По гипнозом 2

      Стекло, лёд и выдержанный виски – вот три столпа, на которых держался бар «Слепой дракон». В этот предвечерний час, когда солнце за окнами только начинало клониться к закату, раскрашивая Лондон в медовые тона, зал пустовал. Солнечные лучи скользили по полированному красному дереву, превращая старое пианино в алтарь, где рыжеволосый юноша приносил жертву музыке. Пальцы Эвана МакЛауда порхали над клавишами с той неуловимой грацией, которая даётся только либо гениям, либо тем, кто вложил душу в каждую ноту. Его огненные волосы — языки пламени, запертые в форме локонов — падали на лицо, когда он наклонялся к инструменту, будто пытаясь услышать его дыхание.       Рэнмару Докуи стоял неподвижно, как статуя самурая, забытая временем. Трость из чёрного дерева с серебряным навершием в виде головы дракона застыла в его руке, ни разу не дрогнув. Его широкие плечи, обтянутые идеально сидящим тёмно-серым пиджаком, казались высеченными из гранита. Короткие, зачёсанные назад волосы открывали суровый лоб и лицо, которое художники назвали бы «греческим профилем, закалённым восточной сталью». Он был красив той опасной, зрелой красотой, за которой чувствовались годы тренировок, десятки, если не сотни сломанных жизней и тишина, в которой рождались приказы о ликвидации. Он наблюдал. Всегда наблюдал. Это было его проклятием, его благословением, его второй натурой. Но сейчас его карие глаза — цепкие, как стальные капканы — не сканировали угрозы и не оценивали риски. Они пожирали.       Он смотрел, как руки рыжего мальчишки буквально вдыхали жизнь в старого «Стейнвея». Мальчишка... нет, мужчина. Лет двадцати двух, не больше. Его огненно-рыжие волосы, длиной чуть ниже плеч, горели в луче света, падающего из высокого окна. Казалось, сам бог кузнечного дела выковал этот цвет, смешав охру, медь и закат. Эван МакЛауд, так выверила его память, сличая фото из базы данных с реальностью. Шотландец. Студент-ветеринар. Нанят менеджером за день до её увольнения.       Привлекательность парня была очевидна и грозила лишить Рэнмару покоя. Фартук, обмотанный вокруг тонкой талии дважды, создавал иллюзию хрупкости, но японец видел — под этой однотонной рубашкой скрывались мышцы человека, привыкшего к физическому труду. Молочная кожа, контрастирующая с чёрной тканью, казалась фарфоровой, почти светящейся. А эти зелёные глаза... Будто кто-то собрал всю ирландскую магию в одну пару радужек и вставил их в шотландское лицо.       Докуи чувствовал, как в груди разгорается странный жар. Он не поддавался ему, лишь отмечал, как профессионал отмечает симптомы заболевания. Учащённый пульс. Лёгкое расширение зрачков. Желание сжать пальцы на рукояти трости чуть сильнее.       Музыка оборвалась с грохотом.       Дверь кухни распахнулась и на пороге появилась Джейн. Двадцать пять лет, короткое каре, выкрашенное в пепельный блонд, пирсинг в левой ноздре и на брови. Она улыбалась в телефон, рассказывая кому-то о планах на вечер, пока её взгляд не наткнулся на фигуру хозяина. Телефон выскользнул из её пальцев, ударившись о плитку с тошнотворным треском. Улыбка исчезла, как будто её стёрли ластиком. Она побледнела до цвета известки.       Эван, не видящий ничего, кроме своего инструмента, весело помахал ей рукой. — Эй, Джейн! Ты пропустила лучшее! Я настроил его! Представляешь, этот старичок — шотландец. Наши мастера из Глазго сделали бы из английских настройщиков отбивную, прежде чем те бы до него дотронулись. А хозяин, говорят, хотел его выбросить? Вот чокнутый...       Джейн расширила глаза. Она делала отчаянные гримасы, дёргала подбородком в сторону зала, пытаясь заставить парня замолчать. — ...Серьёзно, этот тип, наверное, просто не знал, что делать с настоящим инструментом...       Рэнмару кашлянул. Один короткий, звонкий звук, который в тишине зала прозвучал как выстрел.       Эван замер. Он медленно, как во сне, повернулся на табурете. Зрачки его расширились, когда он встретился взглядом с японцем. Он вскочил со стула нервно одёргивая фартук.       Докуи смотрел на него в упор. Теперь, когда парень стоял перед ним, он мог оценить его рост. Почти одного роста с ним. Широкие плечи под рубашкой, тонкая талия, длинные ноги. И эти глаза. Изумруды. Чистый, живой огонь. Губы, слегка приоткрытые от испуга, были очерчены с пугающей, почти женственной красотой. Рэнмару хотел впиться в них, почувствовать их вкус, смешанный со страхом. — Вы... — голос Эвана дрогнул, но он взял себя в руки. — Добрый вечер, мистер Докуи.       Он сглотнул. Мышцы на его скулах напряглись. — Мистер МакЛауд, — голос японца был ровным, как лезвие бритвы. — Объяснитесь.       Эван молчал. Джейн, придя в себя, ткнула его локтём под рёбра. Парень дёрнулся, сглотнул и, вздёрнув подбородок, ответил: — Рабочий день начинается через три минуты, сэр. Я имею право проводить своё нерабочее время по своему усмотрению.       Тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом.       Джейн тихо ахнула. Брови Докуи медленно поползли вверх. Неслыханная дерзость. Мальчишка смотрел ему в глаза. Не отводил взгляд. Храбрый. Или глупый. Рэнмару склонил голову набок и в этом жесте было что-то от хищника, примеряющегося к прыжку. — Посуда готова? — процедил он. — Да. — Алкоголь? Салфетки? Соломинки? Лёд? — Да, — каждый ответ МакЛауда был твёрдым, как удар молота. — Всё готово, мистер Докуи. Я пришёл за час до смены, — в голосе Эвана звучала гордость. Вызов. — Пожалуйста, проверьте.       Докуи, не говоря ни слова, плавно, с едва заметной хромотой, направился к барной стойке. Трость мерно постукивала по деревянному полу. Он провёл пальцем по краю стакана — идеально чисто. Проверил лёд — наколот, заморожен без пузырьков. Всё было безупречно. Парень знал своё дело.       Рэнмару повернулся к ним спиной, давая команду: — Приступайте к работе.       Не оборачиваясь, он поднялся по винтовой лестнице в свой кабинет. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком. Кабинет был маленьким, тёмным, с одним креслом и столом. Но с этого места, через огромный монитор, встроенный в стену и десяток незаметных камер и чувствительных микрофонов, он видел всё. Слышал всё.       Докуи сел, включил монитор. На экране Эван вытирал пот со лба, а Джейн, давясь смехом, шептала: — Ты чуть не умер, МакЛауд, ты предстал перед Коршуном и выжил! — Господи, я думал, он меня сожрёт, — Эван провёл рукой по волосам и Рэнмару проследил за этим движением, как кот следит за лазерной указкой. — У него взгляд... такой, будто он уже придумал, как спрятать моё тело.       Девушка рассмеялась. — Близко к истине, поверь. Говорят, он одному парню руку отрубил за воровство. — Бред, — фыркнул Эван, но в его голосе не было уверенности.       Рэнмару хмыкнул. Он откинулся на спинку кресла и провёл пальцем по губам. «Сожрёт... Ты даже не представляешь, насколько ты прав, мальчик. Я сожру тебя целиком. Узнаю, как ты будешь выгибаться под моими ласками прямо на этом пианино. Как твои рыжие волосы разметаются по подушке. Как твой голос будет ломаться, когда я возьму тебя до конца».       