All (not) right

Чуя давно уже перестал надеяться. Как говорит отец: "надежда — для слабаков", и это, кажется, единственное, в чëм они были солидарны за все тринадцать лет. Школа закончилась несколько часов назад, но ему совершенно не хотелось возвращаться в то место, которое нормальные люди зовут домом. Чуя бы с огромным удовольствием рассмеялся в лицо всем тем, кто назвал бы квартиру, где он живёт, таким понятием, как "дом". Для него улица была намного роднее и ближе, чем эта грязная двушка, в которую его отец каждый день приглашал своих дружков — таких же мудаков, как и он сам — и так же каждый день они нажирались, как свиньи. Чуя старался приходить после того, как отец уснëт, и уходить до того, как он проснëтся, жертвуя часами сна и восполняя их за счëт уроков. Он просто приходил в школу раньше всех, плюхался за последнюю парту, натягивал капюшон до самого носа и укладывал голову на собственные руки, до перемены отгораживаясь от всего мира тëмной пеленой сна без сновидений. К сожалению, из-за этого всего страдала его успеваемость и контроль над эмоциями, и Ширасэ-сенсею, похоже, окончательно это надоело: он выставил Чую за дверь, клятвенно пообещав, что "твой отец, Кашимура-кун, узнает обо всех твоих выкрутасах сегодня же". Это было основной причиной, по которой желание Чуи идти домой в этот день было ещё меньше, чем обычно. Не то чтобы у него был реальный выбор, но, по крайней мере, он мог оттянуть момент, когда переступит порог их провонявшей алкоголем и табаком квартирки. Он всегда так делал, а в этот день и вовсе прыгнул выше головы: только в полчетвëртого утра он провернул ключ в замке, стараясь действовать максимально бесшумно, и осторожно прикрыл за собой дверь, поворачивая защëлку и одновременно плавно опуская на пол с плеча рюкзак с учебниками. Стоило поднять взгляд, и Чуя чрезвычайно остро осознал, что его старания были бесполезными: тяжелый, как кусок свинца, взгляд отца, стоявшего в дверном проëме кухни, пригвоздил его к месту. Судя по всему, он был по обыкновению пьян, но, что странно, один. — Где ты был? — прозвучало подозрительно спокойно, но Чуя точно знал, что спокойствия там ни грамма, и ничем иным, кроме как затишьем перед бурей, это состояние не назовёшь. — Гулял, — откровенное вранье, и они оба это понимают, но зачем выдумывать что-то более правдоподобное, если всë равно ничего бы не изменилось? Отец полностью игнорирует его слова, словно не задавал только что вопрос, и так даже легче: чем быстрее это начнëтся, тем быстрее закончится. Чуя уже знает, что услышит дальше. — Мне сегодня звонили из школы, знаешь? — несвойственно мягко, даже, скорее, вкрадчиво начинает отец, и такой его тон откровенно пугает, но Чуя не подаëт виду. — Ты ничего не хочешь мне сказать? Чуя напрягается. Он ненавидит эти жалкие попытки разговора, тем более, знает: что бы он не сказал, результат будет один — нулевой. Хочется набрать воздуха в лëгкие и крикнуть этому ублюдку в лицо: "Ну, давай же, не тяни! Возьми уже и избей, только отвали наконец! Чего ты, блять, ждëшь?!", но он понимает, что этим сделает только хуже, поэтому стискивает зубы и опускает подбородок, сверля взглядом точку за спиной отца. — Нет, — практически выплëвывает, но в самый последний момент услием воли выравнивает тон. Молчание, последовавшее после этой фразы, напрягает сильнее. Плечи непроизвольно чуть задираются, когда Чуя осмеливается поднять глаза на отца. Тот ловит взгляд сына, несколько секунд вглядывается в лицо, а затем уголки его губ слегка опускаются, совсем неуловимо для стороннего наблюдателя, но не для Чуи, привыкшего замечать каждую мелочь в поведении этого человека. Началось. Чуе пришлось приложить все усилия, чтобы не отступить, когда отец сделал широкий шаг вперëд, сводя расстояние между ними к нулю. Ещë сложнее было остаться невозмутимым и не вздрогнуть от прикосновения чужих пальцев к подбородку. Челюсть до боли стиснули чужие пальцы, оставляя красные следы. Спокойствие обманчиво. Константа, которая преследовала Чую всю его жизнь, и в которой у него ещё ни разу не было шанса усомниться. Он давно уже окончательно убедился, что все самые худшие поступки люди совершают