Двое у моря

Ла-Сьота, октябрь 1995 года Дождь шёл уже третий день. Мелкий, упрямый, провансальский — такой, какой бывает только осенью. Он просачивался сквозь черепицу, стучал в окна и делал воздух влажным и тяжёлым. Люка сидел в гостиной, разбирал очередную коробку с архивом, и чувствовал, что дом сегодня особенно тих. Маттео был в городе — уехал в Марсель за красками. Он обещал вернуться к вечеру, но дождь мог задержать его. Люка остался один в доме, который когда-то принадлежал двум другим людям, а теперь — ему. Но иногда ему казалось, что он не один. Это не было страхом. Это было... ощущение присутствия. Как будто стены помнили голоса, и иногда эти голоса звучали тише, иногда громче. Сегодня они звучали громче. Люка отложил бумаги и вышел на террасу. Дождь затягивал горизонт серой пеленой. Море было тёмным, почти чёрным, и волны бились о скалы с ровным, убаюкивающим шумом. Он стоял, опершись на перила, и смотрел вдаль. И тогда он их увидел. Они стояли на берегу — двое. Один — светловолосый, тонкий, с серьёзным лицом и светлыми глазами. Он был одет в старомодный костюм, мокрый от дождя, и смотрел на море так, будто видел его впервые. Другой — выше, темноволосый, с твёрдым подбородком и напряжёнными плечами. Он стоял чуть позади, как будто охранял первого. Люка замер. Он узнал их. По фотографиям. По дневникам. По портрету, который Маттео написал и повесил над камином. Это были Дмитрий и Алексей. Люка не удивился. Он не испугался. Он просто спустился по тропинке вниз, к берегу, и остановился в нескольких шагах от них. — Вы промокли, — сказал он. Дмитрий обернулся. Его лицо было спокойным — таким же, как на фотографиях. Но в глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание. — Мы ищем дом, — сказал Дмитрий. — Наш дом. — Он здесь, — сказал Люка. — Я живу в нём. Я... хранитель. Алексей шагнул вперёд — настороженно, но без враждебности. — Хранитель чего? — спросил он. — Хранитель архива. Дневников, писем, фотографий. И дома. Я выкупил его, чтобы он не пропал. Дмитрий и Алексей переглянулись. Дмитрий улыбнулся — едва заметно, уголками губ. Алексей расслабил плечи. — Мы были здесь, — сказал Алексей. — Много лет. — Я знаю, — сказал Люка. — Я читал ваши дневники. — Тогда ты знаешь, кто мы. — Я знаю, кем вы были. Дмитрий подошёл ближе. Дождь всё шёл, но он, казалось, не замечал его. — Мы не хотели уходить, — сказал он. — Мы хотели остаться. Но время... — Я понимаю, — сказал Люка. — Время не просит разрешения. Оно просто идёт. Но некоторые вещи остаются. Дом остаётся. Виноградник остаётся. Алексей посмотрел на склон холма, где темнели ряды лоз. — Мы сажали их, — сказал он. — Те самые. Мы сажали их в 1919 году. — Они всё ещё живы, — сказал Люка. — Некоторые. Я восстановил всё. Виноградник, погреб, дубовые бочки. Вино называется «Clos des Cyprès». Как в ваше время. Дмитрий долго смотрел на Люка. — Ты не боишься нас? — спросил он. — Нет. — Почему? — Потому что я знаю вашу историю. Потому что я живу в вашем доме. Потому что я люблю того, кого встретил здесь. Это вы научили меня, что такое любовь. Алексей переглянулся с Дмитрием. — Мы никого не учили, — сказал Алексей. — Вы написали об этом. Ваши дневники. Ваши книги. Когда я прочитал их, я понял, что тоже могу. Что я тоже хочу. Что я не один, — Люка помолчал. — Я встретил Маттео. Художника. Он написал ваш портрет. Он видит вас во сне. Дмитрий шагнул к Люка. Протянул руку — не для того, чтобы коснуться, а чтобы просто показать: я здесь. — Мы пришли, чтобы сказать тебе спасибо, — сказал Дмитрий. — За то, что ты сберёг дом. За то, что ты продолжил. За то, что ты не дал нам умереть окончательно. — Вы живы, — сказал Люка. — В дневниках, в книгах, в этом доме. Я только помогаю вам оставаться здесь. — Ты больше, чем помогаешь, — сказал Алексей. — Ты живёшь здесь. Ты любишь здесь. Это и есть наша жизнь — продолжается. В этот момент с верхней дороги донёсся шум мотора. Люка обернулся. Старенький «ситроен» Маттео подъезжал к дому. Маттео вышел из машины с пакетами и мольбертом, уже собираясь крикнуть «я