Кровь застучала в висках. Он не чувствовал такого животного, дикого голода уже много лет. С тех пор, как вышел в отставку. Этот рыжий парень, этот студент-ветеринар, пробудил в нём что-то, что Докуи считал похороненным глубоко под слоем льда и профессионализма. — Надо понаблюдать за тобой, Эван МакЛауд, — прошептал Докуи в пустоту кабинета. — Узнать, из какого теста ты сделан. И как тебя лучше... приготовить.       Трость стояла у его кресла, серебряный дракон скалился в тусклом свете монитора. Настоящий дракон нашёл свою добычу. И не отпустит. Однако, прежде всего, японец любил порядок. Ему надо было заняться делами. Рэнмару развернул ведомость поставок, но цифры расплывались. Взгляд скользил по строчкам, не задерживаясь — мозг, привыкший к сложнейшим шифрам MI6, отказывался воспринимать банальные литры виски и ящики тоника. Он сдался. Всё равно эти бумаги никуда не денутся. Отбросив ручку, Докуи подался вперёд, к монитору, в котором, как в аквариуме, плавало золотистое пятно — Эван.       Шотландец двигался за стойкой с отточенной годами грацией. Бутылка «Glenfiddich» взлетела, перекрутилась в воздухе, горлышко щёлкнуло о край стакана. Ни капли мимо. Он стряхнул кистью руки капли с пальцев, улыбнулся клиенту — и улыбка эта была словно солнечный зайчик, пущенный в сердце бара. Мужчина в деловом костюме за соседним столиком, продавец подержанных авто, пялился на бармена открыто, забыв о своём бокале. Эван, заметив это, чуть нахмурился, отвёл взгляд и принялся протирать и без того девственно чистое стекло. «Он знает, что красив, — подумал Рэнмару, облизывая пересохшие губы. — Но не использует это».       Вскоре у Эвана появились первые трофеи. Брюнетка с наращёнными ресницами сунула ему салфетку с номером, игриво подмигнув. Эван улыбнулся в ответ, вежливо покачал головой и убрал салфетку под стойку, даже не взглянув на цифры. Следующим был темнокожий парень в кожаной куртке, который подошёл к стойке, заказал «Белую лошадь» и, расплачиваясь, накрыл ладонь бармена своей, проводя большим пальцем по костяшкам. Эван отдёрнул руку, будто обжёгся, натянуто улыбнулся. Снова отказал. «Ты отказываешь им всем, — подумал японец, — но это не значит, что откажешь мне».       Три часа ночи. Смена закончена. Джейн, Сара и ещё пара официанток облепили стойку, хихикая и стреляя глазами в сторону бармена. — Эван, ты золотая жила! — воскликнула Джейн, поправляя короткое каре. — С тобой наш оборот взлетит в три раза. Только из-за тебя сюда теперь будут ломиться бабы. — И мужики, — добавил один из парней-официантов, Томми, скалясь в сальной ухмылке. — Мы тут считали. Тебе три номера сунули. И один — парень. Эй, МакЛауд, ты случаем не того?       Эван улыбнулся, но улыбка вышла кривой. — Отвали, Томми. Я просто работаю. — Ага, работаешь, — подхватил второй официант, Дэн, — только задницей больше, чем руками. Ты уверен, что не голубой, а?       Смех. Липкий, недобрый. Эван на миг замер и Рэнмару увидел, как желваки на его лице налились каменной тяжестью. Его кулаки сжались, побелели костяшки. — А может, он по мальчикам, а? — хохотнул другой официант, долговязый прыщавый парень по имени Карл. — Он точно гей. Просто стесняется признаться, что ему нравится, когда его в зад... — Заткнись. — тихо сказал шотландец. — А то что? Жаловаться пойдёшь? Или, может, заплачешь?       Эван взорвался. Он сорвал с себя рубашку в один рывок — пуговицы с противным хрустом разлетелись по полу. Рыжие волосы взметнулись, как пламя на ветру. Ткань упала к ногам, открывая торс, который мог бы украшать обложку журнала: рельефные мышцы груди, кубики пресса, выступающие ключицы, и — вот оно, сокровище — та самая «дорожка» волос, уходящая вниз, от пупка за пояс брюк. Шрамов несколько, но они лишь добавляли брутальности. Рэнмару впился глазами в открывшееся его жадному взгляду зрелище. — Кто сказал, что я гей? — голос Эвана стал низким и жёстким. — Пусть повторит это мне в лицо. Сейчас.       Парни отступили. Томми побледнел. Дэн сглотнул, глядя на бицепсы шотландца и понимая, что если начнётся драка, то их кости будут собирать по всему залу. — Я нормальный мужчина, — рубанул Эван. — Мне нравятся женщины. И точка. Ещё раз услышу от кого-нибудь про «голубого бармена» — языки повырываю. Усекли, ублюдки?       В этот момент дверь кухни распахнулась. На пороге стояла дородная немка, фрау Шмидт с половником в руках. Она окинула сцену ледяным взглядом. — Was ist das?! Какого дьявола вы тут устроили? — её голос, низкий, с раскатистыми «р», прозвучал как гром среди ясного неба. — Коршун вас всех уволит, если узнает, что вы творите на его территории! А ну, вон отсюда!                    Официанты стушевались, потупили взгляды и поспешно исчезли. Эван, покраснев до корней волос, натянул рубашку обратно. Руки у него слегка дрожали. — Простите, фрау Шмидт, — пробормотал он.       Немка смягчилась. Она подошла, похлопала его по плечу своей тяжёлой ладонью. — Не бери в голову, мальчик. Не обращай внимания на этих дураков. Ты хороший работник. Иди, отдохни. Скоро сторож придёт, сдашь ему смену — и домой.       Она ушла и в баре наступила тишина. Только тиканье часов и мерное гудение холодильников. Эван выдохнул, протёр стойку начисто, проверил замки. Посмотрел на часы. До прихода охранника ещё пара часов. Ему не хотелось идти в пустую квартиру, где никто не ждал. Там было холодно, темно и тоскливо. Он зевнул, потянулся всем телом так, что хрустнули позвонки и плюхнулся на диван в нише, который почему-то напоминал купе поезда — теснота, низкий потолок, приглушённый свет. Эван скинул туфли, подложил свёрнутую куртку под голову и закрыл глаза. Его дыхание выровнялось, грудная клетка начала вздыматься медленно и ровно. Сквозняк играл с рыжими прядями волос, которые упали на лицо.       Рэнмару наблюдал. В его кабинете было темно, лишь свет монитора выхватывал из мрака его лицо. Он чувствовал, как кровь пульсирует в паху, как член упирается в тугую ткань брюк, причиняя почти сладкую боль. Зрелище обнажённого Эвана, его разорванная рубашка, дикая ярость в зелёных глазах — это зажгло в нём огонь, который не могла погасить никакая логика. Но следом пришло разочарование, горькое, как полынь. Шотландец не гей. Он сжал ручку трости, чувствуя, как костяшки пальцев белеют. «Ну уж нет, — прошептал он в тишине кабинета и в его голосе не было ни капли жалости. — Ты будешь моим. Ты просто пока не знаешь об этом. Но я заставлю тебя забыть, что такое «нормально». Я перепишу твою реальность».       Он потянулся к внутреннему карману пиджака и извлёк массивные часы на серебряной цепочке. Это был не просто хронометр — это был инструмент. Крышка, украшенная рунами, открывалась, открывая вращающийся диск с концентрическими кругами. Гипноз. Древнее искусство, которому его обучили в закрытых школах для «особых курьеров». Один взгляд на вращающийся диск, один ритмичный звук цепочки — и воля человека растворялась, как сахар в чае.       Докуи сжал часы в кулаке. Он поднялся, опираясь на трость и бесшумно, как призрак, спустился по лестнице. Его шаги не издавали ни звука — многолетняя привычка. Трость не стучала — на конце был мягкий резиновый наконечник, который он специально надевал, когда хотел остаться незамеченным. Он двигался, как тень, как змея, скользящая по песку. Ни одна половица не скрипнула. Японец прошёл через пустой зал, его глаза уже привыкли к темноте. Остановился в двух метрах от дивана, где спал Эван.       