О, жестокая судьба

Свеча оплывала алым воском, и капли тяжело падали на чёрный пергамент, застывая, точно свернувшаяся кровь. Адриан де Винтер смотрел на письмо перед собой — и не видел строк. Его ярко-красные глаза, глаза совы, познавшей тьму грядущего, отражали лишь пляшущее пламя, ничего больше. Золотое перо дрожало в пальцах, но он не позволял себе уронить ни единой кляксы. Комнату пропитывал запах горячего воска и старой бумаги, и где-то за стенами башни выл ветер, будто предчувствуя то, что вот-вот случится. Печать в виде розы уже была сломана. Осколки сургуча темнели на столе, как лепестки, оборванные слишком грубой рукой. «Мой дорогой Оракул. Твой стражник так пылко сжимает свой маленький кулон. Приходи в Чертог Теней до того, как луна окрасится кровью. Или я сам выну его сердце — медленно, лепесток за лепестком. Ты ведь знаешь, я обожаю розы». Подписи не было — лишь оттиск фамильного перстня: череп, пронзённый шипом. Лорд Дориан Веррес никогда не утруждал себя формальностями. Он предпочитал, чтобы страх делал за него всю работу. Пальцы Адриана сжали пергамент, и тот хрустнул, как ломающаяся кость. Внутри всё заледенело — хотя видение уже пронеслось перед внутренним взором, яркое и беспощадное: Кэллан, распятый на каменном алтаре; багровый свет кулона, бьющийся в такт умирающему пульсу, всё медленнее, всё тише; и голос Дориана, шепчущий ему прямо в ухо — тёплый, почти нежный: «Ты мог спасти его. Но ты выбрал гордость». Он знал этот миг. Видел его тысячу раз, в тысяче бессонных ночей. И всё же ноги сами понесли его прочь из Башни Скорби — вниз по холодным ступеням, сквозь сквозняки, пахнущие пылью веков, — а плащ рвался за спиной, точно крылья раненой птицы, которая уже не помнит, как летать, но всё ещё пытается. Чертог Теней был вырезан в сердце скалы под старым замком. Здесь не было факелов — только багровые кристаллы, растущие прямо из стен, точно воспалённые вены под кожей великана. Их свет пульсировал, будто в такт чьему-то далёкому сердцу, и окрашивал всё вокруг в тона запёкшейся крови. Воздух был густым, сырым, пах раскалённым камнем и чем-то сладковатым — тем, что бывает перед грозой или перед смертью. Кэллан стоял на коленях в центре магического круга. Тёмные волосы слиплись от пота, смуглая кожа побледнела до пепельного, но золотые глаза горели неукротимым огнём — тем самым, что не гаснет, даже когда тело уже сдалось. На шее, прямо поверх разорванной рубахи, висел кулон в виде сердца из чёрного камня. Внутри него пульсировал свет — частый, лихорадочный, будто живое существо билось изнутри, пытаясь прогрызть себе путь наружу. Увидев вошедшего Адриана, Кэллан дёрнулся в путах — цепи звякнули, эхо расползлось по своду, — и губы его скривились в дерзкой усмешке, хотя голос слегка сорвался: — Сова соизволила покинуть дупло. — Он сплюнул кровь себе под ноги. — Не рановато ли? Я тут как раз собирался сам выбраться и набить морду твоему высочеству. — Тише, щенок. — Голос выплыл из темноты вкрадчиво, почти ласково. — Ты в храме судьбы, а не в таверне. Лорд Дориан выступил вперёд неспешно, будто у него в запасе была вечность. Высокий, в серебристо-сером бархате с алыми вставками, он двигался с той плавностью, что напоминает не хищника даже, а хирурга — человека, который получает удовольствие не от убийства, а от точности разреза. Пепельные волосы зачёсаны назад, открывая высокий лоб; на тонких губах — улыбка коллекционера, только что заполучившего редкий экспонат. Он остановился рядом с Кэлланом. Присел на корточки — так, чтобы оказаться с ним лицом к лицу, — и, глядя при этом прямо на Адриана, медленно провёл затянутыми в перчатку пальцами по