Скомканные записки сумасшедшего озабоченного

– Ну руки то хоть вытри! – прилетает недовольный окрик прямо в спину. Дазаю наплевать, вся промежность вместе с бёдрами измазаны в кокосовой смазке, слюне и немного сперме, бедро пылает от ударов, потому что он так хотел. Он так просил. Руки тоже мерзко липкие и пахнут ёбанным сексом. Подцепив длинными пальцами горлышко крепленого алкоголя Осаму плещет его в стопку. – Дазай! – непонятно зачем ещё раз окликает выползший из спальни Чуя. Следуя какому-то личному плану, он плюхается в паре метров от кухонной зоны, на гигантского размера, диван. Хмыкнув под недовольным взглядом, Дазай включает воду в раковине на кухне, всё же ополаскивая руки. – Бля! Ну не над посудой же! – в пол силы возмущается Чуя, усиленно пытаясь сделать вид, что держит ситуацию под контролем. Дазай пьян, и в него только что не влез член. В целом, свой скомканный, больше механический оргазм он получил, но задница болит, да и руки подмёрзли. Не мудрено: вся кровь в причинное место ушла. Всем чем они тут занимаются – бесполезная дурнота беспрецедентного уровня. Мужской организм не очень устроен для проникновения в него чего-то инородного, а тело Дазая категорически отказывалось сегодня расслабиться. Ноги всё пытались непроизвольно сжаться, и нахрен передавить голову Чуи. Он впервые не особо понимал куда пристроить руки. Постепенно, неприятное напряжение физическое перешло в неспокойствие эмоциональное. Он стоит на кухне, уперев нетронутое бедро в кухонный стол, и покачиваясь, пялится в панорамное окно: на горящие огни, где-то ниже, в соседних домах, на одиноких прохожих, черт знает что забывших в три часа ночи на улице. За те немногочисленные разы, что у них были, Чуя быстро выяснил, что пару хлёстких ударов могут затуманить чужие мозги с поразительной скоростью, что Дазай кайфует больше от звука, показательной силы и грубости, чем от самого факта боли. – Ты будешь ещё? – спрашивает Осаму в пустоту, прекрасно зная, что его услышат. Он хочет ещё заход, но его организм так не думает. Он нихрена не ел то ли с обеда, то ли со вчерашнего вечера, налегал на спирт последние три часа. Так что желудок агрессивно бурчит. – Ещё саке или ещё тебя? Дазай стреляет гневно-раздраженным взглядом, который сейчас не смог бы напугать даже ребёнка. Наверное, Чуе самую малость забавно с его реакции. – Саке. Открытие тяжелой дверцы холодильника сопровождается расцеплением уплотнителя, и тихого щелчка встроенного выключателя света. Дазай воняет потом, порохом и естественными выделениями. Ему бы сходить в душ, после того, что уже было, но покусанный онигири и вскрытия консерва тунца на полке перед глазами, манят его как-то больше перспективы быть чистеньким. Это ощущение в растраханной заднице заливает ещё какую-то часть пустоты внутри. Эта же пустота четыре часа назад всосала пол бутылки саке с клубничной отдушкой местного бара. В целом, неплохо помогает – секс, алкоголь и смерть, которую он подарил сегодня двум наёмникам, покусившимся на жизнь их бравого лидера. От воспоминания о Мори, Осаму морщится как от зубной боли. Его ещё здесь не хватало. – Ты точно не будешь? – заботливо уточняет Дазай, у развалившегося в подушках Чуи. – Нет. – Отвечает он, хотя на лбу написано сомнение. Там что-то вроде: я бы и хотел с тобой выпить, но в задницу пытаются залезть не мне. У тебя стресс, тебе простительно ужраться, а я должен быть ответственным и трезвым. Тьфу на него, такого правильного. – Ну как знаешь, – хмыкает Дазай и выдохнув лишний воздух, опрокидывает приторное пойло в себя. Сладенькая клубничка кончилась, теперь он пьёт то ли юдзу, то ли ещё какой-то горько-кислючий цитрус. И как только людей не выворачивает от этой дряни? Возвращаясь к насущному: он, пожалуй, хочет в себя член, просто его организм как будто не был готов к этому. Все танцы с бубнами были соблюдены, Чуя мучил его прелюдией где-то час, так что под конец, Дазай был готов ему в глотку вцепиться или начать бессовестно дрочить. Стыдом он в принципе природой не награждён. Три пальца и все эти бесконечные “тихо-тихо, расслабься”, пока он лежал и прямо чувствовал, как чужой член пытается протиснуться во всё ещё слишком узкую задницу. Как сфинктер продавливался, но не пропускал вовнутрь. От воспоминаний передёргивает приторно сладкой