Докуи приблизился. Наклонился. Его улыбка, жуткая, предвкушающая, расплылась по лицу, когда он разглядывал изгиб скул, рыжие пряди, разметавшиеся по бархату, ключицу, выглядывающую из ворота. «Ты не гей, говоришь? Ты просто ещё не познал мужского прикосновения. Не пробовал, как умеет японец. Но ты узнаешь», — подумал он и его пальцы скользнули во внутренний карман пиджака.       Там, на серебряной цепочке, мерцали старые карманные часы. Крышка была выгравирована замысловатым узором из спиралей. Внутри, под циферблатом, прятался механизм, который делал их не просто часами. Рэнмару провёл большим пальцем по холодному металлу. — Ты будешь моим, Эван, — прошептал он и слова упали в тишину, как камни в тёмную воду. — Тебе некуда бежать.       Он вытащил часы. Цепочка звякнула и этот звук разорвал тишину. Эван вздрогнул, но не проснулся, лишь глубже зарылся лицом в куртку. Докуи занёс часы над его головой, готовясь начать гипноз.Он сел на корточки напротив спящего парня, положил трость на колени и начал медленно раскачивать часы на цепочке перед лицом Эвана. — Проснись, — прошептал он голосом, который был не громче выдоха. — Проснись и смотри в центр круга, мой маленький шотландец.       Глаза Эвана дрогнули. Они открылись — мутные, непонимающие, но сразу же наткнулись на серебряный диск, вращающийся в лунном свете. — Ты устал, Эван, — голос Докуи лился, как мёд, обволакивая. — Ты так устал. Просто расслабься. Смотри на свет. Чувствуешь, как тяжелеет твоё тело? Как мысли становятся тягучими?              Эван попытался моргнуть, отвести взгляд, но его зрачки расширились, поглощая радужку. Он был податлив, как воск. Рэнмару наклонился ближе, почти касаясь губами уха этого спящего красавца. — Теперь, — прошептал он, — ты расскажешь мне всё. Каждый свой секрет. Каждое желание. Всё, что ты прячешь в глубине души.       Цепочка звякнула в тишине и часы замерли. Серебряный диск качнулся в последний раз, и мир Эвана МакЛауда перестал существовать — только свет, только тишина, только голос, льющийся откуда-то из-за пределов реальности.       Рэнмару выпрямился, опираясь на трость и впервые за долгие годы почувствовал себя по-настоящему живым. Шотландец сидел на диване, его руки безвольно лежали на коленях, голова была слегка опущена, а глаза — пустые, как у мраморной статуи. Дыхание ровное, замедленное. Зрачки расширены настолько, что зелень радужки превратилась в тонкое кольцо. — Ты слышишь меня, Эван? — голос Докуи звучал мягко, почти ласково, как шёлк, скользящий по коже. — Да... — ответ пришёл с задержкой, глухой, лишённый интонаций. — Как тебя зовут? — голос японца звучал мягко, но с металлической ноткой приказа. — Эван... Эван МакЛауд, — ответ прозвучал отстранённо, словно издалека. — Откуда ты, Эван? — Шотландия. Глазго.       Рэнмару улыбнулся, облизнул губы. Вкус победы был сладок — слаще саке, слаще пролитой крови врагов. Он подошёл ближе, остановился прямо перед сидящим шотландцем, заслоняя собой лунный свет. Его пальцы легли на подбородок Эвана, приподнимая лицо. — Скажи, Эван... — голос японца стал ниже, в нём появилась бархатная хрипотца. — Ты когда-нибудь был с мужчиной? — Нет.       Слово упало в тишину, как камешек в колодец. Рэнмару почувствовал, как его сердце пропустило удар, а затем забилось чаще. Девственник. Нетронутый. Чистый лист, на котором он напишет свои иероглифы. — Значит, я буду у тебя первым, — прошептал Докуи и в его голосе звучала нежность хищника, ласкающего добычу перед тем, как вонзить клыки. — И единственным. Запомни это, Эван. Ты принадлежишь мне. Только мне.       Он отпустил подбородок шотландца и сделал шаг назад, выпрямившись во весь рост. Голос стал твердым и властным. — Теперь ты будешь звать меня «сэмпай». А я буду звать тебя «кохай». Это по-японски означает «старший» и «младший». Ты младший. Ты будешь слушаться меня.       Докуи выпрямился. Его член пульсировал в брюках, он чувствовал, как кровь приливает к паху, как тяжелеет дыхание. Но он держал себя в руках. Наслаждение должно быть полным. — Хорошо, — выдохнул он, чуть хрипло. — А теперь слушай внимательно, кохай. Когда я скажу кодовое слово "Сакура" и щёлкну пальцами, ты будешь делать всё, что я прикажу. Всё. Без раздумий. Без сомнений. Ты понял? — Да... сэмпай. — Повтори. — Когда вы скажете "Сакура" и щёлкнете пальцами... я буду делать всё, что вы прикажете. — Скажи: «Я буду подчиняться каждому твоему слову, сэмпай». — Я буду подчиняться каждому твоему слову, сэмпай.       Идеально. Рэнмару почувствовал, как улыбка расползается по его лицу, обнажая зубы. Он медленно поднял правую руку, наслаждаясь моментом, задерживая его, как гурман задерживает первый глоток редкого вина. Пальцы сжались и в тишине пустого бара щелчок прозвучал как выстрел. — Сакура.       Глаза Эвана моргнули — один раз, другой. Зрачки сузились на мгновение, а затем снова расширились, но теперь в них появился блеск осознания. Он поднял голову, глядя на японца снизу вверх и в этом взгляде не было ни страха, ни сопротивления — только ожидание. — Кохай, — голос Докуи стал жёстким, командирским. — Сорви с себя рубашку. Так же, как ты сделал это с теми официантами.       Шотландец не колебался ни секунды. Его пальцы вцепились в ворот и ткань разошлась с противным треском. Остатки пуговиц запрыгали по полу, ударяясь о деревянные половицы. Ткань упала, открывая широкие плечи, вылепленную грудь, твёрдый пресс.       У Рэнмару перехватило дыхание. Мышцы перекатывались под бледной кожей, покрытой россыпью веснушек. Кубики пресса вздымались от учащённого дыхания. Тонкая дорожка рыжих волос уходила от пупка вниз, за пояс брюк, приковывая взгляд японца. — Божественно, — выдохнул Докуи, чувствуя, как кровь приливает к паху, как член упирается в ткань брюк, почти болезненно пульсируя.       Он шагнул вперёд, сокращая расстояние между ними. Его руки легли на плечи Эвана — кожа шотландца была горячей, мягкой, податливой. Пальцы скользнули вниз, по груди, по рельефным мышцам, по животу. Рэнмару чувствовал, как под его прикосновениями тело Эвана вздрагивает, как учащается его дыхание. — Поцелуй меня, — приказал он.       Эван подался вперёд, и его губы встретились с губами японца. Поцелуй был глубоким, жадным, влажным. Шотландец не умел целоваться с мужчиной — это чувствовалось по неуклюжести его языка, по тому, как он слишком сильно сжимал челюсть, пытаясь подстроиться под ритм. Но Рэнмару наслаждался этой неопытностью. Он брал — настойчиво, требовательно, показывая, кто здесь главный.       Когда он оторвался от губ Эвана, на его лице сияла довольная улыбка. — На колени, кохай, — приказал он, отступая на шаг. — Сними с меня штаны.       Эван опустился на колени, и этот звук — звук коленей, ударившихся о пол, — заставил японца зажмуриться от удовольствия. Шотландец расстегнул ремень, пуговицу, ширинку и его пальцы, такие ловкие за барной стойкой, дрожали, стягивая ткань вниз, обнажая бёдра японца.       Сам Докуи снял пиджак, небрежно бросил его на спинку соседнего кресла. Пальцы ослабили узел галстука, вытянули его из-под воротника — небрежным, уверенным движением. Галстук лёг на пиджак. — А теперь, — голос японца стал низким, почти звериным, — возьми мой член в рот, кохай.       