подбородку пленника, вверх, к скуле, отводя со лба слипшуюся прядь волос. Жест был неторопливым, почти нежным. Демонстративным. Кэллан дёрнулся, зарычал, попытался отстраниться — но цепи держали крепко. — Убери руки, — выдохнул он. — Тш-ш, — Дориан не убрал. Наоборот, кончиками пальцев провёл по его шее, вдоль пульса, ровно там, где кожа была тоньше всего. — Какой ты тёплый. Живой. Это ведь такая редкость — настоящее тепло в этом холодном месте. Он не смотрел на Кэллана, когда это говорил. Он смотрел на Адриана — и в его светлых глазах плескалось откровенное, ленивое удовольствие от того, как каменеет лицо Оракула. — Ты получил моё письмо, — произнёс Дориан, наконец выпрямляясь, но не спеша убирать руку — она так и осталась лежать на плече Кэллана, собственнически, лениво. — Печать цела, я полагаю? Хотя, признаться, я надеялся, что ты придёшь чуть быстрее. Я успел соскучиться. Адриан остановился в трёх шагах. Его белые, как иней, волосы вобрали в себя кровавый свет кристаллов, превращая его в подобие призрака. Кулаки у него были сжаты так, что побелели костяшки. — Убери от него руки, Дориан. — Или что? — Дориан склонил голову набок, будто искренне заинтересовался. Пальцы его при этом невесомо скользнули по ключице Кэллана — просто чтобы посмотреть, как у Адриана дёрнется челюсть. — Твои игры с Советом — это одно, я понимаю, у тебя свои резоны. Но он? — он наконец убрал руку, лишь чтобы тут же щёлкнуть Кэллана по подбородку, как ребёнка. — Он такая прелестная игрушка. Даже жаль будет её ломать. — Он — моя собственность. Мой стражник. — Твой? — Дориан картинно приподнял бровь, прижав пальцы к груди, будто оскорблён до глубины души. — А мне казалось, он принадлежит пророчеству. Той самой жертве, которую ты обязан принести во время Кровавого Затмения, чтобы спасти Этернвальд от Тьмы. Поправь меня, если ошибаюсь, Верховный Оракул. Тишина упала, как топор. Кэллан перестал ухмыляться. Он переводил взгляд с одного на другого, и кулон на его груди забился ещё сильнее — сбивчиво, тревожно, точно предупреждая о том, чего сам он ещё не понимал. — О чём он? — Голос воина сел. — Адриан. О чём он говорит? Адриан молчал. Его красные глаза смотрели сквозь Кэллана, в какую-то точку за гранью настоящего — туда, где он уже видел это тысячу раз. Дориан ответил за него — медленно, со вкусом, будто разворачивал подарок: — О, так ты ещё не знаешь. Как трогательно. — Он обошёл Кэллана сзади, положил обе ладони ему на плечи, наклонился к самому уху — театрально, напоказ. — Твой обожаемый Оракул давно увидел твою смерть. В каждом пророчестве, в каждом кровавом письме, которое он рассылает по королевству, ты значишься как идеальная жертва. Чтобы запечатать Тьму, Адриан де Винтер должен перерезать тебе горло — вот здесь, — палец мазнул по коже под кулоном, — и выпустить твою кровь на этот алтарь. Символично, не находишь? Душа, что заставляет твой кулон пылать, — она же обречена его предать. Кэллан замер. Он смотрел на Адриана, ждал — опровержения, гневного окрика, чего угодно. Молчание было страшнее крика. — Это правда? — Голос дрогнул впервые за всё время, что они знали друг друга. — Ты с самого начала знал, что я — скот для заклания? Знал — и всё равно позволил мне остаться рядом? Позволил себя поцеловать? Адриан медленно поднял глаза. В них плескалась такая бездна, что любой другой отшатнулся бы. Кэллан не отшатнулся — он всегда бросался в бездну, если там был Адриан. — Знал. — Слова прозвучали, как треск льда под ногой. — Я знаю каждую секунду твоей жизни, Рейнхарт. Знаю, что сегодня ты либо умрёшь от моей руки, либо Дориан убьёт тебя медленно, а после натравит Тьму на