волной. Фантазия быстро сравнивает её с жженой карамелью, в которую капнули пару грамм ядрёного токсина. Упав и растекшись на стуле в обеденной зоне, Дазай наблюдает за тем, как Чуя молча покидает зал. Оставшись в гордом одиночестве, Осаму непроизвольно прикасается к своим обнаженным ногам, ведёт от бедра до колена, собирая взглядом и ощущениями на кончиках пальцев, структуру собственной сухой кожи. За отсутствие стыдливости и застенчивости, нахрена он напялил трусы после всего что уже случилось – непонятно. Меняя траекторию, рука уходит на внутреннюю часть бедра – ещё горячую. Немного сжав, он скребёт ногтем по коже. Глубоко, так чтобы почувствовать. Останется красный след. Хочется ударить, но на звук высунется озадаченная неравнодушная собачёнка. Набаловавшись, он скользит рукой ниже, ненамеренно задевая вялый, чувствительный после долгой стимуляции и оргазма член. Укол болезненного удовольствия проходит через нервы и Осаму отдергивает руку, начиная почесывать собственное плечо. – Ты там скоро? – доносится из спальни. Дазай отупело пилит крошки на столе взглядом ещё секунду, прежде чем ответить: – Да иду я, иду, – врёт. Место ударов горит. Не пылает, но остаётся тёплыми участками на холоднючей коже. Задница и бедра. Как же Чуе нравятся его бедра. Иррационально, но факт остается фактом. Вообще многое, что связано с их сексуальным взаимодействием, остаётся для разума большим сбоем. Херовы гормоны, которые плющат его стратегическое, холодное мышление. Чуя понятия не имеет как его трахать, он и сам то первый раз с мужчиной, ещё и в верхней позиции. Всё что нужно от Осаму – лечь, расслабиться и довериться. А вот Чуя, бедный, должен следить за чужими возбуждением, удовольствием, безопасностью, комфортом и ещё, в целом, жонглировать в придачу. Ей богу, будь на месте Чуи кто-то другой, он либо бросил бы затею трахаться с наследничком Мори Огая, либо уже давным давно связал Осаму по рукам и ногам, засунув в рот кляп, чтобы не брыкался и не пиздел. На языке как-то пусто. Дазай сейчас пойдёт либо ещё пить, либо домогаться до усталого, трезвого Чуи. Хочется либо очередной разрядки, либо... да хрен его знает, первый вариант хотя-бы понятен до боли. Чего он желает? Никогда не рождаться? Или не рождаться одарённым, чтобы грёбанная Исповедь не разлагала его тело и личность на кусочки день за днём? Или никогда не встречать на своём пути Мори Огая, не становиться Исполнителем мафии – бесчувственной гениальной машиной? Может он просто пытается заткнуть дыру в груди, что неоднократно призывала его умереть? Дазай же не хочет умирать, он просто чертовски устал балансировать между “плохими днями”, которые иногда затягиваются на месяцы, и необузданным приливом сил в комплекте с которым идёт лёгкое сумасшествие, бессонница и поток пизданутых решений. Он так устал подводить Чую, хоть никогда ничего ему не обещал. Вся эта жизнь – попытка задержать дыхание и перетерпеть очередной кризис смыслов. Вместо приставаний к напарнику, Дазай выуживает из всех углов кухни оприходованные свечи – Чуя тот ещё романтик ебучий. Полностью отрицая верхний свет, пошурудя руками по стойке находится красивенная зажигалка. Щелчок-второй, и комната наполняется мягким жёлтым светом дрожащих огней. Блики оседают на острых скулах, тени пляшут в каштановых прядях. Всего пять свечей, а столько удовольствия. До Чуи он не доходит. В который раз наполняет стопку спиртным. У него уже немеет язык и он дико хочет целоваться. Утомленный бесконечной работой, суетой и внутренними демонами, сегодня он напивается получив оргазм. И насрать что Чуя додрачивал себе сам, что Осаму ведёт себя как подушечная принцесса, как девчонка, за которой нужно ухаживать, которую нужно холить и лелеять. Наплевать. Щёлкает пульт от телевизора, на экране появляется девушка в ослепительном фиолетовом платье, скользящая по льду как будто гравитации для неё не существует. Спортивный телеканал, соревнования по фигурному катанию. – Какого хера ты там делаешь? – доносится из комнаты. Чуя остаётся проигнорированным. Дазаю наплевать, он наблюдает за заходом на прыжок, вращением и грязноватым приземлением. Тонкая ножка дрожит, хлопья мелкого льда вырывается из под конька. Электрический свет затмевает свечной, глаза начинают неприятно напрягаться. Трахаться всё ещё хочется, но