с каменным лицом. Хлопок. Голова по инерции мотнулась в сторону, но Чуя не дал себе времени прочувствовать это, моментально возвращая положение и находя по-прежнему невозмутимым взглядом какую-то соринку на груди отца, чтобы было за что зацепиться глазами. Щека горит и наверняка выглядит болезненно покрасневшей, но ему всë равно. Он просто хочет, чтобы это поскорее закончилось, и отец ушëл спать, оставляя его одного. Следующий удар приходится тыльной стороной ладони, проехавшись костяшками по челюсти. С глубоким безразличием Чуя в очередной раз отмечает, насколько грубая у отца кожа — вся сухая, шершавая и жёсткая. Очевидно, этот человек не был создан для хоть какой-нибудь нежности. Иногда Чуя задавался вопросом, какая женщина когда-либо могла согласиться создать ребëнка с его отцом. В детстве, ещё не осознав всю подноготную своего положения, он подходил к отцу с расспросами о матери, но не получил в ответ ничего, кроме очередной вспышки злости и новых синяков. Позднее его попросту перестала интересовать еë личность — что толку думать о ком-то, кому он не нужен и никогда не был? Удар кулаком в живот заставил согнуться и закашляться, и Чуя ничего не смог поделать с тем, что его лицо встретилось с чужим коленом. Из носа тут же хлынула кровь, заливая серую ткань, и он торопливо утëр еë слишком длинным рукавом безразмерной толстовки, выпрямляясь и отшатываясь к стене. Лицо непроизвольно исказилось от боли, но Чуя упрямо смотрел прямо перед собой и хрипло дышал через рот, прижав руку к разбитому кровоточащему носу. — Маленький наглый неблагодарный щенок! — рявкнул отец, схватив его за волосы и вздëрнув вверх так, что Чуя едва касался ногами пола. Чуя зашипел в рукав толстовки, непроизвольно упëршись ладонью в дверь позади в инстинктивной попытке ослабить натяжение, но подкатившим к глазам слезам вырваться не позволил: это было худшим, что он мог сделать в данной ситуации. Отец ненавидел его слëзы, а Чуя, при всей своей импульсивности, имел представление о последствиях собственных поступков и очень тонко чувствовал чужие эмоции. Если бы он позволил себе заплакать, взрыв был бы неизбежен, и неизвестно, во что бы это ему обошлось, поэтому он стиснул зубы и торопливо сморгнул мутную пелену перед глазами. Удар. Удар. Ещё два, один за другим. Чуе кажется, что его лицо превратилось в месиво, хотя это, очевидно, преувеличение, но именно так он себя ощущает. К его небольшому облегчению, следующие удары опускаются ниже, и несмотря на то, что его рëбра через пару часов определëнно расцветут красноречивыми гематомами, а возможность сделать нормальный вдох полной грудью ещё пару недель будет чем-то вроде несбыточной мечты, он, по крайней мере, может соображать и видеть предметы вокруг себя с достаточной чëткостью, чтобы придумать, как их использовать. Может быть, он бы успел что-то сделать. Никто не знает со стопроцентной точностью, что произойдëт в следующую секунду. Но, к сожалению, в его ситуации в факторе внезапности заключается девяносто процентов шансов на победу, а, как он понимает спустя примерно одну тщетную попытку вырваться, фактор внезапности сейчас — явно не по его части. Хватка на волосах пропадает так неожиданно, что Чуя не успевает сообразить, что с этим делать, а его колени подгибаются, давая своему хозяину прочувствовать незабываемое ощущение удара задницей о твëрдый пол и одновременно затылком о стену. Из лёгких с коротким сдавленным звуком вырывается весь воздух, и это инстинктивно страшно, так, что Чуя невольно хватается за горло одной рукой, второй закрывая голову. Удар его настигает позже, чем он ожидал, и ощущается как-то не так, а потом кожа на предплечье, там, где сбился рукав, вспыхивает, и к Чуе приходит осознание, что это не кулак и не ладонь, что отец взял что-то, ремень или провод — что было ближе. Рассуждать времени не остаëтся, и после ещё одного хлëсткого удара, пришедшегося на бок и левое бедро, Чуя, делая ставку на всплеснувшийся где-то на уровне горла адреналин, дëргает руками вверх и вперëд, принимая новый замах на тыльную сторону ладони и предплечье, а затем взвивается, как пружина, всем телом толкая отца, заставляя его, потерять