Двое у моря

Марсель – Ла-Сьота, 1991–1995 Они встретились в Марселе, в маленькой галерее на улице Паради. Люка приехал в город по делам — нужно было закупить оборудование для погреба и забрать заказ из типографии: второе издание книги «Двое у моря» только что вышло, и издатель прислал ему авторские экземпляры. Галерея попалась по дороге. Он зашёл случайно — просто потому, что в витрине висела картина, которая его остановила. Это был пейзаж. Море на закате, скалы, кипарисы. Поразительно похоже на то, что он видел каждый день из своего окна. — Вам нравится? — спросил голос за спиной. Люка обернулся. Перед ним стоял мужчина примерно его возраста — может, чуть старше. Высокий, худощавый, с тёмными вьющимися волосами, собранными в небрежный хвост, и яркими зелёными глазами, которые смотрели на Люка с весёлым любопытством. Руки у него были в краске — синей, зелёной, охристой. Рубашка тоже. — Очень, — сказал Люка. — Это ваша? — Моя. Я Маттео. — Люка. Они пожали руки. Рукопожатие у Маттео было крепким, а улыбка — открытой, сразу располагающей. Люка поймал себя на том, что смотрит на него дольше, чем принято. — Это где? — спросил он, кивая на картину. — Нигде. Я писал по памяти. Вернее, по сну. Мне приснилось это место, и я проснулся в пять утра и начал писать. — Маттео усмехнулся. — Со мной такое бывает. — Странно, — сказал Люка. — Что странно? — Это место существует. Я там живу. Маттео прищурился. — Вы серьёзно? — Абсолютно. Ла-Сьота. К востоку от Марселя. У меня там виноградник и старый дом у моря. И скалы точно такие же. И кипарисы. И закат. Маттео долго смотрел на него. Потом сказал: — Вы мне это специально говорите? Потому что если специально — это очень хороший предлог, чтобы я попросил разрешения приехать и написать с натуры. — Это не предлог. — Люка улыбнулся. — Но приехать можете. Приглашаю. Маттео приехал через две недели. Он вышел из старенького «ситроена» с мольбертом под мышкой, с этюдником, рюкзаком и таким выражением лица, будто попал в рай. Обошёл дом, потрогал старые стены, постоял на террасе, глядя на море. Потом повернулся к Люка и сказал: — Я останусь. — На сколько? — Навсегда. Если вы не против. Люка не был против. Он ждал этого — или боялся этого, или надеялся на это — с того самого дня в галерее. И теперь, глядя на Маттео, стоящего на террасе с взлохмаченными ветром волосами и счастливым лицом, он понял, что третий раз в истории этого дома происходит что-то очень важное. Что-то, о чём потом, может быть, тоже напишут. — Я не против, — сказал он. — Оставайтесь. Маттео остался. Они прожили вместе год, прежде чем Люка рассказал ему историю Дмитрия и Алексея во всех подробностях. Конечно, Маттео знал её и раньше — он прочитал книгу ещё до их встречи, просто не связал имя автора с человеком, которого встретил в галерее. Но одно дело — прочитать книгу. И совсем другое — жить в доме, где всё это происходило. Спать в комнате, которую когда-то делили двое русских. Пить вино из бочек, которые когда-то выбирал Алексей. Сидеть на той самой террасе. Однажды вечером, когда они сидели на этой террасе и смотрели на закат, Маттео сказал: — Знаешь, почему я тогда написал эту картину? Ту, что ты увидел в галерее? — Ты говорил — приснилось. — Да. Но я не говорил, что именно приснилось. — Маттео помолчал. — Мне приснились двое мужчин. Они стояли на берегу и держались за руки. Один светлый, другой тёмный. Они смотрели на море и молчали. Я проснулся и почувствовал, что должен это нарисовать. Не их самих — их место. Их дом. Люка смотрел на него. — Ты веришь в такие вещи? — спросил Маттео. — Теперь — да, — ответил Люка. Маттео оказался не просто хорошим художником — он был одержимым. С утра до вечера он стоял за мольбертом где-нибудь на склоне или у моря и