вернулся!», и вдруг замер. Он увидел их. Всех троих. Он стоял с пакетами в руках и смотрел вниз. — Маттео, — крикнул Люка. — Это они. Маттео спустился по тропинке, спотыкаясь, не веря своим глазам. — Я видел вас, — сказал он, глядя на Дмитрия и Алексея. — Во сне. Я написал ваш портрет. Вы стояли на берегу. — Мы здесь, — сказал Дмитрий. — Настоящие. Или нет. Мы не знаем. Маттео подошёл ближе. Дождь мочил его волосы, но он не замечал. Он протянул руку и коснулся плеча Алексея. Он был тёплым. Настоящим. — Как это возможно? — прошептал Маттео. — Мы не знаем, — сказал Алексей. — Мы просто шли. Шли и оказались здесь. Будто дом позвал нас. — Он всегда звал вас, — сказал Люка. — Он ждал. Они вошли в дом. На пороге Дмитрий остановился, как будто узнавал место. Провёл рукой по старой двери, по косяку. — Здесь мы вошли в первый раз, — сказал он. — В 1918 году. После Марселя. Дом был пустой, в нём пахло пылью. Мы ничего не имели, кроме чемодана и пишущей машинки. — Теперь у вас есть всё, — сказал Люка. — Дом, виноградник, книги. — И ты, — сказал Дмитрий, глядя на него. — И ты, и твой художник. Вы — наше продолжение. Они прошли в гостиную. Свечи горели. Портрет Дмитрия и Алексея висел над камином, и теперь, когда они стояли рядом с ним, казалось, что время замерло. Что прошлое и настоящее встретились в этой точке. Маттео смотрел на них, потом на портрет. — Я хочу написать вас, — сказал он. — По-настоящему. Я хочу, чтобы вы остались не только в моих снах. — Мы уже остались, — сказал Алексей. — Но если ты хочешь — пиши. Дмитрий подошёл к Алексею и взял его за руку. — Мы должны уйти, — сказал он. — Не сейчас. Но скоро. Нам нельзя оставаться здесь долго. — Почему? — спросил Люка. — Потому что мы уже не принадлежим этому времени. Мы пришли, чтобы попрощаться. И чтобы сказать вам: вы — то, ради чего всё было. — Что? — переспросил Маттео. — Вы — то, ради чего мы выжили. — Дмитрий посмотрел на них. — Мы прошли через ад, через революцию, через войну. Мы строили дом и виноградник. Мы писали книги. Мы любили друг друга. И всё это было для того, чтобы однажды вы пришли сюда и продолжили. Алексей шагнул вперёд. — Дом не должен пустовать, — сказал он. — Он должен жить. В нём должны пахнуть свечи, звучать голоса, звенеть бокалы. В нём должна быть любовь. Вы даёте ему это. Они сидели в гостиной до утра. Свечи горели. Дождь стихал. Дмитрий и Алексей рассказывали — не всё, но достаточно. О Крыме, о первом поцелуе, о пароходе в Марсель. Люка и Маттео слушали, как слушают самую важную историю в своей жизни. Под утро, когда небо начало светлеть, Дмитрий и Алексей встали. — Нам пора, — сказал Дмитрий. — Спасибо, — сказал Алексей. — За всё. Люка и Маттео встали рядом. — Мы будем помнить, — сказал Люка. — Мы будем продолжать, — добавил Маттео. Дмитрий улыбнулся — той редкой, тёплой улыбкой, которую Алексей так любил. — Тогда всё правильно, — сказал он. Они вышли на террасу. Солнце вставало над морем, разгоняя тучи. Дождь кончился. — До свидания, — сказал Алексей. — До свидания, — ответили Люка и Маттео. Дмитрий и Алексей пошли по тропинке вниз, к морю. Их фигуры становились всё меньше, сливаясь с утренним светом. Когда они почти исчезли, Маттео вдруг крикнул: — Мы сделаем вам вино! Самый лучший урожай! Дмитрий обернулся на мгновение. Ему показалось — или он действительно сказал: — Мы знаем. А потом они исчезли. Осталось только море, шумящее внизу, и утреннее солнце, и дом, который продолжал стоять. Люка и Маттео долго стояли на террасе, глядя на пустой берег. — Это было наяву? — спросил Маттео. — Не знаю, — сказал Люка. — Я не знаю. Но я чувствую, что они здесь. Что они остались. Маттео взял его за руку. — Тогда мы не одни, — сказал он. — Мы никогда не были одни. Они вошли в дом. Свечи догорели, оставив оплывший воск. Портрет над камином всё так же смотрел на них — и теперь в глазах Дмитрия и Алексея было что-то новое. Как будто они улыбались. Завтра будет новый день. Виноградник будет ждать, а Маттео — писать новые картины. Жизнь продолжается. Любовь продолжается. Всё правильно. КОНЕЦ