равновесие, пошатнуться, отступить, освобождая путь... Он не тешит себя надеждой, что успеет схватить рюкзак или открыть входную дверь — лишь жалеет о том, что запер еë — поэтому моментально выбирает меньшее из зол и проносится по короткому коридору, в конце заворачивая вправо, к двери в свою комнату. Наваливается на неë всем телом, судорожно ища ручку, практически запинается об опрометчиво оставленную прямо у входа сумку и торопливыми, дëргаными движениями запирает замок, не рассчитывая, впрочем, на то, что дверь долго продержится. Кому, как не Чуе, знать, насколько силëн отец бывает в гневе? Он поспешно запихивает в свой старый рюкзак несколько футболок, пару джинсов, потрëпанную, но всë ещё достаточно тëплую куртку. Прислушиваясь к глухим ударам по двери, добавляет сколько вместится нижнего белья и носков, свои наушники и зарядные устройства, а затем осторожно, стараясь не замять страницы, засовывает под футболку блокнот с последними рисунками. Не то чтобы это было вещью первой необходимости, но ему сентиментально жаль оставлять кусочек своей души на растерзание отцу. Когда он наконец складывает в самый глубокий карман рюкзака накопленные деньги, которых, он надеется, хватит на несколько дней, дверь начинает опасно трещать, а злобная ругань отца с той стороны всё больше и больше набирает обороты, поэтому Чуя в последний раз окидывает комнату взглядом, проверяя, не осталось ли здесь чего-то важного, а затем разворачивается и резким движением распахивает окно, в очередной раз радуясь, что живëт на первом этаже. Сначала он как можно аккуратнее сбрасывает рюкзак, постаравшись попасть на газон, а не на асфальт, а затем свешивает ноги с подоконника и оценивает расстояние до пола. Опустившись как можно ниже на руках, Чуя отталкивается ступнями от стены и, едва коснувшись пальцами ног земли, уходит в перекат, как учили на тренировках, пока у него ещё была возможность их посещать. Рука моментально нащупывает лямку рюкзака. ...Когда Каташи Кашимура наконец выламывает дверь в комнату своего сына, его не встречает никто, кроме разворошëнных ящиков с одеждой и слегка покачивающейся от слабых порывов ветра створки распахнутого окна.

***

Чуя ни в коем случае не жалеет о том, что покинул свой дом и отца-мудака, но последние несколько дней, проведëнные в шатании по подворотням и трущобам, ярко напомнили ему, почему он так долго не решался на подобный шаг, несмотря на все издевательства. Деньги, которых, казалось, было достаточно много, словно испарились за это время, он не мылся уже трое суток, а про сон в нормальной постели оставалось только мечтать. Чуя вздыхает и пинает ногой пустую алюминиевую банку из под энергетика, отталкиваясь от земли ногой. Старые, проржавевшие качели издают душераздирающий скрип, но двигаются с места, начиная разгон. Не подумайте, что Чуя только тем и занимается, что шарится по площадкам и качается на качелях, вовсе нет. Это первый раз за всë время после побега из дома, когда он выбрался в место, где детские площадки вообще есть, даже если такого качества. Сейчас он точно знает, куда направляется, просто... ну, он никогда не был в таких местах, только видел снаружи и слышал по рассказам, и не то чтобы ему страшно, но... ладно, ему страшно. Он также никогда не воровал, хотя искушение и было, но теперь он не видит другого выхода, а украсть проще всего там, где людей много, и где они не совсем трезвые. Так что, да, он направляется в ночной клуб. Громогласная вывеска, яркий свет которой отражается в лужах, оставшихся после недавнего дождя, и музыка, слышная за пару кварталов — "Золотая Хризантема". Один из самых нашумевших клубов Йокогамы: огромные толпы народа, удивляющий разнообразием бар, VIP-зоны, несколько танцевальных залов и, конечно, комнаты отдыха. Ну, это по слухам. Ни один из друзей Чуи так и побывал внутри, отговариваясь строгим контролем возраста и охраной, и, о, теперь он понимает, о чëм они говорили: на входе действительно стоят четверо мужчин, которые выглядят так, словно проводят в тренажёрном зале по двенадцать часов каждый день и едят младенцев на завтрак. Ну, Чуя предполагал что-то подобное, поэтому изначально не собирался