писал. Пейзажи Прованса оживали под его кистью: скалы, сосны, виноградники, старая лодка на берегу. Он писал дом — с разных ракурсов, в разном свете, в разное время года. Террасу, увитую виноградом. Старый каменный колодец во дворе. Кипарисы, которые сажал ещё Алексей. Люка иногда стоял у него за спиной и смотрел, как ложится краска на холст. Ему нравилось наблюдать за работой Маттео — тот весь уходил в процесс, хмурился, кусал губу, что-то бормотал по-итальянски (у него была бабушка из Тосканы). Когда картина получалась особенно удачной, он отступал на шаг и говорил: «Смотри». И Люка смотрел — и каждый раз удивлялся, как можно из нескольких мазков создать целый мир. Со временем Маттео начал писать и портреты. Он написал Люка — сидящим на террасе с книгой, работающим на винограднике, спящим в утреннем свете. А однажды, без предупреждения, он написал Дмитрия и Алексея. Он работал по старым фотографиям, но добавил что-то своё — может быть, то, что увидел во сне. Дмитрий получился именно таким, каким его описывал Алексей в дневниках: светлые волосы, прозрачные глаза, спокойное, почти отстранённое лицо. Алексей — брюнет с волевым подбородком. Они стояли рядом, плечом к плечу, на фоне моря. Люка увидел картину и долго молчал. — Похожи? — спросил Маттео. — Я не знаю. Я никогда их не видел. Только на фото... — Люка помолчал. — Но мне кажется, что да. Мне кажется, что они были именно такими. Они повесили портрет в гостиной, над камином. И каждый раз, когда Люка проходил мимо, ему казалось, что Дмитрий и Алексей смотрят на них — спокойно, одобрительно, почти по-родственному. К середине девяностых дом стал известен далеко за пределами Прованса. Книга «Двое у моря» выдержала несколько переизданий и была переведена на шесть языков. Читатели приезжали — сначала редко, потом всё чаще. Люка поначалу не знал, как к этому относиться. Ему хотелось сохранить дом таким, каким он был, — тихим, уединённым, личным. Но он понимал: история, которую он открыл миру, больше не принадлежит ему одному. Они с Маттео придумали решение: не превращать дом в музей, но разрешать визиты по договорённости. Не больше двух-трёх гостей за раз. Без экскурсий, без табличек, без продажи сувениров. Просто разговор. Просто возможность постоять на той самой террасе. Выпить бокал вина «Clos des Cyprès». Полистать копии дневников — оригиналы Люка давно передал в архив, но копии лежали на столе в библиотеке, и любой желающий мог их открыть. Гости приезжали самые разные. Молодые пары, которые читали книгу вслух друг другу. Пожилые эмигранты, помнившие ещё ту Россию. Историки, писатели, художники. Однажды приехала женщина из Берлина — правнучка Сергея Трубецкого. Она знала семейную историю, но никогда не видела этих мест. Люка провёл её к морю, и она долго стояла на берегу, а потом сказала: «Они всё-таки выжили. Не все. Но эти двое — выжили». Маттео в такие дни обычно работал в саду или на винограднике — не хотел мешать. Но вечерами, когда гости уезжали, они сидели на террасе и говорили. О прошлом, которое продолжало жить в этих стенах. О будущем, которое они строили вместе. О том, как странно и прекрасно быть частью истории, которая началась за восемьдесят лет до них. — Как думаешь, — спросил однажды Маттео, — они были бы рады? Тому, что мы здесь? — Думаю, да. — Люка взял его за руку. — Они хотели, чтобы дом жил. Чтобы здесь любили. Чтобы здесь пили вино и смотрели на море. Мы делаем именно это. — Значит, мы всё делаем правильно. — Значит, правильно. Закат догорал над морем. Где-то в доме тикали старые часы — те самые, которые когда-то заводил ещё Алексей. Виноградник зеленел на склоне. На мольберте в углу террасы стоял недописанный пейзаж — море, скалы, кипарисы. Обыкновенный день. Обыкновенное счастье.