кажется, Осаму ужрался за эти пятнадцать минут настолько, что вернувшись в постель, имеет шанс на пиздюли и трехэтажную нецензурную брань. Такими темпами, трогать его точно не станут. Может быть поцелуют, если он хорошо попросит, но на этом всё. Спектакль будет завершён. Комментаторы на фоне что-то судорожно говорит, хвалят очередной элемент скольжения и стабильность спирали. Его либидо не то что на высоте. Он хочет плотного физического контакта в двух случаях: выброс адреналина, или очень плохие дни на мафиозном поприще. Зачистка без выживших или плотная, угнетающая ссора с Мори-саном – Дазай захочет залезть Чуе в трусы. Огай говорит ему о недосмотре в плане, критикует методы ведения допросов или песочит за ошибки зелёных новобранцев, и Дазаю тут же хочется быть придушенным сильными руками Чуи, который разобьёт, толкнёт за черту, но потом сам достанет, склеит и начистит до блеска, как столовое серебро. Ладонь бесшумно обхватывает член через ткань и это больно. Действительно больно – процессе перезагрузки и восстановления ещё не закончился. Закинув ноги на стол, он поглаживает себя пару раз, и не получив никакого отклика от своего тела, бросает эту дерганную проверку, сплетня пальцы между собой и складывая их на грудь. Соски ещё болят – это его эрогенная зона, и в пылу страсти он всегда просит Чую выкручивать их до боли. Насколько он пьяный, до Осаму доходит только в тот момент, когда попробовав кусочек тушёных овощи из холодильника, до его мозга доходит процентов сорок ощущения вкуса. Как будто он из бункера, по камерам наблюдает за дейстиями собственного тела и по бумажке читает органолептические показатели блюда. Огонёк свечи, стоящей ближе всего к холодильнику, колышется, хоть и непонятно от чего – сквозняка в квартире нет. Уставший, пьяный мозг не готов фокусировать ни на чём взгляд, так что огоньков становится сначала два, а потом четыре. В теле всё ещё чувствуется неудовлетворенность, но если сейчас начать целовать Чую так как ему хочется – глубоко, грязно, облапать его сильные руки и мускулистую спину, придётся доводить дело до конца. Прийдётся стараться над его удовольствием, на что у Дазая сил нет. Возможно, он вырубится ещё на этапе поцелуев, и тогда вообще лучше не начинать всю эту возню. Укус-второй дрянного батончика из дверцы холодильника, тушеные овощи, тунец, прямо так – пальцами из консервной банки. Под градусом просыпается аппетит и Осаму сметает с полок всё что видит. Холодные спагетти, немного сыра. Живот набирается и вот его уже начинает подташнивать. От набитого желудка и от самого себя в придачу.

***

Они вернулись с задания где-то с час назад. Чуя упорно пытается сразу же сесть за отчёт, не желая откладывать это на утро. Трудоголик херов. А Дазаю неймётся. После их неудачной первой попытки в проникающий секс прошло чуть больше трёх недель и из этих трёх недель не зажимались по углам они максимум три дня. Он и так получил отворот-поворот на желание потрахаться утром, весь день шатался как неприкаянный, с вибрирующими от желания пальцами. Ластился к Чуе, пытаясь растормошить его то-же вообще-то буйное желание лобызаться в каждом укромном месте штаба, но как-то не шибко успешно. По утрам Чуя нежнее чем всегда, молчаливый, ласковый даже. И обнимет и погладит, ну просто золото, а не партнёр. Но не стоит будить жадность, которая скребётся в животе Осаму, потому-то тогда, его уже не остановить – даром что только на словах он такой неудержимый, а по факту сливается после второго захода. И вот после этих утренних поддразниваний, которые ни к чему не привели, они просидели почти весь день в офисе. Дело конечно привычное, но хотелось запустить ручонки Чуе под рубашку прямо в кабинете. Плевать на дела, на отчёты, на бумажки, на то, что он сам должен сегодня участвовать в отсмотре бойцов для спецподразделения и исполнять свои обязанности как Руководителя. Ему на-пле-вать. Ему семнадцать лет, он спит в кровати с человеком, от которого ежедневно рвёт крышу, и конкретно сейчас, всё что ему хочется – это продолжения их горизонтальных экспериментов. У них таки вышел первый сносный опыт анального секса – стоит поблагодарить всех богов. Странный, слегка болезненный, и скомканный, но блять, Дазай кажется теперь зациклен на этом. То ли на члене самого Чуи, то ли на том, как именно