Эван повиновался. Его руки легли на бёдра японца, пальцы впились в кожу, а губы сомкнулись вокруг головки. Рэнмару выгнулся, запрокинув голову, чувствуя, как тёплый влажный рот обхватывает его плоть, как язык неловко, старательно скользит по стволу. — Не торопись, — выдохнул Докуи, укладывая ладонь на затылок шотландца, направляя его движение. — Глубже. Не бойся.       Эван послушно насаживался ртом и Рэнмару чувствовал, как стенки горла сжимаются вокруг него. Он задавал ритм — резкие, глубокие толчки, заставляющие шотландца задыхаться. Слюна стекала по подбородку Эвана, капала на пол, но тот не останавливался, не просил пощады. Он принимал и подчинялся. — Ты великолепен, — прошептал Докуи, чувствуя приближение оргазма. — Абсолютно... великолепен. А теперь, глотай, всё до капли, кохай.       Он кончил глубоко в горло Эвана с силой вдавливая его лицо в свой пах, заставляя проглотить всё до последней капли. Шотландец давился, но глотал, не смея ослушаться, не смея остановиться, пока японец не отпустил его голову.       Эван откинулся назад, тяжело дыша, с мутным взглядом. Слюна и сперма блестели на его подбородке. Рэнмару отошёл, взял с барной стойки пачку "Мальборо", вытащил сигарету и прикурил, глубоко затягиваясь.       Дым поплыл в тишине, сизый и маслянистый в лунном свете. Докуи стоял перед коленопреклонённым шотландцем, попыхивая сигаретой, чувствуя, как никотин растекается по крови, как удовлетворение после оргазма смешивается с предвкушением нового удовольствия. — Слушай меня, Эван, — начал он и в его голосе появились гипнотические нотки, журчащие, убаюкивающие. — Сейчас я скажу тебе то, что ты запомнишь навсегда. Ты забудешь, что делал мне минет. Ты забудешь этот разговор. Ты проснёшься, думая, что просто задремал на диване.       Он выпустил струю дыма в потолок, медленно, наслаждаясь процессом. — Но в твоей голове останется одно желание. Одна мысль, которая будет жечь тебя изнутри. Ты будешь хотеть меня, Эван. Ты будешь хотеть отдаться мне. Каждый раз, когда ты увидишь меня, твой член будет вставать, твоё сердце будет биться быстрее, а в голове не останется ни одной мысли, кроме желания быть моим. Ты понял, кохай? — Понял... сэмпай... — Ты будешь думать, что это — твои собственные чувства. Твоё собственное желание. Ты не заподозришь, что тебя заставили. Ты будешь просто... хотеть. Сильно. Нестерпимо. До дрожи в коленях.       Он затянулся в последний раз, раздавил окурок о стеклянную пепельницу. Подошёл к Эвану, всё ещё стоящему на коленях, поднял с пола разорванную рубашку и накинул её на плечи шотландца. Затем наклонился и поцеловал его в шею — влажно, жадно, оставляя тёмно-бордовый засос на светлой коже. — Красиво, — прошептал он, касаясь губами отметины. — Теперь ты помечен, кохай.       Он отошёл, застегнул штаны, поправил ремень. Пиджак лёг на плечи идеально, галстук — ровно, ни одной складки. Рэнмару снова стал безупречным агентом, начальником, японцем, которого никто и никогда не заподозрил бы в том, что он только что трахнул рот своего подчинённого. — Просыпайся, Эван, — щелчок пальцев прозвучал сухо и резко. — Забудь про нашу маленькую шалость. Но помни своё желание.       Эван моргнул. Его глаза прояснились, зрачки сузились. Он огляделся, смущённый, дезориентированный и вдруг осознал, что сидит на диване в разорванной рубашке, а его член стоит так, что ткань брюк натянулась до предела. — Какого чёрта... — выдохнул он, проводя ладонью по лицу. — Я что, уснул?       Он поднял голову и увидел Рэнмару.       Японец стоял у лестницы, ведущей на второй этаж, делая вид, что только что спустился. Его бровь приподнялась в идеально отрепетированном удивлении. — Мистер МакЛауд? — голос Докуи звучал ровно, с лёгкой ноткой недоумения. — Вы всё ещё здесь? Рабочий день давно окончен.       Эван вскочил, судорожно прижимая остатки рубашки к груди, пытаясь прикрыть восставший член. Но куртка, которую он набросил на колени, не скрывала ничего — только привлекала внимание к бугру на ширинке. — Я... я просто... — залепетал он, чувствуя, как кожа горит, как пульс стучит в висках. — Я не знаю... я, наверное, уснул...       Дыхание сбивалось. Губы пересохли. Эван смотрел на японца и не понимал, почему его сердце колотится так, будто он пробежал марафон, почему член стоит колом, почему во рту пересохло, а в паху — жар, который невозможно унять.       Рэнмару улыбнулся, едва заметно, краешком губ. Он видел, как участилось дыхание шотландца, как приоткрылись его губы, как зрачки расширились, когда их взгляды встретились. — Вы хорошо себя чувствуете, мистер МакЛауд? — спросил Докуи и в его голосе звучала деланная забота. — Вы выглядите... взволнованным. — Я... я в порядке, — выдохнул Эван, но его голос дрожал. — Просто... странный сон. — Может быть, вам стоит выпить воды? — Рэнмару шагнул к стойке, его движения были плавными, кошачьими, опасными, а его трость описывала плавные дуги в воздухе.       Реакция была мгновенной. Эван отшатнулся так, словно между ними разверзлась земля, — спина ударилась о стойку бара, пальцы намертво вцепились в деревянный край, а в зелёных глазах плеснулась настоящая паника. Его грудь вздымалась часто, неровно и от него волнами исходил запах пота, адреналина, желания. — Нет! — выкрикнул Эван слишком громко, слишком резко. — Я имею в виду... нет, спасибо. Мне пора домой.       Он схватил куртку, прижимая её к паху и почти выбежал из-за стойки, на ходу натягивая разорванную ткань на плечи. Но у двери он остановился, обернулся.       Рэнмару стоял у стойки, освещённый тусклым светом, и смотрел на него. В этом взгляде было что-то, от чего у Эвана подкосились колени. — Конечно, — Рэнмару слегка наклонил голову, и в этом жесте было столько аристократичного изящества, что у шотландца перехватило дыхание. — Спокойной ночи, мистер МакЛауд. Увидимся завтра. — Спокойной...       Эван сдавленно выдохнул — звук, похожий на стон, вырвался из его горла и Рэнмару замер. Он вновь изобразил удивление — брови взлетели, голова дёрнулась, как от неожиданности. — Что-то случилось? — спросил Рэнмару и в голосе его зазвучала тревога. — Эван, с вами точно всё хорошо?       Шотландец замер. Его пальцы вцепились в дверную ручку так, что побелели костяшки. Он стоял на пороге — между бегством и возвращением, между контролем и падением.       И он выбрал контроль.       Рэнмару видел, как Эван взял себя в руки. Это было похоже на то, как человек останавливает поезд голыми руками — невероятное усилие воли, которое сотрясло его тело дрожью. Шотландец выдохнул, медленно, глубоко и когда он снова поднял голову, в его глазах появилась твёрдость. — Всё хорошо, — сказал он, и голос его прозвучал ровно, почти уверенно. — Просто устал. До завтра, сэр.       Он ушёл.       Дверь закрылась с резким стуком и Рэнмару остался один в тишине пустого бара.       Он стоял неподвижно, чувствуя, как улыбка медленно расползается по его лицу. Пальцы коснулись губ и он провёл языком по нижней губе, смакуя вкус будущей победы. Он медленно подошёл к дивану, сел и, достав из кармана пачку сигарет, закурил. Дым поплыл к потолку, растворяясь в полумраке. Хоть он и курил десять минут назад, ему было этого мало.       