идти через главный вход. В туалете клуба стоял ужасный запах — смесь алкоголя, мочи и блевотины — и открытое нараспашку окно нисколько не помогало ему выветриться, но зато прекрасно помогало Чуе проникнуть внутрь, избегая амбалов возле основного входа. К сожалению, камеры наверняка засняли его проникновение, но Чуя одет в самую невзрачную и грязную одежду, что у него есть, а грязные, но всë равно узнаваемые волосы надëжно скрыты капюшоном толстовки, и узнать его вряд ли будет возможным. Также маловероятно, что кто-то сидит на камерах круглые сутки, так что сиюминутной опасности нет. Верно?.. Чуя зажимает нос и задерживает дыхание, проходя к двери. За ней оказывается слабо освещённый коридор, в конце которого видны разноцветные пляшущие отблески. Зал оглушает его своим шумом, ослепляет мигающим светом прожекторов и задавливает массой толпы, движущейся в своëм, хаотичном, практически животном ритме. Чуя позволяет себе ровно один глубокий вдох, прежде чем делает шаг, позволяя затянуть себя в живое воплощение хаоса и свободы. Адреналин бурлит в крови, заставляя всë его существо сжиматься от волнующего ожидания и нетерпения, как пружина на спусковом курке, и на какой-то миг его посещает желание сдернуть капюшон, а лучше толстовку целиком, и отдаться ритмичным движениям, называемым танцем, но он одëргивает себя, впиваясь ногтями в ладони почти до крови: нет. Тебе это не позволено. Это для них — других, нормальных — для тех, кому не приходится сбегать из дома и скрываться от собственного отца. Не для тебя. Мысли об этом причиняют боль, но Чуя в каком-то смысле упивается ими, расковыривает свежую рану, даже не успевшую подëрнуться корочкой, из практически мазохистских побуждений. Боль — гарантия того, что он ещё жив. Он жив, он может чувствовать, он может двигаться вперёд. Он может оставить позади отца, ежедневные избиения, унижение от осознания своей беспомощности. Он никто, и у него никого нет — и в этом его свобода, больная и извращëнная, но своя, неподдельная. Впервые в жизни. Каждая минута с того момента, как он засветился под камерами, приближает его к всё более осязаемой возможности быть пойманным, и с этим осознанием, давящим на плечи, Чуя засовывает руки в карманы глубже, слегка горбя плечи, торопясь пробраться через толпу ближе к бару. Чем ближе он подходит, тем больше повышается концентрация промилле в крови людей вокруг него, и тем более некомфортно он себя чувствует, невольно вспоминая, на что способен человек под градусом, но Чуя только крепче стискивает кулаки в карманах и отказывается позволить своему страху управлять им, когда он так близок к цели. Удача, похоже, наконец повернулась к нему лицом, и даже если это ненадолго и единичная акция, но Чуя вцепится в неë всеми конечностями, а если понадобится, то и зубами: у парня справа от него в заднем кармане джинсов виден кошелёк, и заметно, что набит он туго, а сам парень либо пьян в стельку, либо под чем-то, потому что настолько расскоординированные движения надо постараться, чтобы заиметь. Ладно, похоже, про удачу он поторопился с заявлением: только Чуя перестроил маршрут в сторону своей сегодняшней добычи, как парень, что-то бросив своим друзьям (Чуя сомневается, что они разобрали хоть слово), поплëлся куда-то — что странно, не в направлении бара — нелепо качаясь и заплетась в собственных ногах. Чуя на пару мгновений замирает на месте, взвешивая, стоит ли преследовать его или лучше попытать удачу в другом месте, но затем качает головой: где вообще гарантия, что ему хотя бы приблизительно так же повезëт? Ему не с руки выглядеть странно, резко развернувшись и пойдя в другую сторону, поэтому он ещё некоторое время остаётся на месте, изображая нечто похожее на танец, а затем, убедившись, что на него никто не смотрит, шмыгает под чьим-то локтем в ту сторону, куда ушла его цель. К счастью, он запомнил яркий флуоресцентный принт на футболке парня, к тому же двигается тот со скоростью черепахи, так что Чуя легко находит его и старается ненавязчиво двигаться на некотором отдалении — что несколько сложно в такой толпе, и когда яркая футболка скрывается за чьим-то силуэтом, он каждый раз напрягается, выискивая