он ощущается внутри. Неповторимо. Почти так же завораживающе и ново, как первое пулевое. Воспоминания ехидно напоминают, что даже незначительная, смехотворная амплитуда, заставляла его испытывать какие-то доселе невиданные эмоции. Он гнулся в спине и ловил ртом воздух так отчаянно, как никогда сам от себя не ожидал. Перебиваясь в мнениях от переоценённости физического соития, до допущения этого процесса в качестве странного, самоуничтожающего развлечения Осаму в итоге пришёл вот к этому… что он ходит и видит, чужие пальцы, член и может быть однажды язык, в своей заднице. Странно всё это. Грязно и неоднозначно. Доверие на поле боя – это одно, доверие в жизни, никак не связанной с их деятельностью – это другое. Но вот тот уровень, в который они лезут сейчас, вызывает вопросы. Хотя почему лезут? Они уже залезли и барахтаются в нём пол года. Адреналин не играет в крови, то, что двигает Дазаем сейчас – скорее природная пакостливость и просто нереальная потребность во внимании. Ему нужен Чуя, нужен целиком и полностью. Все его взгляды, все его мысли. Его время, комплименты, похвала. Ну и член в придачу. А Чуя хочет писать ёбаный отчёт. Хотя-бы попытаться его начать, ради всех богов! Верещит знакомый голосок в подсознании. Дазай лапает его за плечи, немного разминает шею. Он не горел желанием весь день торчать в офисе, чтобы потом Мори выпнул их на мелкосортное задание в ночь. Так-то, ехать должен был один Чуя, но бездельничающий Дазай очень не вовремя попался Боссу на глаза. – Иди блять книжку почитай, раз тебе неймётся! – ругается Чуя, продолжая подбивать какую-то сводку. Нахрен он этим лично занимается? Скинул бы на секретаршу что ли? – Я не хочу смотреть на текст, – мурчит Дазай. – хочу смотреть на Чую, и чтобы Чуя смотрел на меня. В ответ он получает только нервное гудение. – Ну Чу-у-уя, – нудит Осаму. – Хорошо! Ладно! Дай мне двадцать минут и пойдём спать. – Чуя прекрасно знает, что дело то не в сексе. Просто Дазай вот такой – жадный и слегка зависимый от внимания. Как грёбанное дорогущее растение, которое нужно поливать, опылять и следить, чтобы прямые солнечные лучи не попадали на нежные листочки. Он и правда поднимается из-за стола ровно через двадцать минут. Нормально ужинать сил уже нет, так что он плетётся в спальню. На расстеленной кровати развалилось лохматое чудовище, всё-таки воспользовавшись советом: Дазай листает какую-то книжку в фиолетовой обложке, подозрительно похожую на бульварный роман. – Убирай. Спать ложимся, – его голос не злой или серьёзный. Чуя скорее утомился за этот день. В штаб они приехали к двенадцати дня, а сейчас уже занимается рассвет. Скоротать эти двадцать минут было не проблемой, он уже взрослый мальчик, умеет себя развлекать самостоятельно. Дазай покладисто убирает книгу на тумбочку, но у него сна ни в одном глазу. Уже аж стопы вибрируют от переполняющей энергии – Осаму не знал, что стопы так умеют в принципе. Тянуть Чую на себя в постель приятно, облапывать плоский живот пока он устраивается на боку, чтобы побыстрее вырубиться – ахуенно. Чуя горячий как печка, об него всегда можно согреть ледяные ладони. Дазай целует беззащитно подставленный затылок, зарывается носом в отрастающие рыжие пряди. Его любимые волосы. Ёбанный пожар, который видно за пятьдесят метров, даже когда какую-то их часть прикрывает глупая шляпа. Скользя ладонями по бокам, Дазай будто невзначай гладит соски. Чуя возится под его рукой, устраиваясь в объятиях. Он сам любит всё это чуть ли не больше, чем Дазай, которого часто заносит в актёрство. – Мы вообще-то спать собирались, – шепчет Чуя, но на деле никак не мешая действиям. Он никогда не знает, чем такая возня закончится: остервенелой совместной дрочкой с болезнеными укусами, заигрывающим минетом от Его величества, или Дазай просто восполняет собственную потребность в прикосновениях. – Так спи, кто тебе не даёт? – спрашивает Осаму, и его рука крайне по хозяйски спускается к чужому паху, ощутимо накрывая член ладонью, надавливая. Изо рта вырывается лёгкий выдох. Чуя пока вслух не скажет, но ему нравится такое открытое проявление чужой заинтересованности, Дазай точно знает это. Его самого то ведёт от осознания вседозволенности, что ему одному можно без опаски трогать пожалуй сильнейшего бойца на юго-восточном побережье, если