Рэнмару почувствовал восхищение — чистое, почти эстетическое. Шотландец проявил невероятную силу воли, подавив животное желание, пульсирующее в каждой клетке его тела. Он ушёл, сохранив достоинство. Докуи затянулся, закрыв глаза. Он мог бы внушить Эвану всё что угодно прямо сейчас — одним щелчком пальцев, одним кодовым словом и гипнотическая программа, заложенная им в подсознание шотландца, включилась бы и Эван мгновенно превратился в послушную куклу, выполняющей любую команду.       Но Рэнмару не хотел куклу.       Он хотел пламя.       Он выпустил струю дыма и улыбнулся в темноту.       Гипнотическое внушение уже дало плоды — семя желания проросло в подсознании шотландца, пустило корни. Эван будет видеть сны, в которых Рэнмару будет являться ему в самых откровенных образах. Его член будет вставать при одном упоминании японца, сердце биться быстрее, когда Докуи будет находиться в поле его зрения.       Рэнмару затушил окурок в пепельнице и поднялся. Он чувствовал как сильно он хочет сломать этого рыжего шотландца. Но терпение было добродетелью, которой он научился за долгие годы шпионской работы. — Восхитительно, — прошептал он в пустоту. — Ты восхитителен, Эван МакЛауд. Ты даже не представляешь, насколько сладкой будет твоя капитуляция.

***

      Осколки разлетелись веером, словно бриллиантовая крошка, ударившись о деревянный пол с мелодичным звоном, который заглушил даже музыку, льющуюся из динамиков. Эван замер, чувствуя, как золотистая жидкость — «Macallan 1926», шестьдесят лет выдержки, бутылка, стоившая больше, чем его жизнь за последние пять лет, — растекается лужей у его ног, смешиваясь с дорогим паркетом.       Время остановилось.       Он слышал собственное дыхание — хриплое, рваное, как у загнанного зверя. Слышал, как за спиной ахнула официантка Джейн, как выругался сквозь зубы Дэн, старший официант. Но главное — он чувствовал взгляд. Тот самый взгляд, который прожигал затылок последние две недели, от которого волоски на руках вставали дыбом, а в паху разливался тугой, болезненный жар.       Эван медленно поднял голову.       Рэнмару стоял в дверном проёме своего кабинета, прислонившись к косяку, и смотрел на разбитую бутылку с выражением, которое невозможно было прочитать. В руке он держал свою неизменную трость из чёрного дерева, пальцы сжимали набалдашник с инкрустацией в виде головы дракона. Белоснежная рубашка, закатанная до локтей, открывала предплечья, перевитые венами и сухожилиями — сильные руки человека, который знал, как ломать. — Ох, парень... — выдохнул Дэн и в его голосе звучала неподдельная жалость. — Ты хоть знаешь, сколько эта бутылка стоила?       Эван знал. Он знал цену каждому грамму этого проклятого виски, потому что сам принимал поставку неделю назад. Четыре тысячи евро за бутылку. Четыре тысячи, которые ему придётся выплачивать месяцами, работая посудомойщиком и уборщиком.       Но дело было не в деньгах.       Дело было в том, что он уронил её, потому что думал о нём. О японце. О том, как тот вчера проходил мимо, задев плечом и Эван чувствовал жар его тела сквозь ткань рубашки. О том, как член мгновенно встал, уперевшись в ширинку и пришлось резко развернуться к стойке, делая вид, что протираешь бокалы.       Он думал о Рэнмару каждую секунду. Каждую грёбаную секунду. — Мистер МакЛауд, — голос японца прозвучал ровно, без эмоций, но в нём чувствовалась сталь. — Останетесь после смены. Обсудим... эту ситуацию.       Он развернулся и скрылся в кабинете, оставив дверь приоткрытой.       Персонал смотрел на Эвана так, будто ему вынесли смертный приговор. Фрау Шмидт перекрестилась, Дэн покачал головой, а Сара смотрела с таким ужасом, словно шотландца сейчас уволокут в подвал и они его больше никогда не увидят.       Эван стиснул зубы. Он чувствовал, как внутри всё кипит — стыд, ярость, отчаяние и, мать его, это чёртово возбуждение, которое не угасало даже под грузом унижения. Он наклонился, чтобы собрать осколки и порезал палец. Кровь закапала на пол, смешиваясь с виски.       Смена закончилась в три часа ночи, когда последний посетитель покинул бар, оставив после себя липкие стойки и гору грязной посуды. Персонал разошёлся быстро — никто не хотел оставаться рядом с тем, кого вызвали «на ковёр». Джейн на прощание сжала его плечо, шепнув «удачи, парень» и исчезла за дверью.       Наконец последний сотрудник покинул бар. Щёлкнул замок, шаги стихли в коридоре. Эван остался один.       Он стоял у барной стойки, чувствуя, как мышцы спины сводит от напряжения. Он стянул фартук — фирменный, с логотипом заведения — и, не сдерживаясь больше, швырнул его в угол. Ткань ударилась о стену и упала на пол жалкой тряпкой. — Чёрт, — выдохнул он, опираясь ладонями на стойку и опуская голову. — Чёрт, чёрт, чёрт...       Плечи ходили ходуном — каждая мышца была напряжена до предела, словно он пытался удержать себя силой воли, которая трещала по швам. Вены на руках вздулись, кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. Рэнмару, наблюдавший за ним из тени дверного проёма, залюбовался этим зрелищем. Шотландец был прекрасен в своей ярости — широкие плечи, узкая талия, рыжие волосы, влажные от пота, прилипшие к шее. Рэнмару облизнул губы. «Сегодня», — подумал он, чувствуя, как возбуждение поднимается волной. — «Сегодня он будет моим».       Японец заметил, как взгляд шотландца скользнул по его фигуре — на мгновение, всего на долю секунды, но этого хватило. Зрачки Эвана расширились, губы приоткрылись, но он резко отвернулся, сглотнув так, что кадык дёрнулся. Его член, твёрдый и напряжённый, выдавал его с головой и Рэнмару видел это — видел, как ткань брюк натянулась в паху, как шотландец безуспешно попытался прикрыться, повернувшись боком. «Он хочет меня, — подумал японец, чувствуя, как внутри закипает тёмное, сладкое предвкушение. — Он хочет до дрожи, до боли, но борется. Борется с собой, с тем, что считает позором. И это сделает его капитуляцию ещё более сладкой.»       Рэнмару шагнул вперёд — медленно, хищно, позволяя трости стучать по паркету в такт его шагам. Эван вздрогнул, когда японец остановился в паре футов от него и Рэнмару вдохнул его запах — запах пота, алкоголя, а под ним — терпкий, горьковатый аромат страха и возбуждения, смешанных в одно. — Вы уронили бутылку, — произнёс он ровно, холодно, хотя внутри всё горело. — «Macallan 1926», шестьдесят лет выдержки. Четыре тысячи евро. Каковы ваши планы, мистер МакЛауд?       Эван дёрнул плечом, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Я заплачу. Дайте мне время до конца месяца. — Месяц? — Рэнмару приподнял бровь, чувствуя, как губы кривятся в усмешке. — Вы зарабатываете двенадцать сотен в месяц, мистер МакЛауд. Четыре тысячи — это почти четыре месяца вашей жизни. Вы действительно считаете, что я могу ждать так долго?       Шотландец стиснул зубы, желваки заходили под кожей. Он не смотрел на японца — упёрся взглядом в стену, словно искал там спасения. — Дайте мне неделю. Я найду деньги. — Не найдёте, — мягко возразил Рэнмару, делая шаг ближе. Теперь между ними оставалось всего несколько дюймов и японец чувствовал, как жар тела шотландца обжигает его сквозь одежду. — Но я могу предложить... альтернативу.       