Кожа, в которой я живу

У Иллуги были густые вьющиеся локоны цвета переспелой рябины. Необычный красноватый перелив, доставшийся ему от рано погибшей матери, знали абсолютно все в Пирамиде: начиная с друзей-сверстников, прозвавших Иллугу «снегирем» за эту красную копну, похожую на пушистую птичью грудку, и заканчивая приемным отцом Никитой, чей расплывшийся от браги взгляд влажно цеплялся за его макушку каждый раз, когда в общем зале ратники нестройно затягивали песню про ракитовый куст. Среди светоносцев не было секретом, что угрюмый бородатый старшина, опрокидывавший в себя кружку за кружкой, когда-то был влюблен в мать Иллуги. Но та выбрала другого, Никита же вступил в ратники и ушел из деревни. А затем, спустя несколько лет, вернулся уже на пожарище: деревню разорила Дикая Охота, и в соседнем доме он нашел два мертвых тела и малого ребенка, забившегося от испуга под печку. Злые языки наговаривали, что Иллугу он произвел в капитаны только из-за этих чарующих кровавых кудрей, наводивших любовный морок на сердце старого вояки, — но сам Иллуга верил, что это не так, и что дядя Никита старался как мог, закрываясь от приемыша нарочитой колкостью и солдатской муштрой. Однако когда загрубелая ладонь вдруг тянулась поправить упавший на лоб алый локон, Иллуга будто случайно отклонялся в другую сторону и находил предлог поскорее покинуть затянувшееся застолье. Черты лица у него тоже были не совсем мужественные, скорее наоборот: тонкие брови, маленький нос, пухлые румяные щеки и почти круглый подбородок одинаково привлекали внимание как девушек из соседних дворов, так и боевых товарищей. Его звали то княжичем, то царевичем, то молодым господином, неизменно восхищаясь красотой цветущей юности, не подпорченной ни одним клыком или копьем, будто сами архонты оберегали его от видимых изъянов и несовершенств. В детстве во время игр ему куда чаще протягивали цветочный венок, чем деревянный меч, а взрослый Иллуга не мог не замечать, что подчиненные вместо равнения на него то и дело заходили с флангов, выстраиваясь в защитный полукруг. Один из светоносцев, Кирилл Флинс, в качестве комплимента его нежной наружности даже как-то предложил зарисовать портрет, чтобы повесить на Маяке — от чего Иллуга в ужасе отказался, едва представив, что его профиль будет заключен в пыльную золотую раму среди прочих потемневших картин каких-то снежневских аристократов неопределенных полов в почти-что-кунсткамерной коллекции эксцентричного ратника. Был ли Флинс как и Никита близко знаком с его матерью, Иллуга не знал. Однако от трезвого Кирилла, с его кошачьей полуулыбкой и вкрадчивой рукой на плече, он иногда ловил похожие мурашки под кожей, как по праздникам — от пьяного Никиты. И на всякий случай старался извернуться и из его объятий тоже. Единственным, что значительно отличало Иллугу от несчастной матушки, были глаза. Глаза ему достались отцовские, темные и бойкие, что сделало его еще больше похожим на вывалившегося из гнезда птенца, непоседливо крутившегося между суровых как лешаки косматых сослуживцев. Кареглазый, красноволосый, в толстом пальто с меховым воротником, Иллуга прыгал по ступенькам Пирамиды точно нахохлившийся свиристель, и по-разбойничьи совал в рот два пальца, посылая вдоль железных крыш громкий звенящий свист. Никита журил его, грозно ухал, но потом отмахивался. Старшине тяжело было придумать причину запретить юному капитану рисоваться, когда за их спинами на постаменте вытягивал из ножен бронзовый меч сам десятиметровый Соловей, первый фонарщик Нод-Края. Разбойником легендарного Соловья, правда, мало кто отваживался назвать, и чаще уважительно говорили Сильвестр Петрович. При этом даже исторические летописи не могли отрицать, что при жизни прославленный ратник делил стол и кров с не менее знаменитым королем воров