не всей Японии. Ему нравится, наблюдать за людьми, которые в чём-то превосходят его. У Осаму буквально вставало, когда Чуя размазывал подготовленные вражеские спецотряды, когда тела, с раздробленными костями и перемешанными внутренностями разбивались о стены, об вибрирующую землю. Но когда его возлюбленный напарник шагал за Врата, выпуская сингулярность, выпуская Бога, его хотелось сожрать, запихать этот хаос под кожу, чтобы всепоглощающий восторг никогда не покидал разум. Дазай любит силу, и ничего уже с этим не сделать. Возможно, отчасти, примерно по тем же причинам его тянуло к Мори, – слава богу эта тяга проявлялась на более возвышенном уровне, больше напоминая игры разума. Пальцы дразнят поверх ткани, оглаживая нежную кожу. От мимолётности прикосновений чувствительность возрастает на психосоматическом уровне. Чуя нежится в этих касаниях, какой-то частью надеясь, что Дазай от него отстанет, а какой-то, всё же желая оказаться пленённым влажностью рта. Может этот сексуальный маньяк, сделает всё сам и удовлетворится такой связью. Вылежит член, как любимую сладость, спустит себе в ладонь, и уляжется мирно спать? Навряд ли, он весь день изводился, обдавая немногочисленных людей в штабе своей энергией так, что его старались обойти за три метра. На удивление, Дазай тёплый, даже горячий. Так приятно прижимается со спины, почти вдавливая тело Чуи в себя. Бедро прижимается к ложбинке между ягодиц, давит на какие-то точки возбуждения. Как будто внутренние органы тонут в приторном сиропе. Влюблённость ужасна, она делает с ними вот это: отключает мозг и разумность, заставляет зацикливаться на чужих волосах и глазах, игнорировать прямые обязанности. Они оба – эмоционально скомпрометированы, и Босс всё ещё не отстранил их от друг друга только потому что Чуя великолепно выполняет свою работу, а Дазай папенькин сынок, которому всякий раз даруют прощение. Который мать его неприкосновенный по факту своего существования. Ладонь наконец пролезает под резинку трусов, неудобно обхватывая полувставший член. Дазаю даже не хочется устраивать шоу, и оргазм ему не так важен – его он получит в любом случае. До дрожи хочется ощутить именно бесконечную заполненность, что была в прошлый раз, хочется вытрясти из себя настоящие, неподдельные эмоции. В прошлый раз Чуя был с ним нежен, даже слишком нежен как для человека, руки которого по локоть в крови. Что уж говорить про Дазая, большую часть жизни прибывающего в вакууме, бесцельно скитающегося по грешной земле в поисках хоть какого-то смысла. Чуя трахал его, раздвигая нутро почти на гране возможного. Распирая так, что после, Осаму впервые за всю свою жизнь почувствовал себя почти осквернённым. Странное, нетипичное чувство соседствовало с остаточным возбуждением и, ну да, адской влюблённостью. Он мог в полной мере погрузится в размышления. Прогнать по полному логическому кругу события со дня их знакомства, сближения и первого сексуального откровения, сопоставить эмоции и физические реакции на них, выйти на след каких-нибудь затаённых психологических травм, но наверное, он не хотел вариться в сомнениях. Чахнуть в них. Менять всеобъемлющее насыщение физическим контактом, на тошноту. С какого хера он вообще был вынужден бороться с ощущением грязи и испорченности после единения с самым близким человеком? С Чуей, которому и в жизни в голову не пришло бы его использовать. Дазай не всегда понимает себя, но это липкое ощущение, рождалось не где-то в голове. Оно шло из тела, там же, где обычно зарождалась похоть. Как две стороны одной монеты. Быть может, реакция организма на стресс? Одного раза недостаточно, чтобы с уверенностью утверждать, что так будет происходить всегда. Они это уже сделали, и помимо боли в одной конкретной мышце на утро, которое преследовало Осаму целые сутки, чувство осквернённости плавно сменилось чувством принадлежности, удовлетворенности и сытости. Никого в мире, он не подпустил бы настолько близко. Ни одного другого человека не пустил бы даже в свою постель, а Чуе он позволил лишить себя в каком-то смысле – о всемогущие боги, как же плохо это звучит – девственности. Запихнуть себе в задницу член другого мужчины было почти как же необычно, как впервые убить человека. Только в случае, когда ты отнимаешь жизнь – власть у тебя, а вот когда в то