Он медленно, дразняще поднял трость, коснувшись набалдашником низа живота Эвана. Шотландец замер, перестав дышать. Докуи провёл черным деревом с серебром вверх — по напряжённому члену, который дёрнулся под тканью, по прессу, по груди, останавливаясь на подбородке. Он приподнял голову шотландца, заставляя его смотреть себе в глаза. — Вы можете отработать иначе, — проговорил японец и в его голосе прозвучала нескрываемая похоть. — Вы станете моим. Каждую ночь. На эти четыре месяца и долг будет погашен.       На мгновение Эван замер. Его глаза широко распахнулись — не от шока, а от чего-то более глубокого, от той борьбы, что бушевала внутри. Рэнмару видел, как зрачки шотландца расширились, как он облизнул губы — почти бессознательно, почти сдаваясь.       Но затем в нем будто что-то щёлкнуло.       Эван резко дёрнулся, оттолкнув трость рукой и шагнул назад. Его лицо побагровело, на лбу выступил пот, кулаки сжались а в глазах вспыхнул гнев. — Никогда, — процедил он сквозь зубы. Каждое слово сочилось ненавистью и отчаянием. — Вы думаете, что я опущусь до того, чтоб стать вашей личной шлюхой?       Он сжал кулаки, грудь тяжело вздымалась. — Я справлюсь с этим, вы слышите? Я буду работать, мыть ваши чёртовы полы, чистить сортиры — что угодно, но не это. И точка.       Эван резко развернулся и направился к выходу, шаги его гулко отдавались в пустом зале.       Рэнмару застыл.       На одно мгновение — всего на одно — он почувствовал нечто, что не испытывал годами. Изумление. Этот мальчишка, этот рыжий шотландский пёс, посмел отказать ему. Посмел бросить вызов. Посмел сказать «нет».       Внутри японца взорвалась ярость — чёрная, жгучая, всепоглощающая. Его пальцы сжали трость так, что она затрещала. Глаза сузились, губы сжались в тонкую линию. — Сакура, — произнёс он негромко, щёлкнув пальцами.       Звук был тихим, но в тишине бара он прозвучал как выстрел.       Эван замер на полпути к двери. Его рука, уже протянувшаяся к ручке, остановилась. Тело дёрнулось — он попытался сопротивляться, мышцы напряглись, вены на шее вздулись — но гипноз, который Рэнмару вживил в его сознание две недели назад, сработал как часы. Слово «сакура» было ключом. Ключом к его воле.       Шотландец медленно повернулся. Его глаза остекленели, лицо разгладилось, потеряв всякое выражение. Он стоял, опустив руки и ждал — марионетка, кукла, лишённая воли.       Рэнмару медленно подошёл к нему, остановившись вплотную. Он поднял руку и провёл пальцем по щеке шотландца, чувствуя, как тот вздрагивает — рефлекс, последний осколок сопротивления. — Ты пытался, — прошептал японец, вглядываясь в пустые глаза. — Ты боролся дольше, чем я ожидал. Это делает тебя ещё более... желанным.       Он наклонился и коснулся губами уголка губ Эвана — лёгкое, почти невесомое прикосновение. — Но ты мой, Эван МакЛауд. Ты стал моим с того момента, как переступил порог этого заведения. И ты будешь моим, пока я не решу иначе.       Когда Эван застыл, превратившись в послушную куклу, Рэнмару не стал спешить. Вкус победы требовал смакования — как выдержанный виски, который разливают по каплям. Японец отступил на шаг, разглядывая шотландца, словно скульптор неоконченную статую. Медленно, с наслаждением, он цокнул языком. — Иди за мной, — приказал он и развернулся, направляясь к кабинету.       Эван двинулся следом — шаги его были механическими, но в каждом жесте проглядывала тень борьбы. Пальцы сжимались в кулаки и разжимались, словно мышцы помнили о сопротивлении, которое уже не могла родить воля.       Кабинет встретил их тяжёлым запахом старой кожи, полированного дерева и ладана — японец курил какие-то палочки, привезённые из Токио. Рэнмару прошёл к своему креслу — массивному, чёрному, с высокой спинкой, больше похожему на трон, чем на рабочее место. Он опустился в него, отставив трость в сторону, и жестом приказал шотландцу закрыть двери.       Эван подчинился. Пальцы дрожали, когда он поворачивал ключ в замочной скважине и Рэнмару заметил это. Заметил и улыбнулся — где-то глубоко внутри шотландца ещё теплилось «я», но приказам оно уже не мешало. — Опусти все жалюзи, — голос японца звучал ровно, но в каждой ноте сквозило предвкушение.       Эван обошёл кабинет, дёргая за шнуры. Тяжёлая ткань с тихим шорохом закрывала окна, отсекая ночной город, отсекая последние лучи света. Комната погрузилась в полумрак, где единственным источником оставалась настольная лампа, выхватывающая из тьмы лицо японца резкими тенями. — Подойди, — приказал Докуи, похлопывая ладонью по своему бедру. — Сядь сюда.       Эван шагнул вперёд. Колени его подогнулись, когда он опустился на бедро японца и тело шотландца было тяжёлым, горячим, напряжённым. Рэнмару чувствовал, как дрожат мышцы под тонкой тканью рубашки, как часто бьётся пульс на шее напротив его губ. — Руки на мои плечи, — шепнул японец и пальцы Эвана послушно легли на плечи Докуи. Его глаза смотрели в пустоту, но Рэнмару знал — там, за пеленой гипноза, шотландец видел всё. Видел и ненавидел. Чувствовал и хотел.       Японец медленно провёл ладонями по широкой спине шотландца. Почувствовал, как мышцы перекатываются под пальцами, как влажная от пота ткань прилипает к разгорячённой коже. Его терпение лопнуло — внезапно, как струна на скрипке, что требует слишком высокой ноты. — Твоя рубашка, — прошептал он, пальцами впиваясь в ткань, — она мне мешает.       Рэнмару потерял терпение в одно мгновение. Пальцы, дрожащие от предвкушения, вцепились в края белой рубашки шотландца. Одна пуговица отлетела с мясом, вторая звякнула о паркет и ткань расползлась, обнажая широкую грудь. Японец замер — не от удивления, а от голода, который захлестнул его с головой.       Рыжая поросль курчавилась по центру груди, расходясь вниз узкой дорожкой. Кожа покрылась мурашками, соски затвердели от холода и адреналина. Мышцы перекатывались под гладкой кожей — рельефные, выточенные годами работы, каждый сантиметр этого тела был создан, чтобы его трогали. Рэнмару припал губами к ключице, втягивая кожу, оставляя красный след собственности. — Ты прекрасен, — выдохнул он, не стесняясь своего восхищения.       Он развёл полы рубашки в стороны, оглаживая плечи, спускаясь к груди. Пальцы нашли сосок — и он сжал его, резко, сильно, заставив Эвана втянуть воздух сквозь зубы. Глаза шотландца расширились, зрачки заполнили радужку почти целиком. Рэнмару улыбнулся — волчьей, голодной улыбкой. — Теперь разденься сам, — приказал он, откинувшись на спинку кресла. — Хочу видеть тебя целиком.       Шотландец поднялся. Его движения были медленными, словно он боролся с приказом даже сейчас. Пальцы дрожали, когда он расстёгивал ремень, затем пуговицу на брюках, затем ширинку. Металл молнии прозвучал как звон клинка.       Ткань упала на пол, открывая длинные, мускулистые ноги, покрытые всё той же рыжеватой порослью. Эван остался в одних боксерах и Рэнмару видел, как ткань натягивается в паху — член шотландца стоял, предательски выдавая истинные желания своего хозяина. — Сними всё, — голос японца стал ниже, более хриплым.       Эван стянул боксеры, освобождая член — длинный, толстый, с тёмно-розовой головкой. Рэнмару облизнул губы. — Ты восхитительный, — голос японца сел окончательно и стал резким, как наждак. — И ты... посмел сказать мне «нет».       