Не так давно прошёл дождь

Это был 1998 год...

Не так давно прошёл дождь. Ветер все так же продолжал задувать на хлипкий балкон, который, кажется, протекал с крыши — мальчик не мог быть уверен конкретно в этом, ибо старался не заглядывать вовнутрь, опасаясь, что он заскрипит, или оттуда дополнительно полезет какая-то насекомая живность, — и из-за того провонялся сыростью вместе со сломанной деревянной мебелью, беспорядочно хравнишейся друг на друге и в какой-то момент определенно норовившей вскоре проломиться повторно. При одном из природных ненастьев в несчастное время года не менее несчастный профлист оказался полуоторван, и теперь сквозило настолько искусно, что создавалось впечатление нападения полчища из множества Соловьёв-разбойников. В руках сжималась книга. Вроде бы, собрание повестей Гоголя, открытое на «Ночи перед Рождеством»: ведьма летала, собирая звезды, а страницы слабо освещал разве что недобрый свет пасмурного неба, так как электричество выключили либо за неуплату, либо посредством пострадавших линий электропередач, что и без того держались на честном слове. Он не сразу услышал, что его позвали. Когда что-то со стуком упало на пол, и женский голос хрипло прокричал его имя, Володя подорвался, а книга механически захлопнулась, что в иной ситуации создало бы сложную задачу по поиску последнего прочитанного содержания на бумаге. Подле лежащей на обшарпанном диване матери он оцепенел. Опрокинутые на поверхность исцарапанных досок два бутыля водки прикрывали третий, на дне которого, кажется, ещё оставалась резко пахнущая жидкость, которая также по случайности была разлита на пол. Бледная женщина с темными, сальными волосами и растрепанной челкой сбивчиво вздымала грудью, нещадно сдавлемую болью, и пыталась что-то сказать, однако выдавливала из себя нечленораздельные звуки, захлебываясь в горле собственными слезами. — Володя... — прохрипела она, липкой, дрожащей, практически обессиленной рукой взяв ладонь названного по имени мальчика. Еë голос дрожал, а дыхание периодически тормозило в несколько секунд, когда глаза женщины неконтролируемо закатывались в жутком зрелище. — Я тебя... так люблю... — через всхлипы произнесено было при сжатии маленькой ручки, обладателю которой думалось, что человек, родивший его, с минуты на минуту умрет. Ленский покачал головой, которая ранее была опрокинута на заобоенную стену. — Вспомнится же... — прошептал юноша, потирая вдруг заболевшие глаза и силясь выдавить из представления пеленой стоящий образ. Он не без труда, с разводами после давления на веки, взглянул в зеркало на дверце шкафа с неравной шириной створок и резьбою на свободной, малой, убедился в своём обыкновенном виде, пускай и с легким беспокойством: на тёмный узорчатый свитер, аккурат вязанный владимирской бабушкой, спадали более темные кудри, которые в связи с общественным порицанием периодически проявлялось желание отрезать, ведь в России к подобному относились гораздо нетерпимее, чем в Германии, и даже несколько агрессивно. По крайне мере, Володе не особо прельщали активные, мягко говоря, причисление к различным субкультурам и возможность быть подверженным милицейскому произволу... Он взял с тумбы в прихожей небольшую бумажку, обретенную им часа, пожалуй, четыре назад, когда возвращался он из аптеки при купленных для бабушки лекарствах. Тогда Ленский решил зайти в книжный по пути и на бетонном столбе заметил, судя по всему, не так давно приклеенное объявление: ПОЭТИЧЕСКИЙ ВЕЧЕР 18-ый сход поэтической богемы Петербурга: авторский материал и стихи классиков 4 октября, 19:00 ул. Жуковского, 23 вход со двора, код домофона — 27 Долгое время юноша смотрел на лист: дата приписана от руки; снизу — отрывные полоски с тем же адресом, несколько уже отсутствуют, а значит, кто-то приходил, кого-то заинтересовало... Задумчиво прикусив внутреннюю сторону щеки, он сорвал одну из небольших бумажечек и поспешил домой, ведь на щеку с потускневшего неба проронилась капля влаги. Зато теперь, вновь собираясь явиться взору подъезда и далее, поэт точно знал: Не так давно прошёл дождь. Зашнуровывая ботинки, уже он был готов перешагивать или перепрыгивать лужи, но в лучшем случае, конечно, размеренно их обходить. Задержался