место, что не совсем предназначено для инородных предметах, пропихивают первый палец – ты как будто теряешь этот самый контроль. Дазая переворачивают с бока на спину. Чуя возвышается над ним, обволакивает ароматом не выветрившийся парфюма, укрывая от всего мира. Сама мысль о том, что наследнику Порта нужна защита – смехотворна, но Осаму так искренне наслаждается горячем телом, устраивающимся между его ног. Влажный поцелуй прилетает в колено, расплющенный язык всей возможный поверхностью скользит всё ближе к паху, оставляя за собой влагу. От этого незамысловатого действия возбуждение клубится и растекается, подступает к горлу. Стискивая худощавую ляжку, Чуя оставляет мелкие белые отметины, которые пропадают, стоит руке двинуться выше. Его ладони на нежной коже чувствуются так сука хорошо. Осаму нежится, проглатывая обилие слюны, которая в другой позе вполне могла бы капать на постельное бельё. Чуя приспускает чужие трусы, не утруждая себя стягивать их с длинных ног – если они начнут возиться, эта проблема решиться сама собой. Зная чего хочет, Дазай подпихивает под руки тюбик смазки. Выражение лица Чуи просто бесценно: смесь “да какой же ты очевидный” и мата. Щелкает крышка. Подготовится к прикосновения в таком интимном месте как сжатое кольцо мышц просто невозможно. Вероятно, это раз за разом будет вызывать маленькую смерть. Чуя действует уверенно, оглаживает широким жестом, размазывает потеплевший густой гель, задевает чувствительные яйца и пристраивает один палец. Толкается внутрь и Дазай скомкано выдохнув, считывает самодовольство с чужого лица. – Нравится? – с усмешкой спрашивает он подтягиваясь выше, чтобы оставить почти целомудренный поцелуй в области ключицы. – А сам то? Чуть ли не светишься, – задушено шепчет в ответ Осаму. Под кожей разлилась сладость такой концентрации, будто до этого у них была минимум часовая прелюдия. Второй палец входит моментально под звук чужого задушенного вздоха, лёгкое натяжение присутствует, но ничего критичного. Это то, что им обоим уже хорошо знакомо, потому-то, по правде говоря, вчерашний вечер прошел похожим образом. Но вчера Осаму хотел только пальцы и причинить Чуе сокрушительное удовольствие после, – да, Господин Дазай высокого мнения о своих навыках минета. И да, он знает, что анальный секс не идёт его организму на пользу, но блять, он слишком сильно зациклен на всём происходящем. Он почти как маньяк одержимый своей жертвой или наркоман, нашедший новую синтетическую дрянь, от которой мажет так, как не мазало никогда прежде. Ему так интересно, что Чуя сможет придумать ещё, какие позы они смогут попробовать, как далеко ему самому позволят зайти. Как Чуя отреагирует на предложение полностью его, Дазая, связать? На удушение он согласился не то что легко, даже бодро, будто сам на досуге раскидывал мозгами, как бы это лучше преподнести. Дазай тянет довольную лыбу, наконец получая своё. На пальцах приятно, они толкают в размеренном ритме, иногда ускоряясь, проверяя реакцию. Подушечки пальцев надавливают на стенку кишки в поисках простаты. Дазай начинает сомневаться, что хочет быстро, но кажется, сегодня его организм будет решать сам и сыграет против него. Комнату наполняют чавкающие звуки. Протяжные, липкие, они забиваются в уши и вызывают лёгкий румянец. Не из стеснения, а как естественная реакция организма на очередной виток возбуждения. В комнате воняет до абсурдности пошлой кокосовой смазкой. И когда этот тюбик у них уже закончится? Дазай вот присмотрел с солёной карамелью, к ним в коллекцию. Или спелая вишня, тоже не плохо. – Блять, пожалуйста вставь, – нудит с придыханием он, бессознательно подставляя шею под слегка болезненные укусы. Ему нравится, но этого недостаточно. – Ты не готов, это может быть болезненно, – хмурится Чуя продолжая двигать пальцами внутри. – и у нас нет презервативов. – Сука, как же ты заебал, – шипит Дазай, и применяет все свои умения, чтобы соскользнуть с пальцев и резко опрокинуть Чую на спину. – лежи блять! Перекинув длинную ногу через живот и продолжая слегка скалиться, Дазай зажимает чужое тело между коленей. Чуя не просто потрясен, он шокирован. Никогда прежде, Осаму не вёл себя так в постели. Обычно бинтованный избирал путь подушечной принцессы или коварного, обворожительного соблазнителя, когда хотел что-то отдать