её взглядом заново, но это всяко лучше, чем выдать себя. Парень двигается вполне целенаправленно, и Чуя вскоре понимает, что они подбираются к соседнему залу, а затем к неприметной двери в подсобку. "И что он только там забыл?" — мелькает в голове, но он отмахивается: это не его дело, да и не то чтобы ему не похуй. За дверью темно, и его одежда тоже тëмная, поэтому Чуя проскальзывает туда вслед за парнем, натягивая капюшон пониже. Удивляет его то, что за дверью вместо тряпок и моющих средств оказывается что-то вроде промежуточной комнаты: свободное пространство, по бокам заставленное коробками и полупустыми стеклянными бутылками... чего-то. Ему не очень хочется разбираться, чего именно. Парень отстукивает по следующей двери какой-то ритм, невнятно бормоча что-то себе под нос — Чуя на всякий случай запоминает последовательность ударов — а когда она открывается, на пол проливается неяркий свет, демонстрирующий, что попасть туда незаметно не получится. Чуя раздосадованно морщится, но в итоге бесшумно отступает к куче хлама слева от себя — так, чтобы дверь открывалась в его сторону — опускаясь на пол и откидываясь на стену, устало сомкнув веки. В конце концов, не будет же этот ублюдок находиться там вечно, да? Спустя какое-то время ему становится скучно, а сон и усталость продолжают давить, поэтому, за неимением других развлечений, он подползает к двери, откидывая капюшон и пристраиваясь ухом к прохладной гладкой поверхности. Детали разговора ему не слышны, но он улавливает общий тон и отдельные слова: спорят двое, один — более громко, эмоционально и не особо внятно, похоже, как раз его "цель", а второй — спокойно, абсолютно трезво, но с ледяными нотками, от которых Чую передëргивает. Слушать невнятные голоса из-за стены тоже не оказывается особо интересно, но они, по крайней мере, мешают ему позорно заснуть, поэтому Чуя остаëтся на месте. Ну, ему никто не запрещает придумывать, о чём там может идти речь, так? Может, мистер-холодный-голос попросил этого парня купить ему алкоголя, а тот напился сам и забыл? А потом этот человек написал ему гневное сообщение, полное оскорблений, и он пошёл выяснять отношения? Или, может, они заранее договорились встретиться здесь, но он заболтался с друзьями и опоздал? Или... Чуя машинально отпрыгивает от двери, прикрывая голову руками, когда за стеной раздаëтся глухой звук удара, а за ним короткий вскрик, оборвавшийся выстрелом. За одним раздаются ещё несколько, и Чуя с силой впивается ногтями правой руки в запястье левой, чтобы не закричать. Не отводя взгляда ошеломлëнно распахнутых глаз от двери, он пятится назад, не до конца веря в услышанное, и в мозгу едва успевает мелькнуть запоздалое осознание, что клуб находится на территории Портовой Мафии, а после он слышит громкий звон упавших на бетон стеклянных бутылок у себя за спиной и замирает. Блять-блять-блять! — всë, что бьëтся в его мозгу последовавшую за этим секунду тишины, которая кажется ему часами, а затем, услышав глухой приказ "догнать и вернуть" из-за стены, он словно приходит в себя и срывается с места, всем телом наваливаясь на дверь и пулей вылетая наружу. Дыхание сбивается, а руки нещадно трясутся, и Чуя уверен, что, когда он остановится и как следует осознает произошедшее, его определённо настигнет нехуëвая паническая атака, но сейчас он просто бежит, сталкиваясь с людьми, спотыкаясь, практически падая, но ни в коем случае не останавливаясь. Сердце бьëтся где-то в горле и в таком бешеном ритме, что, кажется, скоро не выдержит и остановится совсем, а шаги сзади не только не утихают, но и наоборот, словно становятся всё громче и громче. Чуя тратит все силы на последний рывок, врываясь в туалет и бросаясь к окну. ...