуждо пониманию. Конкретно Архонту, конкретно церкви, конкретно всем здесь, кому и на краешек этого словесного определения втиснуться не дано.       Иногда она задавалась вопросом, готова была бы сама ради большого блага причинить маленькое зло; иногда она задавалась вопросом, шутка ли, ребячество, расписная ложь ее пройденный экзамен?       Иногда она задавалась вопросом, не слишком ли многое она взвалила на себя. Правда в том, что не может она не рваться всем существом к такому, как он.       Пробирающий до костей холод совсем не способствует поднятию боевого духа.       Да и нечестно это — с даром божеств идти на безоружных.       «Никогда не отказывайся от своего преимущества».       Тоже мне, рыцарь.       — Тоже мне, рыцари, — угрюмо отрезает Лоэн, настроение меняя, и лучше бы кричал на всех, нежели бездушно цедил. — По местам, в очередь.       Резко повернув застывшее лицо, Дея провожает взглядом его стремительно удаляющийся силуэт с замиранием шального сердца и стряхивает мурашки, что намертво вросли под кожу у лопаток, — и кровь ее бежит все быстрее. Она не уверена, как сильно численность его людей сократится с такой регулярностью сражений. Не до конца верилось лишь в то, что исключение новобранцев — последнее, о чем следовало беспокоиться.       — Небольшой совет, — говорит он, приостановившись, однако не обернувшись. — Не верьте тому, что видите.       Знал бы он, какая же Дия на самом деле, под теми слоями робости, спокойствия, молчания и, небось, лживым испугом перед всем, то удушил бы немедленно.