Смерть и жизнь в одном лице

***

Гарри, глядя на их раскрасневшиеся лица и сбившееся дыхание, почувствовал, как внутри, несмотря на всю абсурдность ситуации, зарождается непрошеная улыбка. Он потер переносицу, подавляя смешок, и указал рукой на дверь. — Вон, — максимально сурово произнес он, хотя в глазах плясали искорки. — Оба. Идите и выясняйте свои отношения где-нибудь в другом крыле. Мне нужно выспаться. Драко и Гермиона, обменявшись последним яростным взглядом, вышли в коридор. Как только дверь за ними захлопнулась, Малфой взорвался. — Это уже ни в какие ворота не лезет! — прошипел он, шагая по темному коридору с такой скоростью, что полы его мантии развевались, как крылья летучей мыши. — Я спас ему жизнь. Я вытащил его из такой магической ямы, в которой даже Мерлин бы заплутал. И что в благодарность? «Вон»! Поттер окончательно потерял всякое понятие о субординации. Гермиона, которая шла следом, едва сдерживая усмешку, не упустила шанса уколоть его: — Может, если бы ты не вел себя как напыщенный индюк и не гнался за мной через весь сад, мы бы не оказались у него в ногах, Малфой. Это была целиком и полностью твоя нелепая инициатива. Драко резко остановился. Гермиона едва не врезалась в него. Он круто развернулся, и прежде чем она успела отступить, сократил дистанцию до опасного минимума. Теперь он возвышался над ней, прижав к стене коридора своим присутствием. Его серые глаза, обычно холодные, сейчас горели странным, темным огнем. — Ты — невыносимая истеричка, Грейнджер, — негромко, но с нажимом сказал он, подаваясь вперед. — Я пытаюсь понять: ты всегда была такой агрессивной, или это мое присутствие вызывает у тебя такое непреодолимое желание крушить всё вокруг? Гермиона подняла взгляд, встретившись с его холодным прищуром. — Может, ты просто действуешь мне на нервы, Малфой? — выпалила она, хотя её голос предательски дрогнул от его близости. Драко горько усмехнулся, вспоминая далекий, но такой яркий эпизод. — Нет, дело не в нервах. Ты просто любишь оставлять на мне свои следы, верно? — он слегка наклонил голову, и его голос стал вкрадчивым. — Я до сих пор помню тот удар в Хогвартсе. Третий курс, «Клювокрыл», твой кулак прямо в мой нос. Ты тогда была просто в ярости. Похоже, у тебя патологическая тяга наносить мне увечья, Грейнджер. Он смотрел на неё сверху вниз, и в этой близости было что-то пугающе личное. Гермиона видела, как тяжело вздымается его грудь, и чувствовала запах дорогого парфюма и трав, которыми была пропитана его лаборатория. Ей стоило бы оттолкнуть его, но она лишь крепче сжала пальцы, чувствуя, как внутри всё переворачивается от этого странного, опасного признания. — Может, просто не надо давать повод, чтобы тебя ударили? — прошептала она, и в её голосе уже не было злости — только странное, густое напряжение. Драко сделал медленный шаг назад, восстанавливая личное пространство, хотя в воздухе между ними по-прежнему искрилось электричество. Он поправил рукава своей мантии, возвращая себе привычную маску холодного превосходства, но в уголках его глаз всё еще плясали опасные тени. — Не обольщайся, Грейнджер, — произнес он, растягивая слова с привычной тягучестью. — Я не фанат мазохизма. В отличие от тебя, я предпочитаю доминировать, а не выступать в роли боксерской груши для твоих подавленных эмоций. Он слегка наклонил голову, и его губы изогнулись в ехидной, двусмысленной усмешке, которая заставила Гермиону замереть. — Хотя, если ты так отчаянно ищешь повода нарушить личные границы... — он сделал еще один шаг вперед, почти вплотную, заставляя её втянуть воздух, — то в следующий раз, когда решишь применить физическую силу, убедись, что мы будем где-то, где нас не выгонит Поттер. Наедине гораздо проще объяснить, что именно я предпочитаю делать с теми, кто пытается взять меня силой. Он позволил себе выдержать паузу, наслаждаясь тем, как расширились её глаза от осознания двойного смысла сказанного. Его взгляд скользнул по её лицу, задерживаясь на губах, прежде чем он со смешком добавил: — Спи спокойно, Грейнджер. Надеюсь, тебе не приснится, как ты снова пытаешься отправить меня в лазарет. Не дожидаясь ответа, он развернулся и, не оборачиваясь, зашагал прочь по коридору, оставив Гермиону в полной растерянности.