Только чтобы понять, что оно закрыто. Адреналин зашкаливает, и несмотря на то, что подавляющая часть сознания Чуи хочет свернуться в комочек и зарыдать, он разворачивается лицом к двери и встречает первого влетевшего в туалет ногой в голову, отчего тот теряет сознание. Не то чтобы ему это чем-то помогает, по большому счëту. Преследователи оказываются не привычными дворовыми хлюпиками, а специально обученными людьми, и второй из них, заметив валяющегося на полу товарища, отражает метивший в висок удар пяткой. Чуя на мгновение теряет равновесие, а когда снова собирает стойку, то встречает прямо перед своим лбом дуло пистолета. Рука, уже дëрнувшаяся нанести следующий удар, нелепо замирает на полпути, и мозг Чуи просто отключается от страха. Чувство, знакомое ему по постоянным избиениям, захлëстывает его с головой. Он ничего не может сделать. И это — самое пугающее. На несколько секунд всë замирает в полной тишине, где слышно лишь его дрожащее дыхание, и он не может даже думать. Мыслей нет, в голове полная пустота, и всë, что Чуя может ощущать — это заставляющее каменеть от страха осознание "сейчас он пустит пулю мне в лоб". Это не мысль и даже не навязчивая идея: он просто чувствует приближение конца каждой клеточкой своего тела. Не то, что можно описать, не так ли? Затем его за шиворот хватает широкая ладонь, перемещая к выходу, и пистолет утыкается уже ему в затылок в недвусмысленном жесте "вперёд". Чуя не помнит, чтобы дышал, пока его вели обратно. Он переставлял ноги машинально, хотя с каждым шагом был уверен, что вот на следующем ноги подогнутся и он рухнет на пол, непременно получив пулю за это. Внимание к окружению ему сумела вернуть лишь открывающаяся дверь, к которой он минутами ранее прислонялся ухом, чтобы не уснуть. Он слегка ошалело моргает, когда дуло прижимается к затылку сильнее, вталкивая его внутрь, и в следующее мгновение тяжëлый ботинок подбивает его под колено, вынуждая практически рухнуть на пол, но чья-то рука тут же вздëргивает за волосы, задирая подбородок и не давая возможности упасть до конца. В итоге Чуя остаëтся стоять на коленях, автоматически вцепившись двумя руками в предплечье над своей головой, чтобы облегчить натяжение, а прямо перед его носом колыхаются чёрные полы пиджака возвышающегося над ним человека. — Руки, — холодно бросает до странного высокий голос. — Или мне воспользоваться наручниками? Чуя вздрагивает от неожиданности, моментально убирая руки. Кожу головы тут же словно пронзают тысячи иголок, отчего лицо непроизвольно кривится, но он быстро одëргивает себя, возвращая относительно невозмутимое выражение. Рука в волосах дëргает назад, задирает голову, останавливаясь лишь тогда, когда кожу горла начинает неприятно тянуть, а Чуя встречает своими испуганными небесно-голубыми глазами ледяной взгляд коньячно-карих. Человек в чëрном пиджаке смотрит тяжело, задавливает своей аурой, впивается взглядом оценивающе, с затаëнным наслаждением, словно пытается запугать, но одновременно ему нравится то, что он видит. Лицо его выглядит моложе, чем ожидал Чуя: не молодой мужчина даже — юноша, почти мальчишка. Если бы не ситуация, Чуя бы сказал, что парень приблизительно его ровесник, но это даже в мыслях звучит абсурдно. Не может же ему быть меньше... ну, хотя бы, семнадцати-восемнадцати? Наверное, просто выглядит молодо. Да и какого чëрта его вообще волнует возраст человека, который собирается его убить? Или не собирается? Что здесь вообще происходит? Чуя с трудом сглатывает накопившуюся слюну, открывая рот, чтобы высказать последний вопрос вслух, но его тут же прерывают: — Я буду задавать вопросы, а ты — слушать и отвечать, — небрежно, почти лениво тянет парень в пиджаке, сильнее стискивая в кулаке рыжие пряди. — А если мне не понравится ответ, я спрошу снова, и в таком случае тебе будет больно. Решишь молчать — ещё больнее. Всë понятно? Чуя стискивает зубы, испытывая непреодолимое желание плюнуть этому заносчивому ублюдку в морду, но врезавшиеся глубоко в мозг воспоминания о пистолете, направленном в лицо, заставляют его прикусить язык и нехотя выдавить "да". — Хороший мальчик, — насмешливо ломает губы в улыбке парень, и Чуе хочется вмазать ему по этим самым губам кулаком. В мгновение его улыбка полностью пропадает, а взгляд пустеет. — Хироцу, наручники. Чуе стоит огромных сил не сопротивляться, когда запястья туго стягивают наручниками, а затем ещë одной парой приковывают к впаянному в стену слишком высоко металлическому кольцу, но он справляется, отчëтливо понимая, что ему бы это ничего хорошего не принесло. Встречаясь глазами с парнем в пиджаке — это у него