Володя на лестничной клетке, глядя на висящее: «Потерялась собака», «Продам гладильную доску» и «Гадалка Наталья», ибо мало ли, может, пропустил бы нечто важное. И не зря: про несчастную собачку-то всë же запомнил, при этом искренне надеясь, что она самостоятельно вернется к хозяевам на распространившийся по подъезду запах жареной картошки. Спускаясь к следующему лестничному пролёту, тëмноволосый уже не обращал внимания на надписи, в свою очередь окружавшие главнадпись «Саша, я люблю тебя» над осыпающейся штукатуркой, хотя первое время задумывался, как много здесь жило и живёт Александров или Александр, и нашëлся ли, главное, адресат. Ленский страшился опозданий и в общем старался быть весьма пунктуальным, поэтому вышел довольно рано, и пришёл, соответственно, тоже — минут так за двадцать, десять из которых простоял возле тяжёлой металлической двери, скромно не решаясь пожаловать. — Забыли код? — вопросил мужской голос за плечом, и прежде, чем ответить, юноша обернулся и в неглубокой растерянности окинул незнакомца взглядом: некто в возрасте предположительно около двадцати пяти лет, примерно на две трети головы выше, светловолос и прилично одет. Хорошо, по первому впечатлению на маньяка не похож. — А, нет! Все в порядке, — улыбнулся ему Владимир, заводя руки за спину и на шаг отшатываясь в сторону, дабы позволить беспрепятственный доступ к парадной. — На поэтический вечер? — вновь задал вопрос тот, но, кажется, без выделяющегося интереса. Может быть, из вежливости? А когда же ему ответили робким, однако положительным кивком, продолжил: — Если пишите дурно, считайте, ошиблись адресом. И без того полно графоманов. Говоривший не ввёл надлежащие цифры, а, вытащив из кармана, прижал магнитный ключ к соответствующему разъему и после пищания домофона потянул на себя малость влажную, округлую ручку. — А если недурно, то...? — темноволосый склонил голову на бок. Направляющийся, видимо, аналогично на мероприятие придержал дверь. Либо он проживает в данном доме и попросту о том наслышан. — В таком случае тем более не стоит, — он сухо усмехнулся, без досады закатывая глаза. — Обглодают. С негромко выраженным «дай Бог обойдется» Ленский юркнул в подъезд, ведь его приглашающая приоткрытость побуждала гораздо больше, чем ощущаемая сомнительность три минуты ранее, а спугнуть мимолетную почти решимость зачлось бы намного более чреватым образом. К удивительному совпадению, светловолосый проник следом, дверь за ним захлопнулась с выдающимся отзвуком, и направился он к той же самой квартире 27. Хм, может, он является организатором..? Признаться честно, Володя бы вряд ли опешил, упади пред ним ещё одна сова. — О-о, Евгений, рад вас видеть! — радушный и даже достаточно молодой человек в желтом с черным горошком галстуке им отворил, пропуская в предстоящий коридор и сощуривая глаза. — Вы, гляжу, привели младую кровь? — Нет, младая кровь пришла по собственному желанию, — пришла, между прочим, в коммуналку, расселëнную не до конца. Две её комнаты выкуплены под «галерею», хоть на деле это гостиная с облупленным потолком, где стены выкрасили в чёрный и повесили пару абстрактных картин. В коридоре также живёт старушка, которая недолюбливает гостей и запирается в своей импровизированной келье. Освещению зала стоило отдать должное: лампочки без плафонов, пара торшеров с бахромой и свечи в винных бутылках выглядели приятно и избирательному глазу; окна же были зашторены на протяжении всей площади выходящей стены темно-шоколадной тканью, в одном участке, кажется, малость прожженной. Стулья разномастные, продавленный кожаный диван с наброшенным пледом,  несколько круглых столиков примерно с квадратный метр каждый и в ближайшем углу витиеватый торшер, которому Евгений только что доверил своë пальто. Именно в этом, пропахшем табаком месте читают стихи, пьют дешевый портвейн и делают вид, что революция Серебряного века все еще длится. Онегин здесь потому, что это его бывшая квартира. Вернее, бывалая квартира его покойной матери. Он продал её год назад за копейки давнешнему однокурснику, кой, бросив все, с головой ушёл в андеграунд. Сумма была символической при условии, что он сможет заходить когда душе станет угодно, но не с целью контроля, а