***

Гарри лежал в постели, глядя на полосы лунного света, прорезавшие темноту комнаты. В поместье наконец воцарилась тишина, но сон, который только начал было овладевать им, улетучился без следа. Он усмехнулся, вспоминая недавний грохот. Сначала этот шум казался ему раздражающим вторжением, но теперь, в тишине, он начал видеть картину иначе. Гарри хорошо знал Гермиону и Драко — по крайней мере, он думал, что знал их. Годы в Хогвартсе приучили его к тому, что их общение — это либо ледяное молчание, либо ядовитые уколы. Но то, что он видел сегодня, не было похоже на старую ненависть. «Они ведут себя как дети», — подумал Гарри, качая головой. — «Драко до сих пор пытается отгородиться своим апломбом, а Гермиона... она даже не пытается скрыть, как сильно он задевает её чувства». Гарри прикрыл глаза, размышляя. В их спорах не было той искренней злобы, которая когда-то заставляла Гермиону плакать, а Драко — бросаться оскорблениями про «грязнокровок». Сейчас в их перепалках появилось что-то иное — пульсирующее, живое, почти осязаемое напряжение. Это было похоже на натянутую струну, которая вот-вот должна была лопнуть, но вместо того, чтобы рассыпаться, она начала звучать в унисон. «Что-то изменилось», — Гарри перевернулся на другой бок, чувствуя непривычную легкость. — «Они перестали видеть друг в друге тени прошлого. Теперь они видят друг в друге... людей. Неудобных, раздражающих, странных, но чертовски живых». Это осознание принесло ему странный покой. Если даже Малфой и Гермиона могли найти способ — пусть даже такой хаотичный и полный споров — существовать рядом, значит, и его собственная жизнь имела шанс на что-то большее, чем просто ожидание конца болезни. Гарри тихо рассмеялся в подушку. Это была не просто нелепость. Это было начало чего-то, что он пока не мог назвать, но что определенно не было прежним. В Наконец, когда последние отголоски их ссоры утихли, Гарри провалился в глубокий, спокойный сон, впервые за долгое время не потревоженный кошмарами. Гермиона, вернувшись в свою комнату и всё ещё пытаясь унять предательский жар в щеках после слов Драко, обнаружила на прикроватной тумбочке аккуратно запечатанный конверт. Взгляд сразу узнал размашистый, энергичный почерк Джинни. Она присела на край кровати и, взломав печать, развернула пергамент.

«Гермиона,

Надеюсь, ты уже устроилась поудобнее и у тебя хватает сил не придушить Малфоя в его же собственном доме. Ты ведь знаешь, какой он быва… кхм, в общем, просто постарайся не воспринимать каждое его слово как объявление войны.

Я пишу, чтобы сказать спасибо. Знаю, ты присматриваешь за Гарри, и для меня сейчас нет ничего важнее этого. Но, если честно, я волнуюсь и за тебя тоже. Ты выглядишь такой уставшей в последнее время, словно тащишь на плечах весь мир, как и Гарри. Пожалуйста, хоть немного отдохни там. Поместье Малфоев — место странное, мрачное и полное призраков, но, кажется, именно сейчас оно стало для вас обоих тем самым «тихим убежищем», которое вы так долго искали.

С любовью, Джинни».

Гермиона невольно улыбнулась. Джинни, как всегда, видела её насквозь. Она перечитала фразу про «тихое убежище» и горько усмехнулась, вспомнив недавнюю потасовку на полу в комнате Гарри. «Тихое» — это было последнее слово, которым можно было описать этот вечер. Однако где-то глубоко внутри она почувствовала странное тепло. Письмо Джинни напомнило ей, что за пределами этих стен есть жизнь, в которой её ждут, и что её нынешняя «изоляция» в поместье — это не плен, а, возможно, действительно передышка. Она подошла к окну, глядя на темные очертания сада, где еще пару часов назад она «воевала» с корнем. В окне напротив, в крыле Драко, горел тусклый свет. Она долго смотрела на этот огонек, размышляя о том, что завтрашний день принесет новые споры, новые колкости и, возможно, новые открытия, от которых ей уже не хотелось сбегать. Гермиона уже собиралась гасить лампу, когда в окно, тихо постучав, влетел потрепанный сыч Рона. Он выглядел измученным долгим перелетом, и Гермиона поспешила снять с его лапки письмо, прежде чем налить птице воды. Конверт был слегка помят, а адрес написан наспех — Рон всегда относился к письмам как к досадной необходимости. Гермиона вздохнула. Она знала, что этот разговор назревал давно, и откладывать его больше не было смысла. Она развернула пергамент.

«Гермиона,

Надеюсь, ты получила моё предыдущее сообщение, хотя я знаю, что сейчас ты занята Гарри. Ты всегда ставишь его на первое место, и я не могу тебя за это винить, это часть того, кто ты есть.

Слушай, я много думал об этой нашей «паузе». Честно говоря, мне кажется, что мы просто бегаем по кругу. Ты постоянно в работе, я постоянно в разъездах, а когда мы видимся — мы будто разучились говорить о чём-то, кроме министерских отчетов или дел Гарри. Ты говорила, что между нами напряжение, но, может, это не напряжение? Может, мы просто… стали разными людьми?

Мама спрашивала, когда мы приедем вместе на воскресный обед. Я не знал, что ответить. Мне кажется, будет честнее, если мы встретимся, когда ты вернешься из поместья, и серьезно поговорим. Без спешки. Я не хочу всё портить, но я больше не чувствую того, что было раньше. И, мне кажется, ты тоже.

Не отвечай сразу. Подумай. Я просто хочу, чтобы мы были честны друг с другом. Больше не хочу притворяться, что всё в порядке, когда мы оба знаем, что это не так.

Р.»

Гермиона опустила письмо на колени. В комнате стало очень тихо. Она ожидала обвинений, ожидала упреков в том, что она «сбежала» в поместье Малфоев, или яростных требований немедленно вернуться. Но письмо Рона было наполнено странной, спокойной грустью. Впервые за долгое время она почувствовала не вину, а странное облегчение. Рон был прав: они действительно бегали по кругу, пытаясь склеить то, что давно перестало быть целым. Она вспомнила, как несколько часов назад стояла в коридоре, прижатая к стене Драко. Вспомнила его холодный, изучающий взгляд, его резкие, но живые слова, его нежелание играть по правилам. Это было так сильно, так непохоже на предсказуемую, «правильную» стабильность, которую она пыталась строить с Роном. Гермиона подошла к зеркалу. Её отражение выглядело иначе — в глазах не было той усталости, которая была там неделю назад. Была тревога, был страх перед неизвестностью, но была и какая-то новая искра. Она сложила письмо Рона и положила его в ящик стола. Она не чувствовала боли, только осознание того, что один этап её жизни — длинный, привычный, местами болезненный — медленно подходит к концу.