Ридом Миллером. О том же, где Соловей взял столько моры, чтобы заложить Пирамиду и Маяк, в этих летописях деликатно умалчивалось. Кроме самого Иллуги, статую первого ратника очень любил Кирилл, всегда замедляя перед ней шаг и поднимая задумчивый немигающий взгляд на волевой профиль. — Знаешь, молодой господин, по легендам у Соловья был верный спутник. Маленькая посыльная пташка, которая не боялась ни дальних перелетов, ни суровых ветров. Он подарил ее Миллеру незадолго до его печальной кончины, и когда та вернулась одна через границу Снежной, то сразу обо всем догадался. — Она нашла дорогу домой из другой страны? — хмурился Иллуга. — Ты, Кирилл, конечно, интересно рассказываешь, но это точно бредни! Если бы почтовые голуби летали между континентами, нам бы не пришлось отправлять письма по морю с проезжими торговцами. — Это была необычная птица. Волшебная, если угодно. Говорят, ее оперение сияло на солнце, ярче, чем самый крупный золотой самородок в сокровищнице воров. Присмотрись во-о-он туда. Неуловимо оказавшись за спиной, Флинс цепко сжимал его плечи сквозь шерстяную подкладку. — Видишь? Где солнце освещает пряжку плаща. — Что я должен видеть? Нет там никакой птицы, я эту статую как облупленную знаю! Иллуга ворчал, рывком отодвигаясь на два шага и задирая подбородок только чтобы доказать, что Флинсу напекло его заумную голову, и что он, бравый капитан отряда, не поведется на такую заезженную солдатскую хохму в стиле «А что у меня в руке на букву Ф? — Фонарь? — Нет, твой фингал. Лови!» — и полуденные лучи, отраженные от полированной бронзы, заячьими лапами задорно били ему прямо в глаза. Бравый капитан со звоном ронял копье и совсем не по-геройски жмурился, закрывая лицо руками. А над его ухом хрипло посмеивался коварный Кирилл, впрочем, почему-то не торопясь повторять тот же фокус для подошедших на шум Ольсона и Ивара. И Иллуга, несмотря на резь в глазах, подхватывал заразительный смех: слишком уж ярко светило весеннее солнце, и слишком забавен был Кирилл, нежно зажатый с обоих боков более крупными товарищами, чтобы долго на него дуться. Вот только солнечные зайчики никак не отставали, сколько бы Иллуга не утирался рукавом. Он и вовсе отвернулся прочь, а они все еще упрямо плясали под смеженными веками, злоупотребляя не только приличиями, но и законами естественной природы. Иллуга тогда перестал смеяться и насупился уже всерьез, нашаривая свободной рукой на всякий случай упавшее копье… И проснулся. Пальцы вместо древка сжали гладкий металлический поручень кровати. Солнечный день превратился в спаянные рейки серого потолка, а слепящие блики оказались отсветами холодной белой лампы, пойманными серебряным клювом наплечника склонившегося над ним человека. — Дотторе, — резко выдохнул он. — Ты беспокойно спишь, — прокомментировал громкий, отрывистый, немного каркающий голос. — Какие-то жалобы? — Нет. Все в порядке. Просто привиделось… всякое, — он помотал головой и сел. — Что ты здесь делаешь? — Наблюдаю, — спокойно ответил Дотторе. — Обычно ты делаешь это снаружи. Иллуга кивнул в противоположный угол, где на выступающем штыре, как на ветке, висело большое железное яблоко с круглой линзой в полом боку. Линза была постоянно обращена в его сторону, в какой бы части комнаты он не находился, даже если нарочно пытался найти слепую зону — именно так он понял, что за ним следили. И стоило отдать должное, следили без перебоев круглые сутки, сколько бы Иллуга не крепился сквозь слипающиеся веки, пытаясь поймать момент, когда бдительный окуляр камеры наконец закроется. — Мне было интересно посмотреть на твой кошмар вблизи. — Это не был кошмар, — возразил Иллуга, но как-то не особо уверенно. Соловей… Товарищи по отряду… Чудак Флинс… Дядя Никита… Все это было таким знакомым — и одновременно казалось невероятно далеким, будто