Подменыш

«Любил ли ты, Джонни, сказки о подменышах?» Заострившиеся скулы, теряющая форму борода, выступающий кадык. Ключицы незаметные, но ощутимые, если пальцами по ним скользнуть. Шрамы на рёбрах, мягкий живот, шрамы на бёдрах, волосатые колени, шрамы на голенях, подошвы шершавые, как наждачная бумага. Он осматривает, ощупывает тело почти каждое утро, особенно — после кошмаров, напоминая себе: я здесь, а не там, и здесь всё спокойно, никто не убивает и не умирает; только кровь сочится из пор на ладонях вместо пота, собирается вокруг ногтей, вычерчивает линии жизни, сердца и ума, — но это нестрашно, надо вымыть руки, бормоча присказку-заклинание, и кровь утечёт с водой, перестанет всё вокруг марать. Глупости, детские глупости, но он шепчет, едва шевеля губами: — Это вода, это больше не кровь, это вода, это больше не кровь… — и уверяется, что вернулся. Но кто вернулся-то — тот ли, кто уходил, Джон ли Тэлбот? Или подменыш, нашедший мёртвое его тело, натянувший его кожу и пытающийся его жизнь жить? «Даже если любил, едва ли ты, Джонни, хотел стать героем такой сказки». Живи он один — поверил бы, что вернулся не кем иным, как Джоном, просто… изменившимся, ведь война никого прежним не оставляет. Но есть Пьер, и в его подозрительных взглядах, вымученных улыбках, постоянном «Нет, спасибо, я не голоден» читается: «Я не знаю, как правильно тебя назвать, но ты не мой Джон, и пусть я притворяюсь, что всё в порядке, ты не обманешь меня и не заставишь увидеть в тебе человека». И он соглашается, глядя в заляпанное зубной пастой зеркало, обводя кончиками пальцев такую же вымученную улыбку на своих бледных губах: «Я не твой Джон». «Я и сам не знаю, как назвать меня правильно».

***

Пьер потрясающе чуток, это нравилось Джону Тэлботу и, пожалуй, нравится ему, Джоном прикидывающемуся: избавляет от необходимости чересчур старательно притворяться человеком. Пьер заметил подвох сразу же, как он переступил порог — неуверенно, гостем, а не хозяином. Они обнялись тогда, нелепо прижавшись, позабыв, как прижимаются люди, как прижимались они, и Пьер напрягся каждой мышцей, натянулся струной, — пришлось поспешно отпустить. Он касался ещё пару раз, но Пьер, хоть и не говорил ничего, замирал; поэтому перестал касаться. Пьер если и не видит, то чувствует кровь на его руках, марающую столешницу, плиту, сковородку, ножи и вилки, но страшнее всего — еду, и отказывается от этой еды; и он, рассматривая пятна на сэндвиче, капли на яичнице, не смеет Пьера винить. Он всё же неизменно предлагает разделить завтрак, обед и ужин, Пьер раз за разом вежливо отказывается, и на этом они, посчитав социальные ритуалы исполненными, замолкают. Хорошо, что дом большой, целых два этажа, хорошо, что есть сад: можно весь день избегать друг друга, не утомляясь от игр в совместную жизнь влюблённых людей. Ночи они проводят вместе: не находится веских выдуманных причин спать по отдельности, а заговоришь о причинах настоящих, так даст трещину привычная реальность — кому это нужно? Тем более кошмары душат не всегда, не всегда он воет в подушку, мешая спать (или притворяться спящим) Пьеру, а даже когда мешает — Пьер виду не подаёт, что слышал вой. Устраиваясь в постели, вслушиваясь в своё странное, чересчур шумное дыхание, он гадает: накроет ли сегодня грязная вода, придётся ли барахтаться на дне окопа, не в силах выплыть, упадёт ли бомба, разорвёт ли живот (желудок, кишки — всё в клочья, в бурое месиво, земля вокруг — сплошь такие же разорванные тела), будет ли так больно, что так больно, что так больно, что… Он просыпается от собственного крика, отбрасывает судорожно одеяло, уверенный, что вот-вот задохнётся, и вываливается из кровати на четвереньки, отбивая колени. Пьер, не сумевший бы не проснуться, делает вид, что спит. После кошмаров тело слушается плохо, и, спускаясь из спальни, он цепляется дрожащей рукой за перила, опасаясь, что подломятся ноги. Кружится голова, грудная клетка непомерно раздута: не получается выпустить втянутый воздух, только вдыхать и вдыхать; но всегда помогают — почему-то — сигареты, и он уходит в сад, выкуривает пару-тройку и обретает постепенно человеческий облик. Кровь, капая с кончиков пальцев, испачкала пол, отметила путь из спальни на веранду. Он вытрет позже, вернув контроль над телом, но обязательно прежде, чем проснётся Пьер, чтобы не дай бог не вступил. Зачастили кошмары, сигареты кончаются — удастся ли доставкой заказать? Пока есть перед глазами Пьер, пока есть вокруг дом, он помнит, что нужно притворяться Джоном Тэлботом, вернувшимся с войны. Но если придётся выйти из дома, особенно выйти одному — а тащить Пьера за сигаретами глупо, — он обратится… Чем обращаются раскрытые подменыши? Обращаются ли хоть чем-то — или исчезают без следа? Вот и он исчезнет; и так хочется этого, чтобы не мучить больше ни Пьера, ни себя, но так страшно не сделать больше ни глотка кофе, не откусить ни сэндвича, не выкурить ни сигареты. Ему, кажется, нравится человеческая жизнь, нравится ходить в мешковатой футболке, нравится сидеть по утрам на веранде, с ногами забравшись в мокрое от росы кресло, и он помнит, каковы были на ощупь поцелуи с Пьером в ночь перед уходом на фронт, — будто всё же был человеком. Но Пьер не узнаёт его. Он сам себя не узнаёт. Он не Джон Тэлбот — хитрая тварь из холмов. «Любил ли ты, Джонни…»

