О красивых глазах Годжо Сатору

      Картинка поплыла. Пульс на мгновение замер, а после пустился галопом. Лёгкие сжались, не позволяя ни выдохнуть, ни вдохнуть. Адреналин разлился по венам, и паника свела горло.       Годжо, пошатываясь словно пьяный, медленно втащил непослушное тело в ванную. Смазанным движением крутанул вентиль крана, открывая ледяную воду. Наклонился низко, подставив голову под струю. Обожгло холодом, тело одеревенело ещё больше, а паника разошлась с новой силой.       Сильнейший. Груз ответственности, с которым он перестал справляться. Люди, маги — бестолковые мешки костей, кожи и кишок в вечной погоне за смертью. Разрушающие мир и вынуждающие Годжо собирать его каждый раз заново. Он устал. Чудовищно, без меры, блять, устал.       Разум, бесконечно разрываемый колоссальным потоком информации, уже не справляется. Психика дала трещину, планомерно разрастающуюся с каждым очередным кромешным мраком, устроенным то психами-культистами, то очередным непонятно откуда взявшимся проклятием, то долбаными бестолковыми людьми.       Годжо Сатору должен был быть сильнейшим магом этого мира, защищать не-магов, обучать новые поколения, изгонять проклятия и управлять заскорузлым, покрывшимся мхом и плесенью кланом. Но разум не выдержал нагрузки.       Руки, неподконтрольные охваченному панической атакой разуму, дёрнулись к дверце шкафчика. Наощупь схватили острые маникюрные ножницы. Вот оно, решение проблемы.       Годжо поднял взгляд от раковины. На секунду замер, вглядываясь в собственные глаза. Возникло ощущение, что истерика утихла и помещение накрыло густой тишиной. Спустя один удар разогнавшегося сердца иллюзия пропала, и маниакальное желание избавить себя от проклятия вернулось, став лишь сильнее.       Без сомнений и промедлений он воткнул ножницы в правый глаз — в самый низ. Металл вошёл как в тёплое масло, без сопротивления. Боли не было. Одно уверенное движение снизу вверх, поддевающее и подковыривающее, — и глазница зияла пустотой и кровью. Оставался лишь кусок мышцы, перерезать который не составило особого труда.       Омерзительный, тошнотворный влажный шлепок глазного яблока вниз, и брызги воды с разводами крови разлетелись вокруг раковины, по белоснежному кафелю, по белой футболке, по зеркалу.       Проклятые голубые глаза. Как он их ненавидит. Прятать взгляд всю жизнь — от взрослых, пялящихся на необычного мальчишку («неужели и вправду тот самый Шесть Глаз?»), от настырных девушек на улице, которые пищали, пищали, пищали восторженно и будили очередной приступ мигрени, от всего мира, который рвал Годжо Сатору на части, отщипывал по кусочку, грозился распылить до совершенного ничто.       Левый глаз дался тяжелее. Появилась боль — сначала резкая, режущая под веками и где-то за ними, в глубине. Потом затылок, виски. Канал восприятия, слишком чувствительный к окружающему миру, сломался. Невероятное напряжение свалилось на височные чакры. Руки затряслись ещё сильнее. Картинка в мозгу, потерявшем оба глаза, сломалась, хаотично рассыпалась и снова безуспешно попыталась собраться в непонятные образы.       Из-за трясущихся рук перерезать соединительную ткань одним движением снова не удалось. Сатору взвыл раненым зверем, швырнул ножницы в раковину. Потянул орган вниз, усиливая и без того непонятную, давящую со всех сторон чудовищную боль. Сжал зубы, не понимая, как помочь себе в своей безумной задумке.       Оскалился. Да, безумцу — безумство. Усилием натянул ткань ещё больше и перекусил зубами, пачкая рот кровью. Стало ещё больнее, хотя, казалось, больше некуда. Вопль перерос в рычание и отчаянный стон. Его зашатало, повело. Оставшиеся органы восприятия взбесились.       Последним рывком, понимая, что силы, взятые взаймы у сдающегося организма, на исходе, Сатору снова взялся за ножницы, слепо шлёпнув ладонью по раковине несколько раз. Наконец наткнулся на острое, холодное и склизкое.       