посредством некой привязанности, и действительно заходит периодически — по привычке, от скуки, проверить, не развалилось ли всё окончательно — вот так пресытившийся биолог заглядывает в чашечку Петри, чтобы посмотреть, выжили ли микробы. В первом ряду в отношении провозглашенной сцены находилась девушка с гитарой, которая, судя по всему, сочиняла аккомпанемент для своих стихов. Она изначально закатила рукава яркой ветровки в насыщенном пурпурном и бледно-фиолетовом цветах, чтобы играть было удобно, и, заправив выбившуюся на глаза прядь русого каре с покрашенными в розовый кончиками, что, правда, уже начали сливаться с остальным цветом волос, продолжала хихикать с рядом сидящей дамой. А в основном публика состояла из студентов филфака, свободных художников без выставок и парочки пожилых диссидентов. Названный по имени Евгений с Ленским более не говорил. А последнему, может быть, хотелось с ним побеседовать. Или хотя бы с кем-то, ибо он чувствует себя чуть одиноко, отрешенно отсиживаясь в стороне. И подойти к кому — тоже неважная затея, ибо покамест немногочисленные все чем-либо увлеченны, а отвлекать беспричинно — удел невоспитанного. Через минуту сама Вселенная, должно быть, услышала его неуверенные стенания, и к нему как подлинный организатор прошёл обладатель жёлтого галстука, прервавший навязчивый диалог с ранним хозяином данных просторов, дабы расположить к мероприятию дебютанта. — Буянов, — бодро приземлился он на стул напротив и протянул руку в качестве обозначения знакомства. Теперь юноша мог рассмотреть его ближе: растрепанные шатенистые волосы, денимовая темно-синяя и отчасти тусклая рубашка с мателлическими пуговицами и будто нарочно порванными грудными карманами, часы «Амфибия» на левом запястье. — А вас как будет звать?? — Владимир, — приподнимая уголки губ, поэт аккуратно пожал протянутую ему ладонь и поразмыслил: раз уж этот господин назвал фамилию, следовало озвучить и свою. — Ленский. — Что ж, Владимир, готовы читать? — в подначивающей манере уточнил Буянов, опираясь локтями о поверхность стола и складывая пальцы выверенным треугольником. — Не уверен на самом деле. Может быть, и просто послушаю, — неопытный пожал плечами. Действительно, ведь покамест он не в курсе, какова здешняя публика, и пустословить не стоит, особенно по подобному поводу. — Мужайтесь, мужайтесь! — мужчина похлопал темноволосого по спине, и тот как струною вытянулся из-за неожиданного действия в его отношении и зарделся. —  Завсегдатые отменные, всё будет толчк-... тьфу, пучком! — А... — поморгал вьюноша глазками, диву даваясь продолжительно. — Ладно, хорошо, я понял-... — истинно поэт решил основательно задуматься над собственной декламацией. Какой бы подход у Буянова ни был, он, кажется, по праву рабочий. Отчаливая к иным пришедшим, тот напоследок Владимиру подмигнул, как бы указывая, что власть в его руках, и без надобности зажиматься. Обернувшись же на организатора вслед, Ленский приметил, что испеченный Евгений за их беседою наблюдал — вероятно, дабы узнать, как товарищ обращается с новичками — стоя, опираясь о стену. Интересно, он будет нелюдимо стоять там до самого конца мероприятия или уйдет раньше? Ждëт, что ли, кого? — Всех приветствую на восемнадцатом сходе поэтической богемы Петербурга! — подняв руки вверх для привлечения внимания, громогласно начал организатор и после бодрых и неожиданно шумных для компании из шестнадцати человек аплодисментов продолжил. — В этот вечер нас посетили как и уже большинству запомнившиеся своими выступлениями участники, так и впервые пришедшие энтузиасты! Встречайте на этой сцене... Ах! Открытие вечеров путём девушки с гитарой установилось что-то вроде традицией ещё после пятого такого. Она отлично разогревала аудиторию и активно с нею взаимодействовала, да и ждать, к тому же, не любила, ибо расслабиться при осознании предстоящего исполнения становилось маловозможным — именно поэтому на ранних своих сходах она вызывалась первой. Ирина — так звучало подлинное имя, скрывающееся под случайно сформировавшемся псевдонимом «Ах» — поставила в соответствующую точку изящный стул в духе эклектики с отсылками к эстетике конца девятнадцатого и начала двадцатого веков: из тёмного дерева — вероятно, тонированного бука или ореха — выполнен каркас со спинкой фигурной, с плавными изогнутыми контурами и декоративной окантовкой; обивка из светлой, мягкой, слегка простеганной ткани бежево‑кремового оттенка с мелким ненавязчивым узором. Таких примечательных однородных стульев Владимир насчитал в количестве двенадцати: один вынесенный для комфортной игры, десять в зале, а последний — в углу, полуприкрытый каштановыми шторами, однако с доступного ему ракурса заметно, что обивка сидения зверски разорвана и определенно неспроста. . . . Ах, вступив минорной мелодией, читала с надрывом трагически-ироническую деконструкцию Бродским пушкинского шедевра: Я вас любил. Любовь ещё (возможно, что просто боль) сверлит мои мозги. Всё разлетелось к чёрту на куски. Я застрелиться пробовал, но сложно с оружием. И далее: виски: в который вдарить? Портила не дрожь, но задумчивость. Чёрт! Всё не по-людски! Я вас любил так сильно, безнадёжно, как дай вам Бог другими — но не даст! Он, будучи на многое горазд, не сотворит — по Пармениду — дважды сей жар в крови, ширококостный хруст, чтоб пломбы в пасти плавились от жажды коснуться — «бюст» зачёркиваю — уст! Ленского не то чтобы привлекали стихи Иосифа Александровича, но их по-тонкому чувственное исполнение девушки... тронуло, даже прослезило. И он затаил дыхание, когда та принялась читать авторское стихотворение, которому вторили последовательные касания струн. Финальный аккорд сопровождался гробовой тишиной, через несколько секунд — ярким восторгом присутствующих в зале. И юноша понял, что хочет так же. Хочет, чтобы его стихи услышали, признали, оценили...  Стихи совсем не плохие, не случайные, достойные того стихи... — Спасибо, вы как всегда великолепны! В следующий раз ждем вас с ансамблем, — поиграл бровями Буянов, беря ношу стула на себя и ставя его на законное место самолично. — Кто желает следующим — прошу! Поначалу Владимир поднялся решительно, пока настрой не пал смертью храбрых, и, оглянувшись, заметил, что иной гость собрался устремиться в центр. Это могло остановить темноволосого, но последний уступчиво вернулся на подлокотник дивана. Ноги начинали дрожать, и поэт, оказавшись на всеобщем виду, молился, как бы не забыть строчку, а то и пару, не опозориться и произвести хорошее впечатление, декламировать с соответствующим артистизмом и проявляющимися эмоциями. Разметалась по полу мудрости частичка, ‎За собою оставляя вид чудеснейшей росы, ‎Эта «мудрость» — попросту кавычка, ‎Причем беспарна, не закончена... Неправильна, увы. ‎ ‎Порою судьи дышат углекислым газом — ‎Боле остаётся лишь ничуть. Волнительно забвенье — ‎Скольким те вещают о том разом, ‎Как звездопад — тысяч ангелов паденье, ‎ ‎Что глаголом жечь сердца людей могли бы, ‎Проводят жизнь — иль ее подобие от смерти — ‎В желании создать тот мир судьбы, ‎Который был бы их достоин. Милосерды ‎ ‎Из снорукава океаны бездонно словечек черпают, ‎Переносят ныне их в материальный мир, ‎Где надо мною стоит самокритика-фрау — ‎Отдельная личность, надувающаяся, как зефир, ‎ ‎Продолжает по рукам бить линейкою, ‎Читая: «Какой-то там тональный архитектор, ‎В таком-то то двухтысячном году, ‎Твердил, что существует некто! ‎ ‎И некто этот дышит, оставляет следы на снегу, ‎У него колотится сердце — представьте! ‎Он что-то проживает, возможно, кричит: «больше так не могу!» ‎У рта с пеной доказывает он самой Правде, ‎ ‎Что томим был неверною славой поэта, ‎Чей лик обесцвечен навеки и впредь, ‎Ведь настоящее — восприятие субъективное момента, ‎Теряющее и получающее актуальность в том самом моменте, как снедь». Ах, любил я поэтов — забавный средь них был народ! Как надежду лелеять — они не лелеют, Ибо не надежда умирает последней — Последней

всегда умирает

любовь.

Кажется, у него получилось. Наверное, получилось хорошо, раз люди отреагировали бодро и даже восторженно посвистели, когда ведущий оживлённо указал на так называемый почин. Пальцы все еще продолжал охватывать тремор; для Ленского его собственное прочтение пронеслось всего мгновением, которое он даже не запомнил, но, отдавшись моменту, благодарно кивнул. Похоже, позже его не станет упрекать совесть... Евгений, дëрнув уголком губ, неспешно аплодировал к общему гулу.