застывшим по другую сторону пыльного стекла. Можно ли было считать кошмаром теплые воспоминания о жизни, в которую нельзя вернуться? — Понятно. Дотторе хмыкнул себе под нос, никак не показывая, убедил ли его ответ Иллуги или нет. Но настаивать не стал и вместо этого положил на прикроватный столик деревянную шкатулку. — Я принес то, что ты просил. Иллуга тут же сгреб шкатулку к себе на колени, щелкая откидной крышкой. Внутри лежала незатейливая вещица, которую он раньше иногда видел в Нашгороде на ярмарочных столах снежневских купцов — но никогда особо не разглядывал, торопясь протиснуться к рядам оружейников. В гладкой дощечке были выструганны тонкие желобки, по которым катались три маленьких стеклянных шарика, а над желобками темными засечками теснились цифры и буквы, соответствующие смене дней и недель. Раньше Иллуга и вообразить не мог, что будет радоваться простому календарю куда больше, чем новенькому тугому арбалету. Впрочем, раньше ему и не нужен был счет времени — светоносцы жили от одного сражения к другому, как стая ласточек, закладывающих смертельные виражи в преддверии бури. Сейчас же он спрыгнул с кровати, подбегая к заштрихованной доске на противоположной стене, и с крайним сосредоточением сдвинул стекляшки, отсчитывая каждую засечку беззвучным шевелением губ. Десять… тридцать пять… восемьдесят два… сто тринадцать… Оставленные куском мела косые черты покрывали сплошь всю доску. Четыре месяца. Спустя четыре месяца ему пришлось проглотить остатки упрямства и попросить календарь — больше отметок на доску не помещалось. Шкатулка, в свою очередь, была вечной: когда шарик докатывался до края, всего лишь следовало толкнуть его назад в начало. Дотторе неслышно очутился рядом, внимательно разглядывая белую решетку неровных черточек — бунтующее высказывание узника на тему больничного постоянства. — Теперь это можно стереть, — глухо пробормотал Иллуга в сторону, прижимая деревяшку к груди. — Пожалуй. Он щелкнул пальцами, — Иллуга даже не успел проследить за движением руки, — и черная доска, на мгновение вспенившись голубоватой рябью, снова стала девственно-чистой. В горле что-то невольно сжалось, когда десятки палочек, как построившиеся крошечные солдатики, все как один бесследно исчезли в голубом сиянии волны. Иллуга поджал губы и засунул руку в карман, нащупывая сколотый, маленький — не больше молочного зуба — белый комочек. Мелок, который он когда-то нашел в глубине единственного ящика тумбы, почти кончился, вчера едва-едва выведя под толпой черточек слово «календарь». Новый взвод он бы не собрал, даже если бы вместо палочек ограничился точками. Птица с серебряным клювом посмотрела прямо на него. Дотторе держал в раскрытой ладони что-то еще. — Коробка мела, — сверху на шкатулку опустился завернутый в бумагу сверток. — Пользуйся. Также если тебе понадобится что-то еще, запиши на доске. Я рассмотрю варианты. С этими словами он вышел, и массивная врезная дверь глухо захлопнулась, вставая в пазы так идеально, будто ее и не было вовсе на фоне такой же глухой и толстой железной стены. По привычке прислушавшись к гулкому эху, даже не звенящему, а скорее вибрирующему где-то между слоев металла, Иллуга убрал календарь и разорвал бумагу. Ненадолго задержав взгляд на бдительной камере, он взял свежий белый брусок. Затем наклонился, вызывая в памяти приснившийся образ. В нижнем углу доски штрих за штрихом появился сначала волевой профиль, затем широкий воинский торс и развевающийся плащ. В высоко поднятой руке зажегся круглый ратницкий фонарь. Немного подумав, он дорисовал и маленькую птичку: она стрелочкой примостилась на мужском плече, сложив миниатюрные крылышки. Придирчиво осмотрев получившийся рисунок и отряхнув руки, Иллуга кивнул сам себе. А затем, перейдя к другому краю, крупно написал: «Книги»