Вспороть висок слева. Чуть ниже брови, чуть над скулой. Место концентрированной боли пульсировало, как точка лазерного прицела. Резко воткнуть под углом. Дёрнуть рукой вбок и вверх, глубоко взрезая мягкие ткани. Ещё раз. Ещё раз. Оставить огромную, зияющую, обильно кровоточащую рану. Повторить то же самое, уничтожая вторую пару чакр.       Тяжело задышать, ощутив наконец, что голову больше не забивает ни паника, ни хаотичный поток информации. Лишь совершенная пустота да физическая боль. На дрожащих ногах сползти на пол, не выключив воду. Грузно осесть, замереть.       Не было понятно, сколько прошло времени. Кровь всё ещё стекала по лицу и шее, перепачкав весь торс и руки. Вода лилась. Может, пара минут, а может, и часов. На периферии, едва ощутимо из-за искалеченных глаз, почувствовалась аура Сугуру.       Тот, не ожидая развернувшейся картины, спокойно распахнул дверь комнаты. Провозился несколько секунд, прежде чем заподозрить неладное в шуме воды.       Сатору уловил его скомканное «блять» и услышал, как распахнулась дверь в ванную. Поражённый выдох как будто даже ощутился на воспалённом лице лёгким дуновением.       — Твою мать, Сатору.       Брюнет упал на колени перед ним, бережно обхватив окровавленное лицо снизу — так, чтобы не задеть израненные глазницы и виски. Осторожно повернул голову Сатору, оценивая урон.       Увидел, как сквозь разорванный правый висок просвечивает грязная кость, и рвано выдохнул, пытаясь удержать себя в руках.       Сатору вздрогнул от прикосновения. Губы его дрогнули, сжались в тонкую линию, и он прошептал — тихо, почти неслышно:       — Сугуру, я снова… не справился.       Он попытался улыбнуться — вышло страшно. Обезображенное лицо скривилось в пугающей гримасе, израненные губы, искусанные до открытых ранок, поджались и задрожали.       — Такой бесполезный и слабый, да? — Голос его сорвался на шёпот. — Я… я не сильнейший.       Он хотел заплакать. Но физически не мог. Слёзные железы были повреждены, и только пустая, сухая боль раздирала горло.       Сатору сжался, стал вдруг маленьким, потерянным — совсем юным, несмотря на всё, через что он прошёл. Гето смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то обрывается.       — Я не хочу быть сильнейшим, Сугуру, — прошептал Сатору. Голос его дрожал. — Я никогда не хотел.       Сугуру молчал. Только гладил большим пальцем его скулу — там, где кожа ещё была целой, — и ждал. А потом заговорил.       — Сатору, — сказал он тихо, но твёрдо, чтобы тот услышал сквозь шум воды и собственное дыхание. — Здесь тебе не нужно быть сильнейшим. По крайней мере, передо мной.       Сатору замер. Пустые глазницы смотрели куда-то в стену, но голова чуть повернулась в сторону звука.       — Ты слышишь меня? — продолжал Сугуру, сжимая его лицо чуть крепче, но всё ещё бережно, чтобы не причинить боль. Кончики пальцев скользили по неповреждённой коже невесомо, со всей нежностью. — Я вижу, что ты не справляешься. Вижу, что тебя опять разнесло на части. Мне не нужно, чтобы ты сейчас притворялся, будто всё ещё держишься.       Голос его дрогнул, и он замолчал на секунду, проглатывая ком в горле. Сатору чувствовал, как пальцы Сугуру слегка подрагивают на его скуле.       — Я не могу выносить это, — сказал Сугуру, и в голосе его появилась та самая трещина, которую Сатору слышал только в самые тяжёлые моменты. — Не могу смотреть, как ты вырываешь себе глаза. Как распарываешь себя до костей, будто вместе с ними можно вырезать всё остальное. Каждый раз калечишь себя всё страшнее. Не могу думать о том, что однажды покалечишь себя необратимо.       — Но я… — начал сипло Сатору, но Сугуру перебил его, мягко, но настойчиво, прижав кончики пальцев к искусанным губам.       — Я знаю. Ты устал. Не справился. Хотел только, чтобы всё наконец заткнулось. Я не стану говорить, что понимаю, каково тебе, потому что не понимаю. И починить тебя я тоже не могу. Но не запирайся от меня, Сатору. В следующий раз дай мне хотя бы оказаться рядом до того, как я найду тебя вот так.       Сатору молчал. Губы его дрожали, но он не произносил ни звука.       — И не называй себя бесполезным, — сказал Сугуру, и голос его стал твёрже, жёстче, но не грубее. — Ты не слабый. Ты просто больше не вывозишь то, что на тебя свалили. Это разные вещи. Можешь ненавидеть свои глаза, клан, весь этот мир и роль, которую он тебе всучил. Но не решай за меня, что я отвернусь, как только ты перестанешь быть удобным сильнейшим.       Сатору всхлипнул — сухо, без слёз, но с таким отчаянием в голосе, что у Сугуру сжалось сердце.       — Я не знаю, как перестать… — прошелестел Сатору. — Я больше не знаю, как быть просто Сатору. Я только умею быть Годжо.       — Тогда сейчас ничего из себя не изображай, — сказал Сугуру, притягивая его голову к своей груди. — Ни Годжо, ни сильнейшего. Просто сиди здесь. Остальное будем разгребать потом. Не сегодня и не одним разговором. А сейчас я тебя не отпущу. Это не обсуждается. — И, словно подкрепив свои слова, сначала бережно убрал со влажного и окровавленного лба белую чёлку, а после нежно прижался губами ко лбу, оставляя сухой поцелуй-обещание на бледной коже.       Сатору уткнулся лицом в его плечо. Кровь пачкала одежду Сугуру, но тот не обращал внимания. Он гладил Сатору по волосам, чуть отросшим, мягким, и чувствовал, как тот постепенно перестаёт дрожать.       — Я не заслуживаю тебя, — прошептал Сатору в ткань его куртки.       — Не тебе решать, — ответил Сугуру. — Это я решаю, кого я хочу рядом. И я хочу тебя. Сломанного. Уставшего. Дурного-весёлого. Всего. Понял?       Сатору не ответил. Но пальцы его вцепились в куртку Сугуру так крепко, как будто он боялся, что тот исчезнет, если он разожмёт руки.       Они сидели на мокром полу в луже воды и крови, и время перестало иметь значение.       Потом Сугуру сказал:       — Я предупрежу Шоко. Но сначала — посидим. Сколько тебе нужно.       Сатору кивнул, не поднимая головы.       — Хорошо, — прошептал он, и в этом слове не было ни боли, ни страха. Только усталая благодарность.       Шоко пришла через десять минут. Парни успели переместиться в комнату, где Сугуру оставил Сатору, пока сам убирал следы самовандализма в ванной.       Она вошла без стука, без приветствия. Просто распахнула дверь, зашла, скинула сумку на пол и, не говоря ни слова, опустилась на корточки рядом с Сатору.       — Подвинься, — сказала она Гето, не оборачиваясь, и тот молча отодвинулся, освобождая место.       Шоко достала из кармана сигарету, закурила, выпустила дым в потолок и только потом медленно перевела взгляд на Сатору.       Пустые глазницы. Вспоротые виски. Вся одежда в крови.       Она смотрела на него несколько секунд — ровно, без страха, без жалости. Потом выдохнула дым в сторону и сказала:       — Ну и видок у тебя.       Сатору усмехнулся криво, не видя её:       — Привет, Шоко.       — Привет, идиот, — ответила она. — Дай голову.       Она не торопилась. Докурила, потушила сигарету о подошву обуви и только потом поднесла ладони к его лицу. Пальцы засветились зелёным.       — Оба виска аж до кости, — сказала она спокойно, без удивления. — Ты решил побить свой рекорд?       — Нужно же к чему-то стремиться.       — К инвалидности, что ли? — Шоко хмыкнула, не отрываясь от работы. — Не получилось.       Сатору промолчал.       Она работала ровно, привычно, без лишних нежностей. Затягивала раны, сращивала кость, возвращала глаза.       — Височная кость, — сказала она как бы между делом. — Самая тонкая. Ещё пара миллиметров — и зрительный нерв был бы безвозвратно повреждён. Ты бы ослеп.       — Я знаю, — тихо сказал Сатору.       — Ты знаешь, — повторила Шоко. — А делаешь всё равно.       — Это не лечится, — сказал Сатору, и голос его был пустым.       — Знаю, — коротко ответила Шоко, не поднимая глаз. — Я лечу только тело.       Она замолчала, сосредотачиваясь на левом виске.       — Шоко, — сказал Сатору.       — М?       — Я не хочу умирать.       — Я знаю. Ты хочешь, чтобы оно заткнулось. Разные вещи.       Сатору промолчал.       — Я устала, Сатору, — сказала Шоко, убирая руки от его лица. — Не от тебя. От того, что я не могу это остановить. Ты сам должен найти способ.       Она выпрямилась, рассматривая результат. Глаза снова голубые, виски целые, кожа чистая.       — Открывай.       Сатору моргнул. Свет вернулся — размыто, но привычно.       — Вижу.       — И как я выгляжу?       — Как всегда.       — Значит, всё в порядке, — сказала Шоко, поднимаясь и стряхивая пепел с пальцев. — Не натвори дел до завтра. У меня дежурство.       Она подхватила сумку и направилась к двери. Уже у порога обернулась, достала из кармана пачку печенья, бросила на кровать.       — Это тебе. Чтобы не думал, что я злая.       Гето усмехнулся.       — Ты её носишь с собой?       — Для таких случаев, — ответила Шоко. — Сатору… — Она на секунду задержалась. — Ты дурак. Но ты наш дурак. Ценный и нужный.       Она вышла, прикрыв за собой дверь.       Гето не стал ничего говорить. Просто подхватил его под руку, придерживая за талию, и повёл в ванную.       — Зачем? — спросил Сатору, едва ворочая языком, но не сопротивляясь.       — Ты весь в крови, — ответил Гето, открывая воду. — И от тебя ужасно пахнет железом.       — Тебе неприятно?       — Мне неприятно видеть, как ты истекаешь кровью. Разные вещи.       Гето повернулся к нему, и Сатору увидел его лицо — усталое, но тёплое, без тени той отстранённости, которую Сугуру часто носил как маску.       — Садись, — сказал он, кивая на край ванны.       Сатору послушно сел, чувствуя, как силы окончательно покидают его. Сугуру опустился перед ним на колени, не обращая внимания на влажный пол, и начал стягивать с него грязную, пропитанную кровью одежду.       Погладил легко коленку, оставив на ней шершавый сухой поцелуй.       — Я мог бы сам, — сказал Сатору, но голос его был слабым.       — Мог бы, — согласился Сугуру, стягивая футболку через голову. — Но я хочу помочь.       Сатору не нашёл, что ответить.       Когда он остался обнажённым, Гето помог ему переступить бортик ванны и сесть внутрь — на дно, под струю тёплой воды. Годжо вздрогнул, когда вода коснулась спины, но потом расслабился, прислонившись головой к бортику.       — Откинь голову назад, — сказал брюнет, беря в руки шампунь.       Блондин послушался. Он чувствовал себя ребёнком, которого моют — беспомощным, уставшим, но почему-то спокойным. Он закрыл глаза и позволил делать с ним всё, что тот захочет.       Сугуру намылил ладони, и его пальцы мягко, почти невесомо, коснулись волос Сатору. Начал втирать шампунь в кожу головы — медленно, массирующими движениями, заставляя Сатору выдыхать глубоко и ровно. Пальцы скользили по мокрым волосам, по вискам, где уже не было ран, по шее, за ушами, по затылку.       Годжо подался навстречу этим прикосновениям, бессознательно поворачивая голову, чтобы Гето мог добраться до каждого участка. Он не говорил ни слова — просто притих, чувствуя, как вода стекает по лицу, а пальцы делают что-то простое, человеческое, такое, от чего внутри становится легче.       Гето смотрел на него — на лицо, которое было расслабленным впервые за долгие часы, на закрытые глаза, на длинные светлые ресницы, слипшиеся от воды, с которых уже смывалась кровь. На губы, которые перестали дрожать. На шею, где оставался один-единственный след от ножниц — тонкая царапина, которая исчезнет через пару дней.       — Ты такой… свой, — сказал Сугуру тихо, почти шёпотом, и сам не понял, что произнёс это вслух.       Сатору приоткрыл один глаз, глянул на него исподлобья.       — Ты что-то сказал?       — Нет, — ответил Сугуру, смывая шампунь с его волос. — Я просто думал вслух.       Сатору фыркнул, но улыбнулся — той маленькой расслабленной улыбкой, которую Сугуру видел только когда они оставались вдвоём.       Сугуру смыл остатки шампуня, потом намылил ладони гелем для душа и провёл по плечам Сатору, смывая остатки крови. Медленно, мягко, без лишней настойчивости — по груди, по животу, по рукам, по спине. Сатору позволял ему касаться себя, почти мурлыкая от прикосновений.       — Ты мог бы делать это каждый день, — сказал он сонно.       — Я могу делать это каждый день, — ответил Сугуру. — Но не потому, что тебе нравится. А потому, что ты не умеешь мыться сам.       — Я умею.       — Ты умеешь. Но не делаешь.       — Ленивый.       — Знаю.       Парни тихо рассмеялись. Напряжение отпускало обоих.       Сугуру закончил, потянулся к крану и смыл с Годжо пену. Тот сидел, обмякший, расслабленный, с закрытыми глазами, и казался почти спящим.       Гето помог ему встать, укутал в полотенце, прижимая к себе. Сатору уткнулся носом в его плечо, всё ещё мокрый, но тёплый, и замер.       — Ты весь мокрый, — сказал он в ткань куртки.       — Я в порядке, — ответил Сугуру.       — Ты всегда в порядке.       — А ты — нет. Но ты будешь.       Сатору поднял голову, посмотрел на него — усталыми, но уже ясными глазами.       — Откуда ты знаешь?       — Потому что я рядом, — сказал Сугуру. — И я не уйду.       Он наклонился и поцеловал его — в висок, туда, где ещё недавно была рана, а теперь только чистая кожа и мокрые волосы. Потом в щёку, в уголок губ, в лоб. Коротко, невесомо, почти как дыхание, но так, что Сатору замер и закрыл глаза.       Гето помог ему вытереться, надел на него сухую футболку — свою, серую, мягкую. Сатору натянул её через голову и сразу уткнулся носом в воротник, вдыхая запах.       — Ты пахнешь шампунем, — сказал Гето, усмехаясь.       — А ты пахнешь домом, — ответил Сатору, и в голосе его не было ни тени шутки.       Гето замолчал на секунду. Потом взял его за руку и повёл к кровати.       Они легли. Сугуру обнял Сатору со спины, притянул к себе, уткнулся носом в его затылок. Сатору вздохнул и прижался спиной к его груди, накрывая его руку своей. Выдохнул, сжал его пальцы.       — Сугуру.       — М?       — Ты останешься, если я снова сорвусь?       Гето приподнялся на локте, посмотрел на него сверху вниз.       — Ты задаёшь этот вопрос каждый раз, — сказал он. — И я каждый раз отвечаю: да. Потому что, если я уйду, ты не выживешь. А я хочу, чтобы ты жил.       Сатору молчал. Потом повернулся к нему лицом, и Сугуру увидел его глаза — уставшие, но тёплые.       — Я буду стараться, — сказал Сатору. — Я не обещаю. Но я буду стараться.       Гето кивнул, не говоря ни слова. Он поцеловал его в лоб — снова, по-домашнему, как целуют на ночь самых родных людей. Сатору закрыл глаза и улыбнулся.       — Я знаю, — сказал Сугуру, укладываясь обратно и притягивая его к себе. — Я знаю, что ты будешь стараться. И я буду рядом. Даже если не получится.       — Даже если не получится?       — Даже если не получится.       Сатору выдохнул, расслабляясь в его руках.       — Ты хороший, — сказал он сонно.       — Я знаю, — ответил Сугуру, усмехаясь ему в волосы. — Ты мне уже говорил. Спи, Сатору. И я люблю твои красивые глаза. Мне будет очень грустно, если однажды я не смогу посмотреть в них.       — Хорошо.       Он закрыл глаза. И в этот раз — без страха, без пустоты, просто чувствуя, как Сугуру дышит рядом, как бьётся его сердце, как руки обнимают его, согревая.