что, бинты на шее? — он успокаивает себя мыслью, что вряд ли эти люди убьют его, если думают, что он что-то знает. Ну а боль... Еë он не боится. Что ж, бинтованный, в эту игру можно играть и вдвоëм. И даже если Чуе совсем не нравятся правила — кто сказал, что из-за этого он будет плохим игроком? Парень напротив с удовлетворением пробегается взглядом по Чуе, пытающемуся дотянуться до пола хоть кончиками пальцев, а затем его взгляд снова пустеет, оставляя место только ледяной бездне. — Как тебя зовут? — спрашивает он, двигая губами словно через силу, как марионетка. — Кашимура Чуя, — не видит смысла отпираться Чуя. — И какого ты здесь делал, Кашимура Чуя? — ядовито продолжает парень в бинтах, выплëвывая его имя как оскорбление. Его рука поигрывает ножом, который Чуя даже не заметил, откуда взялся. Это не тот вопрос, на который ему хотелось бы отвечать, и на секунду Чуя стискивает зубы и сжимает кулаки, но никаких других вариантов он не видит, поэтому в конце концов нехотя выдавливает: — Тот парень, который заходил сюда. Я хотел украсть его кошелëк, — он бы никогда никому не признался, что воровал, но вряд ли Портовой Мафии есть дело до его проступка. Парень ухмыляется, но его глаза по прежнему пусты. — Ты думаешь, я тебе поверю? Пролез в окно, прятался по углам и преследовал нашего информатора ради того, чтобы украсть его кошелëк? Неправдоподобно, не находишь? — Но!.. — начинает возмущаться Чуя, но этому придурку как-то побоку: — Значит, придëтся по-плохому, — с наигранным разочарованием вздыхает, подходя вплотную. Внутренности Чуи сокращаются в страхе от этого стремительного приближения, но он только упрямо вздëргивает подбородок, отказываясь поддаваться. Миг — и нож оказывается у его шеи, слабо вжимаясь прямо под челюстью, пуская струйку крови и заставляя решимость Чуи пошатнуться. Особой боли нет, но уязвимость и близость лезвия к жизненно важным точкам вполне неплохо выполняют еë функцию. Убедившись, что Чуя не собирается говорить, бинтованный как-то обречëнно вздыхает, убирает нож и кивает накачанному парню в костюме: — Сайто. "Сайто" оказывается ëбаной горой мышц, в чëм Чуя на собстенной шкуре убеждается, когда тот бьëт его кулаком в живот. Изо рта вырывается короткий вскрик, прерванный болезненным кашлем, за который ему сразу становится стыдно. Один удар — и всë? Это твой максимум, Чуя Кашимура? Когда кашель прекращается, парень в бинтах спрашивает снова: — Ну? Может скажешь правду? Чуя скалится, напрягаясь. — Я уже сказал правду, придурок! Парень закатывает глаза, а Сайто снова бьëт Чую, но уже выше, точно в солнечное сплетение. Тот снова не сдерживает крика, дëргая руками в наручниках, но всë равно находит в себе силы выплюнуть сквозь кашель: — Ублюдок. Наказание настигает его сразу же: по лицу прилетает тяжëлая оплеуха, повлëкшая новый вскрик. Вся левая сторона лица до самого уха горит огнëм, но это не останавливает его от вызывающей ухмылки, когда парень заговаривает снова. — Всё ещё не хочешь говорить? — с насквозь фальшивым удивлением спрашивает он и, не получив никакого ответа, приподнимает брови. — Что ж, тогда продолжаем. Чуя не знает сколько времени проходит в этом блядском монотонном ритме удар-крик-вопрос-мочание-удар, прежде чем после очередного однообразного уточнения он взрывается: — Слушай сюда, ты, кретин! Я понятия не имею, что ты хочешь от меня услышать, когда я уже сказал тебе правду, поэтому либо спрашивай по существу, либо отвали от меня нахуй! Похоже, я совершил главную ошибку в своей жизни, когда съебался от своего отца, потому что лучше терпеть ежедневные избиения, чем твою рожу, но изменить я уже ничего не... Его бешеную тираду прерывает резкое движение забинтованного придурка, когда он в секунду оказывается слишком близко. Первое мгновение он чувствует тепло и давление на бедро, а затем левая нога словно отнимается. Чуя выгибается, беспорядочно дëргаясь, кричит, срывая голос, а слёзы, сдерживаемые всё это время, ручьями стекают по лицу. Интересный факт: стыд за свою реакцию, оказывается, отступает на второй план, когда в ногу воткнут чëртов нож. Он бьëтся в наручниках, чувствуя, как рвëтся тонкая кожа запястий, но ничего