королевство. Я пытался это предотвратить. Резал собственные вены золотым пером, которое ты нашёл в моём кабинете. Магия не дала мне умереть. Судьба привязала меня к тебе намертво. Мы связаны, Кэллан. Я — твой убийца. Ты — моя жертва. И любая любовь здесь — лишь приправа к ужину палача. Дориан зааплодировал — медленно, издевательски, звук эхом расползся под сводами. — Браво. Какая исповедь. Я бы даже прослезился, не будь я Тёмным Принцем. — Он щёлкнул пальцами, и в воздухе соткался ритуальный кинжал с чёрным, будто впитавшим весь свет лезвием. Бросил его под ноги Адриану — небрежно, как бросают кость собаке. — Выбор за тобой, Снежная Сова. Ритуал требует добровольного согласия убийцы, ты ведь помнишь. Заколи своего возлюбленного прямо сейчас, спаси Этернвальд — и останешься в истории героем. Или откажись, и тогда я прикончу его сам. Медленно. Творчески. Он выпрямился и пошёл на Адриана — неторопливо, шаг за шагом, будто у них была целая вечность впереди. Остановился совсем близко — так, что между ними остался один вдох, не больше. Поднял руку и одним пальцем провёл по краю его скулы, вниз, к подбородку — так же, как только что касался Кэллана, только теперь медленнее, с ленивым, изучающим вниманием. — А потом, — прошептал он, почти касаясь губами уха Адриана, — я открою Врата и впущу то, что сожрёт всё живое. Поверь мне, дорогой Оракул, это будет куда более мучительная смерть — для вас обоих. — Он на мгновение задержал ладонь на его груди, там, где бешено колотилось сердце. — Так приятно, когда ты вот так дрожишь. Не бойся. Я подожду. Я умею быть терпеливым, когда предвкушение того стоит. Кэллан глядел на кинжал, потом на Адриана. Кулон на его груди пульсировал уже беспрерывно, заливая лицо багровыми сполохами. И вдруг он рассмеялся — хрипло, горько, но всё равно с тем же вызовом, что горел в нём с самого начала. — Ну и дела, — прошептал он, облизнув разбитую губу. — А я-то думал, самое сложное — это признаться тебе в чувствах. — Кэллан... — Адриан сделал шаг вперёд, и голос у него впервые за вечер дрогнул. — Стой, — оборвал его воин. Он выпрямил спину, насколько позволяли путы, звенья цепей врезались в кожу, но он даже не поморщился. В золотых глазах пылало пламя, которого не было у Адриана уже много лет. — Если уж судьба решила над нами поглумиться, пусть хотя бы увидит, что я не сломаюсь. Ты слышишь меня, Адриан? Ты, со своими красными глазищами и вечными «я знаю, что будет завтра»? Я не верю в неизбежность. Я верю в тебя. И если ты должен меня убить — давай. Спаси свой проклятый мир. Но сделай это сам. Не позволяй этому ублюдку, — он мотнул подбородком в сторону Дориана, — даже пальцем ко мне прикоснуться ещё раз. Я хочу, чтобы твоё лицо было последним, что я увижу. Сделай это — и потом живи. Помни меня. И однажды, может быть, ты поймёшь, что судьбу можно было изменить. Просто не сегодня. Дориан поморщился, будто съел что-то кислое: — Трогательно до тошноты. — Он подошёл ближе к Адриану, наклонился к самому уху, и голос его упал до интимного, почти ласкового шёпота: — Ну же. Бери кинжал. Я же вижу, как ты этого хочешь — покончить с этим раз и навсегда, снять с плеч тяжесть тысячи видений. Одно движение руки, Оракул. Всего одно. Я подтолкну, если ты сам боишься. — Он легонько, почти нежно подтолкнул Адриана в спину, кончиками пальцев, точно подгонял ребёнка к краю обрыва. — Время истекает. Адриан нагнулся и поднял оружие. Рукоять легла в ладонь, словно была создана именно для него. Лезвие впитало красный свет кристаллов и теперь казалось облитым жидким рубином. Он подошёл к Кэллану вплотную. Встал так, что их лица оказались на одном уровне. Белые волосы