взамен. Но вот это… что-то новенькое. Придерживая за основание, Дазай особо не колеблясь насаживает сверху. Несмотря на собственное нетерпение, сделать это резко не получается. Задержка связана не с тем, что он осторожничает, или как либо щадит себя, нет – член банально туго заходит. Распирает так, что больно. Не “почти больно”, не “на грани”, а именно что физически, натурально больно. Вот это внутри собственного тела ни с чем не сравнить. – Ого, – всё что может выдать Чуя, уже через секунду вжимаясь затылком в подушки от остроты ощущений. Дазай щурится и слегка подёргивает шеей, опустившись почти наполовину. Чуя готов поклясться, что видит в полутьме слезу. Глубокие вдохи и выдохи носом не помогают, и Дазай склоняется чуть ниже, устраиваясь поудобнее – хотя о каком удобстве может идти речь в таком положении? Он открыт до какой-то невозможной степени. Будь сейчас в комнате свет, возможно по груди бы поползли бордовые пятна стыда. Только возможно. Потому что он же не испытывает стыд, верно? Слегка влажные каштановые волосы рассыпаются ширмой на лицо, закрывая Чуе обзор на любимые скулы, которые сейчас сияют лихорадочным румянцем – смесь боли и возбуждения. Для нормальных людей, даже намёк на боль может омрачить картину, но для таких как они, боль – это старая знакомая, не покидающая даже за закрытыми дверьми спальни. Дазай на каждом углу кричит, как он не любит боль и дискомфорт, но прямо сейчас продолжает упорно насаживаться на член своего любовника, не желая слышать никакие возражения. Даже если они разумны и нацелены на его защиту. Дазаю плевать, что там так сильно беспокоит Чую. Сохранность его кишок? Сущий бред. Даже если его порвут, это будет новый, забавный, уникальный опыт! Заторможенный, растянутый, очень не мужественный всхлип вырывается из его рта, когда он всё таки заканчивает начатое. Ягодицы прижимаются к крепким бёдрам. Это форменный пиздец, потому что от ощущений перехватывает дыхание, воздух остаётся где-то в полости рта. Член настолько глубоко, что кажется достает до горла. Дазай помнит это чувство – когда сильные руки Чуи душат его, ощущения плюс минус такие же. Член Чуи не то чтобы гигантский, но столкнувшись с ним настолько близко, – ха – Осаму уже не до смеха. Возможно, ему всё таки слишком много. Слишком глубоко и во всех остальных мыслимых категориях прямо сейчас ему слишком. Держать равновесие ему помогают руки, крепко вцепившиеся в грудные мышцы Чуи. Восхитительный мужчина ему достался, и не будь Дазай сейчас так занят попытками привыкнуть к сумасшедшей заполненности, он бы уделил повышенное внимание острым соскам, которые своим рельефом так и дразнят ладони. Быстро привыкающий к темноте Чуя, очень старается не сводить с него глаз. Любой другой человек решил бы, что всё происходящее – очередная замудрённая попытка навредить себе, но только он видит глубже. Считывает этого придурка даже в помутнённом рассудке. Дазай чувствует что-то. Дазаю нравится плескаться в гамме острых эмоций. И это дорогого стоит. Напрягая какое-то сумасшедшее количество мышц, Осаму пытается привстать, но попытка ни к чему не приводит, Дазай больше ёрзает и полапывает грудные мышцы, на которые опирается. Дышать тяжело, все ресурсы пущены, чтобы просто не рухнуть сверху. Не сложиться как карточный домик. Чуя потом обязательно скажет ему что ни будь про “сложное лицо”. Вторая попытка привстать и насадиться выходит более успешной. Дазай снимается больше чем на половину и оседая обратно задыхается от прицельного удара возбуждения. От движения, чувствительная точка внутри стимулируется слишком ярко. Тело снова замирает, пока зубы с тихим скрежетом смыкаются сильнее. Осаму отчаянно пытается не застонать, сберечь хоть что-то от своего драгоценного образа, фасада. Нормальных фрикций в этот раз не будет, потому что ещё пара коротких движений, и он кончит. Вот так позорно, от одного только чувства заполненности. Ноги горят от напряжения. Найдя хлипкий баланс, Дазай опирается одной рукой в подушку у чужого лица. Склонившись над губами, и поморщившись от того, что член внутри немного изменил положение, Чую утаскивают в развязный, мокрый поцелуй. Осаму не целуется, он облизывает чужие губы так, что по подбородку течёт слюна. В ответ на это, Чуя толкается в узкую задницу сам, выпивая громкий вскрик