Он медленно поднялся из кресла — плавно, словно хищник, выходящий из тени. Встал за спиной Эвана, так близко, что его дыхание обжигало затылок, а твёрдый член, спрятанный в брюках, упёрся в поясницу шотландца. — За то, что ты отказал своему сэмпаю, — слова лились шёпотом, ядовитым и сладким одновременно, — ты заплатишь, кохай. Каждую секунду. Каждым криком. — Подойди. Повернись спиной, — приказал он, расстёгивая свою ширинку свободной рукой. — Обопрись на спинку кресла.       Эван подчинился. Он встал на колени на сиденье, повернувшись к японцу спиной и упёрся руками в высокую спинку. Его ягодицы — гладкие, бледные, без намёка на волосы — оказались прямо перед лицом Докуи. — Голову ниже, — голос японца хлестнул, как плеть. — Ты опускаешь её перед тем, кому отдаёшь себя. Покажи, насколько ты покорен, Эван. — Хорошо. А сейчас, покажи мне, — прошептал японец. — Раздвинь себя. Покажи всё.       Пальцы Эвана дрогнули, но послушно потянулись назад, раздвигая ягодицы. Открылось маленькое, розовое отверстие — сжатое, нетронутое, девственное. «Боже, как он прекрасен», — подумал Рэнмару, чувствуя, как член пульсирует в штанах.       Докуи вытащил из кармана маленький тюбик смазки и встал позади шотландца. Член ныл в брюках так, что даже дышать было больно, но он не спешил раздеваться. Нет, он оставит всё на себе — галстук, рубашка, пиджак — контраст должен быть разительным: одетый хозяин и обнажённый раб.       Два пальца сразу.       Эван дёрнулся, глухой стон вырвался из горла — болезненный, животный. Гипноз притуплял волю, но не мог притупить ощущений. Мышцы сжались вокруг пальцев, сопротивляясь и пытаясь вытолкнуть чужеродное вторжение, но гипноз удерживал тело на месте. Рэнмару наклонился, почти касаясь губами уха шотландца. — Ты будешь кричать, — прорычал он, вкручивая пальцы глубже. — Но ты не сдвинешься ни на дюйм. Ты будешь терпеть, потому что ты сам это заслужил. Если бы ты сказал «да» — я был бы нежнее. Может быть.       Он надел презерватив, разорвав зубами край упаковки. Затем одной рукой направил член ко входу, а второй — сжал бедро шотландца, оставляя синяки. — Если бы ты не сказал мне «нет», — продолжал он, — я не был бы так строг с тобой, кохай. Я бы готовил тебя долго, нёс бы на руках, ласкал бы... Но ты отказал своему сэмпаю.       Он вошёл. Резко. Одним движением, погружаясь в горячую, тугую плоть до самого основания, разрывая её своей яростью.       Эван закричал — не стон, не всхлип, а именно крик, полный боли и шока. Голова запрокинулась, шея напряглась, пальцы судорожно вцепились в спинку кресла. Рэнмару замер на мгновение, наслаждаясь ощущением — как туго сжимают его стенки, как шотландец смыкается вокруг него. — Ты сам виноват, — процедил Рэнмару сквозь зубы, насаживая шотландца на себя — ритмично, грубо, глубоко. — Ты мог получить нежность. Вместо этого...       Он рванул бёдра назад и вошёл вновь — с силой, заставляя Эвана захлёбываться криком. — Ты получил покорение. — выдохнул Рэнмару.       Докуи замедлился, давая шотландцу привыкнуть к вторжению, чувствуя, как жар сжимается вокруг члена пульсирующими волнами. Эта узость сводила с ума — нет, не сводила. Она возвращала к жизни, к той первобытной сути, которую он считал похороненной под слоями лжи и смертей. — Ты чувствуешь это, кохай? — прошептал он, начиная медленно двигаться. — Чувствуешь, как твоё тело сдаётся? Как оно принимает меня?       Каждый толчок был глубоким, размеренным — японец не торопился. Он брал своё с той методичностью, что отличала его работу в контрразведке: медленно, но беспощадно, без намёка на милосердие. Ладонь сжала бедро шотландца, оставляя синяки — отметины собственничества. — Ты такой горячий, — голос японца стал низким, почти звериным. — Такой узкий. Будто специально создан для меня.       Эван молчал. Только прерывистое дыхание выдавало, что он вообще жив. Рэнмару наклонился, прикусил мочку уха, потянул, заставляя шотландца выгнуться ещё сильнее. — Я спросил тебя, — шепнул он, на мгновение замирая внутри, сжимая пальцами корни рыжих волос на затылке. — Ты чувствуешь? — Д-да... — выдавил Эван. Голос дрожал, срывался, ломался на полуслове. — Хороший мальчик.       Рэнмару ускорился. Удары стали жёстче, глубже, полные той порочной энергии, что копилась в нём годами. Каждый толчок отдавался в собственном теле электрическим разрядом. Член скользил в переполняющем жаре, с каждым движением находя всё более чувствительные точки внутри.       Эван начал постанывать в такт движениям — сначала тихо, почти беззвучно, затем громче. Его пальцы продолжали впиваться в спинку кресла, плечи дрожали, мышцы спины перекатывались под бледной кожей, покрытой испариной. — Твой рот, — выдохнул Рэнмару, резко замедляясь, почти останавливаясь. — Я хочу слышать тебя громче. Хочу знать, что ты не просто принимаешь — ты хочешь этого. — Я... — начал Эван, но голос сорвался. — Ты? — японец толкнулся намеренно медленно, мучительно, выходя почти полностью и снова погружаясь на сантиметр. — Продолжай. — Я... хочу... — слова вырывались рваными клочьями, пропитанные болью и чем-то ещё, чем-то тёмным, что пробуждалось в глубине сознания шотландца. — Что ты хочешь? — Рэнмару сжал его волосы сильнее, заставляя запрокинуть голову. — Скажи это, Эван. Скажи, чего ты хочешь и я дам тебе это.       А потом шотландец сделал то, чего японец не ожидал.       Эван подался назад. Сам. Встречая следующий толчок, насаживаясь на член глубже, сильнее, с нарастающей жадностью. Стон вырвался из его груди — глубокий, гортанный, животный. — Ещё, — прошептал он. — Возьми меня ещё.       Рэнмару замер на долю секунды. Изумление — холодное, острое — вновь кольнуло сознание. Этот рыжий пёс, этот шотландский упрямец не просто сдавался — он начинал наслаждаться. Гипноз действовал - тело предавало хозяина быстрее, чем разум.       Но это изумление утонуло в жаркой волне возбуждения, захлестнувшей с головой. — Вот так, — прорычал японец, обхватывая бёдра шотландца обеими руками. — Вот так, кохай. Покажи мне, как сильно ты хочешь.       Он вбивался в Эвана с яростной, почти безумной скоростью. Влажные шлепки тел наполнили кабинет, смешиваясь с хриплыми стонами, прерывистым дыханием, скрипом кожаного кресла под их весом. Каждый толчок отдавался в теле Рэнмару электрическим разрядом, поднимаясь от паха к груди, сжимая горло спазмом наслаждения.       Эван кончил первым. Внезапно, без предупреждения — молочно-белые капли брызнули на спинку кресла, на его собственное бедро. Тело сотрясла дрожь, спазм оргазма сжал внутренности вокруг члена японца так сильно, что тот вскрикнул — коротко, грубо, почти болезненно.       Через два резких толчка Рэнмару последовал за ним. Семя выплеснулось волнами, заливая презерватив, пульсируя в такт сердцу, вырывая из горла японца низкий, протяжный стон.       Он замер, тяжело дыша, упираясь лбом в потную спину шотландца. Пальцы всё ещё сжимали его бёдра, оставляя синяки — печати собственности. Время остановилось. Были только они — победитель и побеждённый, хозяин и раб, связанные этой грязной, сладкой, порочной связью. — Ты даже не представляешь, — прошептал Рэнмару, — как долго я этого хотел.       Он медленно вышел, стянул презерватив, завязал узлом и отбросил в сторону. Эван остался стоять на коленях, тяжело дыша, опустошённый физически и раздавленный морально.       