Оракула коснулись смуглой щеки воина. Кулон на груди Кэллана засветился ослепительно, и Адриан почувствовал, как его собственное сердце, давно считавшее себя мёртвым, пропустило удар — один-единственный, полный жизни. — Ты глупец, — прошептал Адриан одними губами. — Ты должен был бежать в первый же день, когда я дал тебе шанс. — Я глупец, — согласился Кэллан, и улыбка тронула его разбитые губы. — Но ведь я не хотел тебя бросать. Адриан поднял кинжал. Дориан подался вперёд, предвкушая, глаза его блестели голодно. Кристаллы запульсировали ярче, тени сгустились. Где-то далеко, за стенами Чертога, начиналось Кровавое Затмение, и луна наливалась алым. Рука Оракула не дрожала. Его красные глаза, похожие на расплавленный неон, в последний раз встретились с золотыми глазами того, кто стал его проклятием и спасением. — Я видел этот миг тысячу раз, — голос Адриана зазвучал странно, почти умиротворённо. — В каждом варианте я убиваю тебя. Кроме одного. Где тебя убивает он. Он развернулся — резко, плавно, как сова, бросающаяся на добычу, — и вонзил кинжал не в сердце Кэллана, а в свою собственную грудь, туда, где под рёбрами гнездилось проклятое пророческое зрение. Чёрно-красная кровь хлынула на пол, заливая магический круг. Кристаллы взвыли, начиная трескаться. Дориан закричал — яростно, истошно, — потому что нити Судьбы, которые он так долго дёргал, начали рваться одна за другой. Кэллан рванул путы с силой, которой не знал прежде. Камень на его кулоне вспыхнул и рассыпался в пыль, а свет перетёк в грудь, смешиваясь с его собственной душой. Он подхватил падающего Адриана, и они опустились на залитый кровью пол. — Ты... ты сказал — в одном варианте... — Кэллан задыхался, прижимая к себе бледное тело. — Значит, ты видел, что я отдам тебе своё сердце, да? Видел? Адриан, теряя сознание, улыбнулся — впервые за всю свою жизнь. Его красные глаза медленно гасли, становясь человеческими — серыми, тёплыми, свободными. — Нет, — прошептал он. — Этого я не видел. Впервые... я ничего не вижу, Кэллан. И это... прекрасно. Он обмяк в руках воина, и на мгновение Чертог замер — даже кристаллы перестали пульсировать, будто скала затаила дыхание. Дориан расхохотался. Смех разнёсся под сводами, отражаясь от стен, дробясь на десятки жутких эхо, пока не начал казаться, что смеётся сам камень. — Как глупо, — произнёс он, вытирая выступившие от хохота слёзы тыльной стороной ладони. — Как невероятно, восхитительно глупо. Оракул, что видел тысячу будущих, — и всё равно нашёл способ обмануть саму судьбу ценой собственной крови. Браво. Правда, браво. — Он щёлкнул пальцами, и тьма вокруг него сгустилась, потекла, будто дым, оформляясь в длинный чёрный клинок, что впитывал свет, а не отражал его. — Но ты забыл спросить, воин, что происходит с пророчеством, когда жертва отказывается умирать. Кэллан бережно опустил Адриана на камень, стянул с себя разорванную рубаху и прижал её к ране — руки у него тряслись, но взгляд, брошенный на Дориана, был твёрже стали. — Оно находит замену, — продолжил Дориан, поигрывая клинком тьмы. — И, кажется, у меня как раз есть отличная кандидатура. Он повёл рукой, и цепи, всё ещё опутывавшие щиколотки Кэллана, рассыпались в прах. — Встань, воин, — сказал он почти ласково. — Раз уж твой Оракул решил разыграть героя, будет только справедливо, если ты разыграешь его палача. Кэллан поднялся медленно, тяжело — но встал. За спиной у него на камне хрипло, едва слышно дышал Адриан, и этого было достаточно, чтобы в жилах закипела ярость, куда сильнее страха. — Я убью тебя, — сказал он просто. — Обожаю оптимистов, — отозвался Дориан и бросился в атаку. Бой был коротким и