Конспект по хиханькам-хаханькам в плохой порнографии

      — Кто хороший мальчик? — Чи пришлось оторваться от отдачи всего его безоговоровочного лелеяния, чтобы задать этот труднейший эксзистенциальный вопрос, которым и по сей день задаются этики, аксиологи и ханжи в интернете. Впрочем, не сводя пристального взгляда с веснушчатого лица, губы Чи вернулись к кончику и оставались застывшими в поцелуе, пока не дождётся ответа, пока своего не получит. Кто же, кто же?       — Я! Я! Это я-я-я... — отвечал Голди сквозь хихиканье, что оборвалось в ту же секунду, как вверглось следующее нападение языка Чи на его бедное вздрагивающее от приятного покалывания в сытом чипсами животе тело. А на место смешков пришёл невольно вырвавшийся скулёж, счастливый, наслаждающийся собой скулёж, прозвучавший дрожащей линией «м-м-м», которая продержалась не больше пары секунд и рьяно заколебалась, ведь снова не выстояла безжалостного накала весёлой глуповатости всего происходящего, преобразовать обратно в хихиканье, и вот так вот по кругу. Он зажмурил глаза, прикушенный кончик его языка, – и не только его языка, – как был немного высунут, так и есть, уголки губ высоко, иногда тянутся выше к ушам, лежит так и лыбится, дурак.       — М, правильный ответ... — оставалось пробормотать Чи, только чтобы наклониться ниже, положить на язык больше, взять грубже всё основание и круговыми движениями мучить и мучить, будто ему не только в радость это, но и лакомо, как же он жесток! — А что хорошие мальчики получают?       Чи и сам-то почти задыхался от того, как глубоко скользили его хаотичные узоры слюны, вынул тогда изо рта, да не на отдышке тормозить, а шквалом поцелуев по всей длине его осыпать. Таких многочисленных и голодных, что сразу и значение слов его Голди сообразить не мог, а словаря, переводящего «муа-муа-муа», у него под рукой сейчас, к сожалению, не оказалось.       — Хе-хе, я не знаю, – м-х-х, – что же они получают?       — Внимание и... пожалуйста, не отпускай... — когда поглаживание Голди по голове Чи усилилось, а игра прядями и собачьими ушками на заколках стала активнее, когда Голди зарылся в волосы и легонько встряхнул их, Чи потерял своё же сознание, а его наглая дразнилка рассыпалась, чтобы собраться в зачарованную просьбу, — не отпускай, хорошие мальчики получают всё.       И он намеревался дать всё. Облизывать, пока тот хихичет с пульсирующим членом. И будь у него хвост, он бы вилял, у них обоих бы виляли, и у кого быстрее – вопрос. То поглаживать яйца, то теребить их, ну потому что издевается, да и знает, что Голди смешно подёргивающейся ногой отреагирует и тихим, не всерьёз сетующим рёвом. Взять в рот и выделывать такие штуки, которые он ему потом припомнит, но не с каким-то сексуальным подтекстом, а как аргумент против неловких ситуаций и стеснения, ведь «чувак, в каком смысле “я переодеваюсь, не смотри”, ты вчера мне член чуть не съел, хорошие мальчики вправе лицезреть всё». Он будто бы проверяет, какие фигуры языком вырисуются на Голдиевой коже. Круг рисуется, квадрат вон тоже, а какие стоны были на десятиугольной звёздочке...       А пока за щекой обрумяневшейся держит, и снизу вверх лизнет, и сверху вниз лизнет, и носом в лобок уткнётся, зарываясь, будто или ощущение прелакомое смакует, или выпендривается, посмотри, так сказать, как долго держу его весь и не тошнотворю, всё из-за тебя, собаки такой. Толкался головой с неровным темпом, на который иногда влияли поглаживания или подёргивания от ладошки в копне волос, но сам Голди его особо не подталкивал, очевидно, слишком обленившийся и утонувший в своей потешной радости. А чем он сильнее толкается, тем хуже для Голдиевой стойкости, Чи-то и злорадствует этому, усерднее мучит с каждым тычком.       — У-у-уф, — издал Голди на выдохе, и звук красноречиво и наверняка по чистой случайности напоминал вой, или скорее даже взвывание от ватаги дурацких ощущений, а этот так и мелет по нему языком, извивающуюся головку всё о щёку изнутри щекочет, и никакой не бывать поблажки! — Если ты не угомонишься, я начну гавкать, чтобы не кончить. Не смотри не меня так, я не блефую, я правда щас загавкаю!       От трясучего хихиканья Чи с Голди же во рту, Голди ощутил колебания языка в хихикающем теле, которые ненароком прошлись на его основание и вызвали мурашки по телу. Во время смеха затряслись ещё и зубы Чи и легонечко Голди даже задели, но хуже всего этого вместе взятого у Чи была глупая, ну просто наиглупейшая хихикающая рожа, где он весь такой забавный и счастливый на него смотрит, глаза только сверкают слезящиеся, да губ от его члена не отводит. Это было последней каплей.       — Гав! Гав! Арф-вха! — выкрикивал Голди с задором и придурошно вертел головой, а на последнем гавканье, самом правдоподобном, сорвался и захохотал. Гайд на то, как реалистично загавкать во время секса: в общем, звук должен идти из глотки, резко и аморфно, не членораздельно, быть хоть немного да рыкающим. Что-то типа более примитивного и вульгализаторского гроулинга! Как если бы гроулер услышал мелодию мороженщика, и, прыгая на одном месте в ожидание, когда фуршончик подъедет, издал то самое поражающе реалистичное тяфканье, которое издаёт квир-петплейщик в особенно экстремальной постельной ситуации.       — Гав! — к ужасу обоих получил Голди ответ, когда Чи отсранился, и давай оба тяфкать друг на друга посреди минета, потому что это определённо то, что они бы сделали.       И не просто тяфкали, но ещё и рычали, и клыки скалили (на самом деле просто улыбку не могли скрыть), и ложные выпады лицом к лицу делали, один наклонялся, другой, опираясь о колени первого, привставал. Но победил, конечно же, Чи, потому что в порыве настроения собачиться, собачиться решил именно на стояк другого, вылизывая и покусывая его так, будто всю взбудораженность и игривость на нём, подлеце, вымещая. Это было громко, и слюняво, и сквозь отдышку до сих пор слышались отголоски его рычания, и Голди опрокинулся назад, не в состоянии как-либо такому вкусному нападению воспротивиться. В его силах лишь валяться с распахнутым ртом, ногой дрыгать онемевшей и издавать глубокие бесстыдно голосистые вздохи. Потому что вот-вот он его прикончит и будет злорадно ухмыляться, как и всегда.       — Йо, Чи-Чи, я, кажись, сейчас...       Что «сейчас»? Взвоешь пуще прежнего? Встанешь и займёшься продуктивным делом? Америку откроешь? Почему никогда никто это не договаривает! Впрочем, первый пункт он выполнил, ещё и скорёжился в смешной позе и, волос Чи побольше и посильнее ухватив, застыл так на пару секунд, излившись, прежде чем пасть без задних лап, то есть не чувствуя ног, и скулить от приятного горячности по телу, и ресницами хлопать, смотря меж тем в потолок.       Чи лакомую гадость эту проглотил, пожалев и бекнув сразу же, поморщился рожицами страдальца, а всё равно семя оставшееся с длины дооблизывал, хоть в чём-то-то стался чистоплотен. Похлопал потом по члену, плевать на чувствительность после окончания, потому что хороших мальчиков надобно похлопывать по голове после хорошей работы, и падает рядышком с ним, лицом и собственным бугром в боксерах к матрасу. Голди, повернув голову, только завидел Чи в зоне доступности, давай ему макушку ерошить, перевернулся набок, чтобы удобнее было, так теперь и к себе притянул, большой ложкой его заобнивымая. Ну и напридумают слов в порнушных текстах, «заобнимывать»...       — Уву-ву-ву-ву, — решительно заявил Голди в волосы Чи, даже если они были немножко уж ну очень грязными.       — Ну есть такое, да, — ответил Чи, а потом подумал чуть-чуть и переладил, — нет, подожди, что ты вообще только что сказал? Мне просто иногда кажется, что наши диалоги до, после и особенно во время секса напоминают артхаусные порнофильмы семидесятых.       — Ещё раз, ты не смотрел ни одной части Мстителей, но разбираешься в артхаус порно семидесятых, мать его, годов? Я тебя ненавижу, — что не мешало ему дышать в чихуаческий затылок, но вообще-то в милом смысле, а не жутком.       Рука Голди, которая протянулась и располагалась сейчас поверх плеча Чи с ладошкой на груди Чи, теперь уж попустилась ниже, будто ищет там что-то, собака-ищейка какая, видите ли, нашлась.       — Твои чувства взаимны, — скороговоркой отчиканил Чи, ощутил чью-то облюбовавшую лапу, что уже добирались до лобка, тогда продолжил Чи чиканить. — И нет, погоди, давай по-другому.       «По-другому» – это, знаете, такая многообещающая фраза. Боязно представить, чего он там вкусного «по-другому» взбредил себе, а Голди уже давай баловать себя идеями, одна сытнее другой, во рту всё уже и талое. Если Чи добрый, то пуще прежнего вниз, ещё у Голди попросит, музыку послушай в наушниках, ленту полистай в телефоне, в мобильную поиграй, пока этот делом занят, поскольку Чи кинки-штуку некую имеет на пренебрежение лёгонькое не со зла, а с комфорта, по-домашнему приятное ему оно какое-то. Голди такому только рад. Если Чи злой, то он Голди усадит, и на колени ему верхом сядет, и давай, как на лошадке, скакать, хорошо ещё, что на этот раз без ковбойских шляп. Чаще всего больше одного раза, даже если бедра у Чи дрожат, он, будто свою силу этим пытаясь доказать, снова оседлает. Голди, в целом, лошадка удалая, не противится. Если Чи очень злой, то, это самое лакомое, он так сказать воспрянет, Голди положит, да тыкаться ему в рот собою будет, а Голди верещать радостно. Поэтому, мысля об этом неком другом действии, он невольно в своём не очень умном сознании причитал: «сядь на лицо, сядь на лицо!» и чуть ли не облизывался.       — К Вашим услугам, как именно? — выглядывая из-за плеча, отозвался Голди, будь у него хвост, он был бы не хвостом, а вентилятором.       — Ваши услуги, — осёкся, — ну, то есть наши услуги говорят ложиться на спину.       Если описать то, что творится сейчас в головушке Голди, то были бы аудиоэффекты конфетти, хлопушек и праздничных дудочек. Он тут же исполнил ихнюю услугу (что-что, не заводит читать текст, где присутствует слово «ихний»? не мои проблемы), уложившись, как велено, потом расплывается в лыбе, только усядется Чи ему на сначала грудь, потом всё ближе к лицу. Поёрзает тазом на его теле, пока Голди готовенький ёрзает рукой по его члену, а кончик всё ближе ко рту.       — Ты только давай как обычно, что там у тебя про артхаус порно? — это были последние слова Голди перед началом активной деятельности облизывания своего друга-парня-партнёра-по-пиратству, пока он нёрдит что-то там про свои сомнительные отторгаемые обществом интересы. Что может быть горячее?       — Ну, в кинематографе сексуальная революция началась с Энди Уорхола. Это такой придурок, любую хрень снимавший одним дублем и считавший это великим искусством. Он, короче, снял фильм, где женщина и мужчина занимались сексом, потом обсуждали войну во Вьетнаме, потом опять занимались сексом.       — Мы?       — Мы. Вообще в эпоху хиппи и всякого нудизма в фильмах стали чаще наготу показывать, а потом, после «Блю Муви»-ка этого шесят девятого, – да, я запомнил дату, потому что смешная, – им вообще крышу снело... — прирождённый талант нёрдить также заключался в том, чтобы не прирывать нить повествования, даже когда кто-то непреткновенно отсасывает тебе, вертя языком и так и эдак. К сожалению, Чи был не так уж и прирождённо талантлив и время от времени, забываясь, негромко поскуливал, — хн-н-н, чувак, не так быстро...       