***

Однажды утром, пока он привычно ощупывает не-своё тело (сильнее заострились скулы, ввалились щёки, подбородок густо зарос, проступили ключицы), кровь начинает сочиться из уголков глаз — и не останавливается, сколько ладонями ни вытирай. Подменышам, говорят, вредит железо? Недалеко от дома парк, ограда вроде бы железная, заманчиво острая, и он мог бы ниже рёбер в уязвимый мягкий живот хоть прямо сейчас, пока… Но спускается из спальни Пьер, и он решает: после завтрака, чтобы соблюсти утренние ритуалы и лишних вопросов не вызвать. (Стал бы Пьер их задавать, до последнего поддерживая игру? Он знать не хочет.) Он жарит яичницу, роняя в размазанный желток кровавые слёзы, садится напротив Пьера и говорит, неловко пытаясь подвести разговор к принятому решению — не обозначить прямо, нет, но подготовить Пьера, чтобы, если мёртвое тело не исчезнет, а останется висеть на ограде, Пьер не удивился, когда на опознание пригласят. Говорит: — Мне кажется, я не вернулся с войны. С войны вернулся не я. И видит в глазах Пьера скрытое за страхом торжество. …О, нет, вовсе не удивится Пьер. После завтрака он моет руки в последний раз, оттирает ногти, вычищает линии жизни, сердца и ума. В солнечном сплетении пульсирует горячий комок — вот сюда и вонзится наконечник ограды; от предвкушения щекотно, он беззвучно смеётся, и по щекам почему-то снова струится кровь, ай, как много её, целый поток — …из разодранных голеней так же текло, но, по счастью, успели заштопать, он писал Пьеру из госпиталя, шутил что-то глупое, стараясь не напугать, потому что сам перепугался до смерти… — склонившись над раковиной, он трёт лицо, бормочет присказку, и стоило бы «руки» на «щёки» заменить, стоило бы… — Джон, — зовёт Пьер. И это как вынырнуть из кошмара. Он, всхлипнув (что это, откуда слёзы, ведь только кровь текла!), оборачивается — и никогда, никогда Пьер не смотрел на него так открыто и спокойно, не бесстрашно, просто спокойно, нет, нет, смотрел давно смотрел, до войны, до возвращения до не-возвращения до… — Ты вернулся, слышишь? — шепчет Пьер, обнимая за шею и прижимаясь всем телом, мышцы расслаблены, не натягиваются струной. — Ты дома. «Я дома». «Я…» Пьер не ёжится, когда ладони ложатся на поясницу, не выворачивается из объятий; коротко целует в ухо и выдыхает: — Джон, Джонни, ты со мной, и мне так жаль, что я не сказал этого раньше, но скажу теперь, скажу столько раз, сколько тебе нужно услышать: ты вернулся, ты, а не кто-то другой, ты мой Джон, и… Джон обрывает его неловким поцелуем и не верит ещё, не смеет поверить, но надеется: теперь и правда вернулся.