не может с этим поделать. От собственного крика закладывает уши, начинает тошнить, и кажется, что он этого не выдержит, потеряет сознание прямо так, прикованный к стене, но ему, конечно же, не может так повезти. В какой-то момент боль слегка притупляется, и Чуя замолкает, хрипя и обмякая в цепях. Нижняя челюсть трясëтся, а слёзы не прекращаются, как и рваные всхлипы, но, по крайней мере, к нему вернулась способность мыслить. — На кого ты работаешь, Чуя Кашимура? — вкрадчиво начинает бинтованный парень, склоняясь к его заплаканному лицу. Истерика по-прежнему не прекращается, но после этих слов она вместе с болью отступает на второй план, уступая место злости. — Я ни на кого не работаю! — выкрикивает он, голос сбивается на сиплый шëпот, сорванный долгими криками, но он надеется, что наконец донёс мысль до этого придурка. Придурок ухмыляется, качая головой. В его тёмных глазах по-прежнему пустота, но Чуя начинает подозревать, что ему весь этот цирк приносит удовольствие. Ëбаный псих. — Неправильный ответ, Чу-уя. И всë начинается по новой: удар-крик-вопрос-молчание-удар. — Сука... — через силу хрипит Чуя, сплëвывая очередной сгусток крови. — Конченный ублюдок... Как же ты меня заебал, — из глаз снова начинают течь слëзы, и Чуя ещё никогда не чувствовал себя таким жалким, как сейчас, когда, дрожащий в зарождающейся заново истерике, избитый и окровавленный, выдавливает сквозь непрекращающийся стук зубов: — Я ничего не знаю. Я ничего тебе не расскажу, потому что я в душе, блять, не ебу, что должен рассказать. Можешь хоть убить меня, мне уже похуй, только услышь наконец то, что я тебе говорю! — Дазай-кун, — вмешивается седой старик с моноклем. Лицо бинтованного не меняется, и Чуя сначала даже не соображает, что обращаются именно к нему. — Может, следует доставить парня к Боссу? Он разберëтся, что делать. — Но, Хироцу-сан, тогда дело потеряет всякий интерес! — бинтованный закатывает глаза, а его голос начинает звучать странно по-детски. Поза его из угрожающей моментально превращается в расслабленно-оборонительную. — Мори-сан такой скучный! — Дазай-кун, напомнить тебе приказ? — с непробиваемым спокойствием нажимает мужчина с моноклем — Хироцу? — Первое и главное уточнение, которое назвал Босс: никаких жертв среди гражданских. — Но это не гражданский, — возмущается бинтованный — Дазай. — Это шпион! — Пока что я не вижу никаких прямых доказательств попытки шпионажа, — качает головой старик, — только мальчишку, который оказался не в то время не в том месте и уже сполна поплатился за это. В любом случае, Дазай-кун, ты считаешь, что Босс не сможет отличить шпиона? Бинтованный выглядит странно надувшимся. Его лицо выражает такую глубокую обиду, словно мужчина только что плюнул ему в душу. — Нет, Хироцу-сан, — раздосадованно бормочет он. — Но это моя игрушка! Мори-сан никогда не возвращает те, которые попадают к нему в руки. Чуе невыносимо хочется взорваться за "игрушку", но выбраться отсюда ему хочется больше, поэтому он прикусывает язык практически до крови, и надеется, что старик настоит на своëм. Несколько долгих секунд парень и мужчина сверлят друг друга взглядами, а затем бинтованный вздыхает, поднимая руки в жесте поражения. — Ладно! Будь по-вашему, Хироцу-сан. Но я буду требовать компенсации, если у меня отберут и этого. Чуя незаметно выдыхает. Кем бы ни был этот загадочный Босс, можно надеяться, что он будет поумнее своего малолетнего подчинëнного. Удовлетворëнно кивнув, старик расстегивает одни наручники, позволяя Чуе мешком рухнуть на пол. Нога, из которой всë ещё торчит рукоять ножа, взрывается адской болью, но, честно? Ему абсолютно похуй на очередной тихий вскрик, вырвавшийся из груди, когда дико затëкшие и онемевшие от постоянного оттока крови руки наконец получают возможность опуститься. Точно так же ему похуй на тот факт, что его связывают как особо буйного пациента психбольницы и закрывают глаза широкой чëрной лентой. По крайней мере, это не кляп и не вонючий мешок на голову. У него болит всë тело, он невероятно устал и ощущает себя не живым человеком, а старой бракованной куклой. Может, этот парень был не так уж и не прав? Сломанная игрушка, хах...