Рэнмару Докуи встал у окна, спиной к распростёртому на кресле телу и закуривал с той изящной медлительностью, что превращала обыденное действие в ритуал. Пальцы — длинные, с идеально остриженными ногтями — сжали фильр сигареты, поднесли к губам. Щелчок зажигалки «Zippo» прозвучал выстрелом в тишине кабинета. Первая затяжка — глубокая, жадная, будто он высасывал дым не из табака, а из самой ночи за стеклом. Вторая затяжка — медленнее: он выпустил струю серого дыма к потолку, где та расплылась призрачным венцом.       Лондон за окном горел огнями — чуждый, холодный, но покорённый. Как и рыжий шотландец за спиной.       Рэнмару повернулся, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу на столе. Взгляд скользнул по линии позвоночника Эвана — мышцы всё ещё подрагивали мелкой дрожью после пережитого. Японец сделал ещё одну затяжку, когда заметил это.       Кровь.       Тонкая алая струйка, медленно стекающая по внутренней стороне бедра шотландца, собираясь в крошечную лужицу на чёрной коже кресла. Там, куда он входил, — покрасневшая, набухшая плоть с рваным краешком. Проклятая поспешность, проклятая ярость — он порвал Эвана. Он опустился на корточки, рассматривая повреждения — рваные края, капельки крови, припухлость. — Чёрт, — выдохнул Рэнмару, давя окурок в пепельнице с такой силой, что тот рассыпался в труху.       Он шагнул к своему пальто, висевшему на спинке стула и вытащил из внутреннего кармана небольшую керамическую баночку. Тёплую, матовую — ручной работы, привезённую из Киото ещё десять лет назад. На этикетке — три иероглифа: «Исцеляющий бальзам дракона». Подарок старого мастера ниндзюцу, у которого Рэнмару учился искусству теней в юности. — Опустись в кресло, — приказал он, голосом низким, бархатистым — гипнотическим, не терпящим возражений. — Раздвинь ноги шире.       Эван подчинился без колебаний, словно марионетка, чьи нити дёргал невидимый кукловод. Тело шотландца осело в кожаное сиденье, ноги разъехались в стороны, открывая взгляду всё — розовое, опухшее, с алым разрывом. Рэнмару опустился на колени перед креслом, открыл баночку — запах трав и какой-то древней, тёплой сладости ударил в нос, смешиваясь с запахом секса и пота. Он зачерпнул немного мази — маслянистой, зеленоватой, с золотыми искрами каких-то травяных вкраплений — и аккуратно прикоснулся к повреждённому месту. С неожиданной для его грубых пальцев нежностью, он начал втирать состав.       Эван вздрогнул, но не дёрнулся.       Прохладная масса впитывалась на глазах — кожа вокруг разрыва порозовела, края раны начали стягиваться, будто невидимый хирург сшивал их тончайшими нитями. Через минуту не осталось ни следа — ни крови, ни шрама, только гладкая, чистая плоть. Рэнмару провёл пальцем по зажившему месту, чувствуя жар, исходящий от тела шотландца, и довольно улыбнулся. Удовлетворение разлилось в груди — тёплое, густое, как тот самый бальзам. — Поднимись, — приказал он, закручивая крышку.       Эван встал, всё ещё обнажённый, всё ещё в трансе, с пустыми глазами, устремлёнными в пустоту. Рэнмару подошёл к нему вплотную, провёл ладонью по щеке — шершавой, с пробивающейся щетиной — и заглянул в эти зелёные глаза, сейчас похожие на болотную ряску без проблеска сознания. — Ты был великолепен, кохай, — прошептал он, почти нежно. — Когда я щёлкну пальцами и скажу «Сакура», — голос стал низким, вкрадчивым, как шёлк, натянутый на лезвие ножа. — Ты очнёшься, Эван. И ты вспомнишь всё. Каждое движение, каждый стон, каждое слово. Но ты будешь помнить это иначе. Ты будешь уверен, что сам захотел меня. Что отдался по своей воле. Что ты жаждал этого — каждую секунду, когда я брал тебя. Никакого насилия. Только чистое, тёмное желание, которое ты наконец-то позволил себе испытать.       Он провёл большим пальцем по губам Эвана, едва касаясь, очерчивая их линию. — Ты хотел меня, кохай. И ты получил меня. Запомни это.              Рэнмару щёлкнул пальцами — резко, звонко, будто возвел курок. — Сакура.       Глаза Эвана широко распахнулись.       Мгновение — целую вечность, сжавшуюся в долю секунды — он смотрел прямо перед собой, не мигая. Рот приоткрылся от немого шока, а дыхание перехватило и воспоминания хлынули в сознание мутным, горячим потоком. Он вспомнил всё: как стоял на коленях, как японец входил в него, как он сам подался назад. Вспомнил сладость, разлившуюся внизу живота, вспомнил собственный стон. С ужасом, обжигающим, как прикосновение раскалённого железа, он понял — это было приятно. Он хотел этого. Сам. — Нет... — выдохнул Эван, отшатываясь. — Нет, я не... я не мог... я не...       Зеленые глаза расширились, а зрачки сжались до точек. Мир вокруг поплыл — стены кабинета расползлись мутными пятнами, свет люстры превратился в слепящее солнце, а лицо Рэнмару — в ухмыляющуюся маску, пульсирующую в такт бешеному сердцебиению. Эван сделал шаг назад, споткнулся о собственную одежду и почувствовал, как пол уходит из-под ног.       Обморок накрыл его тёплой, ватной волной — без сопротивления, без боли, как избавление.       Рэнмару среагировал мгновенно — инстинкты, отточенные годами работы в контрразведке, сработали быстрее мысли. Он шагнул вперёд, подхватив падающее тело шотландца одной рукой под спину, другой — под колени, прижимая к груди. Эван был тяжёлым — плотным, мускулистым — но японец держал его легко, будто тот ничего не весил.       Секунда.       Две.       Вечность.       Ресницы Эвана дрогнули. Глаза открылись — зелёные, с золотистыми крапинками, такие живые и такие разбитые. Последняя искра сомнения угасла в них, как догорающий уголёк, оставляя после себя только пепел принятия. Он смотрел на Рэнмару снизу вверх и во взгляде этом смешались боль, недоверие и что-то тёмное, новое, рождающееся на руинах его гордости. — Тише, — мягко сказал Рэнмару, опуская его на край стола. — Тише, кохай. Я здесь.       Он убрал прядь рыжих волос со лба шотландца, заправил за ухо и улыбнулся — той улыбкой, что могла быть и нежной и хищной одновременно — в зависимости от того, на кого он смотрел. — Ты не сделал ничего постыдного, — продолжил японец, проводя большим пальцем по скуле Эвана. — Просто принял то, что должен был принять давно.       Эван молчал, тяжело дыша, сжимая край стола побелевшими пальцами. — Поехали ко мне, — сказал Рэнмару — не приказ, не просьба, а констатация неизбежного. — Я приготовлю тебе чай. Ты отдохнешь. А утром... — он улыбнулся шире, с хитринкой, — утром мы поговорим. Если захочешь.       Эван поднял на него взгляд. В зелёных глазах плескалась буря — но в центре этой бури уже теплился странный, необъяснимый покой. Он кивнул. Один раз. Коротко. — Да, — хрипло выдохнул шотландец. — Да. Это будет... правильно.       И, прежде чем Рэнмару успел ответить, Эван потянулся вперёд и поцеловал его.       Губы шотландца были горячими, солёными от пота и слёз, которые он так и не позволил себе пролить — тёплыми и покорными. Рэнмару ответил на поцелуй с той же медленной, смакующей нежностью, с которой пил дорогое вино — наслаждаясь каждым глотком, каждым движением языка, каждым вздохом.       Когда они оторвались друг от друга, в глазах японца горел тот самый чувственный голод, что вспыхнул в нем несколько недель назад. Но теперь в нём было и нечто большее — удовлетворение хищника, который не просто загнал добычу, но и приручил её.       Рэнмару Докуи получил то, что хотел.       И даже больше.