Если Чи свою работу делал так, как ему вздумается, то есть неистово брать, потом задыхаться, потом снова брать, и языком водить по принципу «верчу как хочу», Голди несколько более методичен. Даже если его насмотренность не идёт ни в какое сравнение с сеньором смотрителем порнографии ради исторического контекста, он свою насмотренность хотя бы применяет, так что вместо десятиугольной звезды Чи получает нормальный такой диптроут. И остаётся Чи охать и закатывать глаза, делая вид, что всё это от невпечатлённости, а не от одурманенности.       — Но, так-то, какое порно семидесятых можно отнести к артхаусу – это тот ещё вопрос, потому что сексуальная раскрепощённость пусть и была штукой новой для кино, потом быстро набрала обороты и особого перфоманса или социального комментария собой больше не несла. Там даже, типа, культ минетов был...       — ТУТ ПОДРОБНЕЕ.       Пред этим громогласным воскликом от Голди Чи взвизгнул, потому что его участливый и точно осторожный партнёр по доброте душевной так преисполнился энтузиазмом об услышанном, что вынимая, ни многим ни малым продробился зубами по коже. Но любя ж! Да и к тому же Голди быстро загладил вину, болячку зацеловывая и зализывая, что вернуло Чи в прежнее русло протяжного от всех затрудняющий факторов монолога и дыхания на кое-как. Не только Голди находил извращённое удовольствие в таком специфичном формате поп-культ подкаста, но и самого Чи чем-то подтрунивала концепция о таком вот умственном упражнении, когда надобно пытаться вспоминать данные и доступно словесно формулировать их, и всё это под гнётом сексуального возбуждения, где единственные слова, которые приходят в голову от внешней стимуляции полового члена – стереотипные восклицания и упоминание Господа, будто он им здесь чем-то поможет, на ушко нашепчет, как сувать лучше. А Чи слишком самоуверенный, чтобы в лекции о культе минетов обращаться за помощью к Господу, понимаете?       — Я читал сюжет самого популярного фильма на Википедии и чуть не задохнулся от смеха. Приходит девушка, значит, к доктору, говорит, помогите, сколько сексом не занимаюсь, удовольствия не получаю! Доктор осмотрел её всю с голову до ног и говорит, Вы понимаете, дорогая, у Вас просто, ну, клитор в горле застрял... — Чи поперхнулся собственным хихиканьем. Голди тоже поперхнулся чем-то. — И она теперь поставила себе цель в жизни найти парня, чья длина дотянется ей наконец-то до клитора! Господи, я не могу с этой херни...       — У меня к тебе деловое предложение. Смотри, мы снимем ремейк этого фильма, но наоборот! Щас же у массового потребителя другие запросики, ну и вот. Там типа будет чувак, и доктор его осмотрит и скажет, что у него в горле застряла простата! И он будет искать се девушку с достаточно длинным страпоном (или парня, в зависимости от предпочтений, а лучше и то, и другое, чтобы все могли ассоциировать себя с протагонистом). Мы станем знаменитыми артхаус режиссёрами, Чи! Мы обогатимся!       Всегда ли такой гений терзал не пробивающийся под него ум Голди или это во время минета ему настолько лучше думается о бизнес-планах — неясно. Ясно только то, что Чи от этой паузы будущего обогащения передёрнуло, не от восхищения, правда, а от резкого отсутствия контакта, когда всё только стало становиться очень и очень славно.       — Непременно, — и это его «непременно» прозвучало довольно-таки эпично, когда одновременно с тем он опускался Голди поглубже на язык. И слову, и действию Чи Голди остался доволен, ещё бы «йей!» точно бы выкрикнул, но с полным ртом говорить, поговаривают, неприлично.       Чи не любит, когда его контролируют. Даже если Голди его что есть мочи на себя за волосы тычет, это происходит только потому, что Чи допустил этому случиться, и Чи контролирует то, что его контролирует Голди под контролем Чи и, в общем, Чи так называемый pretencioso, потому что Голди смешит раздражать Чи корявыми попытками говорить на родном языке Чи. Ради этого можно даже и с набитым ртом поговорить.       — Ну ты продолжай, продолжай, — обозначил Голди с Чи за щекой, будто сейчас состоится лучший в его жизни монолог, а сам в бёдра Чиевы вцепился, и не отпускает, сколько бедный Чи бёдрами этими не трясёт и не трётся, видимо, никак не может его с себя, пиявку, отцепить, ну что ж за невезение, Чи аж хнычет от досады.       — Ах, вот, значит... хотя я бы не сказал, что порнографичность кино была чисто уделом сексреволюции. В Америке самые ранние найденные плёнки – годы ваще там десятые, и порномультики были от чуваков, которые Бетти Буп рисовали, типа Всегдаготов Стоякович в Зарытом Кладике... — на самом деле, назывался мультик «Eveready Harton in Buried Treasure», но если такая авторская локализация не помогает при поиске, то извиняйте творца за творчество! — А один из первых фильмов, ну, из тех, что я помню, вроде был... был... мх-х... — и обессиленный Чи, несмотря на свои впечатляющие и пугающие знания, слился – буквально – в этом обсуждении, и слился при том прямо Голди в салфетку. А потому что при всей своей золотистости характера, золотой мальчик не хочет этого на своей зубной эмали, или на лице, или, упаси боже, на волосах. Не то что Чи, там какой проглотить, там повезло, если не загрызёт. Но не так уж и важно Голди ли брюзга или Чи ли заморашка, ведь это совсем не то, что сейчас их волнует.       Через пару секунд после нечувствования разочарования от жизни и самого себя Чи сваливается с Голди, улёгшись теперь на спине и довольно посапывая. Голди кидает грязную салфетку до мусорного бака – и ведь попал, гадина, и Чи придётся держать себя невпечатлённым, – и поворачивается на бок, щёку положив на ладонь облокатившейся о кровать руки.       — Так а какой фильм-то?       — Чё?       — Ну, фильм. Один из первых пронов, ты сказал, — уточнил Голди, когда его руки снова полезли обниматься, будто они культисты и объятие да прижимание друг к дружку было какой-то ритуальной необходимостью.       Ещё более странное и неуместное сравнение: на носу Голди будто бы был магнитик, а на макушке Чи магнитик противоположного полюса, учитывая как часто нос Голди оказывался зарыт в макушку Чи, и даже если в глубине души Чи воспринимал это за издевательство над тем, что он ниже, Чи уже смирился с этой участью, собственным носом зарываясь ему в грудь. Может, Голди по факту это обнимательное дело чуточку сакрализировал, насколько может сакрализировать что-либо студент-вписочник – а они очень даже могут, поверьте, – хотя бы потому, что констрастное сочетание Голдиевой бледности и Чиевой смуглости выглядело эстетически прикольным, пусть эта деталь об их внешности и была произвольно выкинута посреди повествования и кто-то уже мог успеть напредставлять их по-другому.       — А. Какой-то там Травянистый Сэндвич... Прикинь. Немое чёрно-белое порно. С сюжетом. И тройничком. И писскинком. — В этот раз названия на английском не будет, ищите сами.       — Просто отвратительно. Надеюсь, у тебя никогда так и не появится личная жизнь, и ты продолжишь тратить свободное время на просмотр и изучение этого дерьма, — у Чи был очень поддерживающий друг-парень-партнёр-по-деградации.       — Но, чувак, разве ты сам не являешься, типа... моей личной жизнью? — он отпрянул и лениво взглянул Голди в лицо.       — А. Ну да, реально. Тогда я ни на что не надеюсь, всё идеально, — в подтверждение чего он закинул руки за голову, вальяжно валяясь с его Чи-Чи, который обвил вокруг него лапы и точно бы поругался, если бы знал, что опять был упомянут во внутреннем монологе того как «Чи-Чи». Голди в это время взял с тумбочки телефон, что-то там полистал. — Хотя нет, не идеально, пицца только через двадцать минут будет.       — Мудаки.       — Да вабще, ублюдки.