жестоким. Клинок тьмы против голых рук и украденного из-за пояса Дориана трофейного меча; Кэллан двигался рвано, на одной ярости, там, где выучке уже не хватало сил, — но каждый раз, когда тьма подступала слишком близко, он видел за спиной Дориана лежащего Адриана и находил ещё одну каплю злости, чтобы устоять. Дориан наслаждался. Это было видно по тому, как лениво он парировал, как позволял Кэллану оттеснять себя, как усмехался сквозь стиснутые зубы, наблюдая, до какой степени тот готов себя выжигать. Это была не битва — это была игра кошки, которая уже решила, чем закончится вечер, и просто хотела растянуть удовольствие. — Знаешь, что забавно? — произнёс он, отбивая очередной удар почти без усилия. — Ты дерёшься, как человек, которому есть, что терять. А я — как тот, кому нечего терять уже очень, очень давно. Угадай, у кого преимущество. Он взмахнул рукой, и тьма хлестнула Кэллана поперёк груди — не ранила, но швырнула на камень, вышибив весь воздух из лёгких. Прежде чем Кэллан успел подняться, тьма вокруг Дориана всколыхнулась снова — на этот раз иначе, гуще, будто он лепил из неё что-то новое. Тени потекли по его силуэту, обвивая, меняя очертания — рост, разворот плеч, цвет волос, — и через мгновение над Кэлланом склонился уже не Дориан. Это был Адриан. Те же белые волосы, та же бледная кожа, тот же холодный, тревожный изгиб бровей — только глаза остались чужими: не алыми, а на миг мелькнувшими неправильным, слишком светлым серебром, прежде чем и они послушно налились красным. — Кэллан, — произнёс голос Адриана — его тембр, его интонация, даже та едва заметная хрипотца, что появлялась, когда он был на грани. — Я здесь. Кэллан замер. Сердце у него дёрнулось — сначала облегчением, диким, слепым облегчением, а разум ещё не успел закричать, что что-то не так. — Адриан? — прохрипел он, приподнимаясь на локте, оглядываясь на тело, оставшееся лежать у алтаря. — Но ты же там... как ты... — Тише, — фальшивый Адриан опустился рядом с ним на колени, взял его лицо в ладони — точно так же, как делал бы настоящий, с той же осторожностью, будто боялся, что Кэллан рассыплется от слишком резкого прикосновения. Пальцы у него подрагивали — идеально, до отвращения точно скопированная деталь. — Я не мог позволить ему уйти вот так. Не мог позволить тебе остаться одному. Кэллан не понимал, откуда взялось это чувство — щемящее, отчаянное, — но он потянулся навстречу, вцепился в чужой ворот, будто утопающий. Голова кружилась, кровь и тьма мешали видеть ясно. — Я думал, что теряю тебя, — прошептал он. — Ещё нет, — шепнули ему в ответ, и губы, до последней морщинки, до последнего оттенка похожие на губы Адриана, накрыли его собственные. Поцелуй был именно таким, каким Кэллан представлял его тысячу раз в бессонные ночи, — нежным до боли, отчаянным, с привкусом крови и соли. Кэллан ответил на него всем, что в нём оставалось, вцепившись в чужие плечи так, точно от этого зависела его жизнь. И только через несколько долгих секунд он ощутил его — едва уловимый, но неправильный холод под кожей там, где должно было быть тепло. Запах — не воска и старой бумаги, а чего-то более острого, металлического, чужого. Кэллан распахнул глаза. И увидел, как совсем рядом, у алтаря, настоящий Адриан — бледный, залитый кровью, но уже приходящий в себя, — с трудом поднял голову и застыл, глядя на них обоих взглядом, в котором смешались узнавание, ужас и что-то похожее на медленно разгорающуюся, ледяную ярость. А губы под пальцами Кэллана растянулись в улыбке — не в улыбке Адриана. Никогда в улыбке Адриана. — Попался, — прошептал голос Дориана, и иллюзия начала осыпаться пеплом прямо у Кэллана в руках.