до капли. Вампирский укус разворачивает нижнюю губу в кровь. Это невозможно, счёт пошёл на секунды и Дазай предпочтёт рухнуть за предел самостоятельно, не полагаясь на волю своего глупого, чувствительного тела. Заняв своё изначальное положение, бёдра начинает бить мелкая судорога, и они ещё крепче стискивают чужое тело. Осаму крутится, кажется уже пытаясь ослабить удовольствие, ежесекундно окатывающее его волной. Взгляды пересекаются, и ох, лучше бы взгляду Чуи не быть таким пламенным и самодовольным. Вместе с тем как приподняться, длинные пальцы оказываются в чужом рту. Дазай давит на язык, измазываясь в слюне, проталкивается к горлу, а сам резко опускается вниз и сжимается так сильно, что подушечками пальцев чувствует вибрацию стона. На этом всё, замерев и впитывая всю ту прекрасную полноту, что дарит ему единение с Чуей. Все ощущения сводятся исключительно в те сантиметры, где их тела стали единым целым. Хрипы обжигают всё встреченное на своём пути. Дазай кончает ярко, резко, запрокинув голову высоко вверх, так что его лицо перестало быть видно. Белёсые капли долетают до рыжей чёлки, парочка остаётся на скуле. Местами слипшиеся от пота волосы, завились и красиво обрамляют шею. – Ты уже? Ого, – недоумённо и даже как-то трепетно спрашивает Чуя, не смея двинуться. Дазай падает на него сверху, по бёдрам бегут судороги, стенки сжимаются так крепко, что больно уже становится Чуе. Осаму вцепляется в подушку и дрожь начинает бить уже всё тело. Приподнявшись, снявшись с члена на добрую половину, Чуе кажется, что это уже почти конец, но стон рикошетит по стенам спальни в тот момент, когда Дазай начинает опускаться обратно. И ещё раз, поднявшись выше, он оседает на чужие бёдра с красноречивым шлепком, уже сам не в состоянии сдерживать звуки. Слишком чувствительный, чтобы исполнять подобные фокусы долго. – Мазахист херов, – шипит Чуя, делая рваные вдохи. – Слезай, я скоро… – заворожённый зрелищем, он очень активно подбирается к краю. – Да наплевать мне, – в сердцах говорит Осаму, не останавливаясь. Перенеся часть своего веса, рука начинает упираться чуть ниже чужого колена. Наверно, Чуя хочет сказать что-то вроде: “так лучше не делать” или “ты идиот”. Слишком замороченный на безопасности. Дазай вот хочет так, и ему глубочайше плевать на последствия. Чуя всё же пробует поменять их местами, но встречается с крепкой хваткой на плечах, вмиг среагировавшего любовничка и ожогом от вроде бы коротких ногтей. Ёбанный дикий, бешенный кот. Фрикции ускоряются, и Чуе в общем то не оставляют выбора. Он мог бы выбраться, подмять Осаму под себя и спустить тому на живот или на спину, но вот только зачем лишать себя возможности насладиться плодами его очередной глупости. Раз хочет, дело Чуи – исполнить. Горло болит уже непонятно от чего. То ли от того, что он странно дышал, пока трахал сам себя практически используя Чую, то ли от того, что неделю с залива дует ледяной ветер и он начинает заболевать. Нет никаких сомнений, вымывать потом сперму из себя – то ещё удовольствие. Учитывая, как глубоко Чуя находится, сожаление прийдёт в двойном объёме. В животном порыве, Чуя присаживается и плотно стискивает Дазая в своих руках, прижимаясь грудью к груди не оставляю ни единого миллиметра свободным. В плечи тут же впиваются ногти. Животы измазываются в липком, остывающем белом. Воздух искрится зарождающейся дикой гравитацией, чтобы в следующее же мгновение быть поглащённым Исповедью. Кончает он долго, и держит так, что уцелевшие рёбра станут чудом. Белая кожа прямо перед глазами – это не дело. Зубы вцепляются чуть левее соска, оставляя отчётливый подкожный кровоподтёк. – Бля-я-ять, – тянет Осаму сверху, а Чуе хочется ещё больше его сожрать, потому что ругань от него можно услышать не так часто. Держась друг за друга они падают на постель, не размыкая объятий. Чуя выходит, и Дазай укладывается сверху, запуская пальцы в разметавшись волосы. Вакуум. Блаженный. Дазаю не больно, не страшно. Сомнений нет, злости тоже. На ближайшие минут пять, он всецело принадлежит космосу. Его не волнуют ни Порт, ни место в мире ни давящая на него необходимость в будущем перенять у Мори пост. Его не терзают мысли о сомнительности однополой связи, которые всё не хотят от него отлипать. Ни-че-го. Дазай даже не трудится держать глаза открытыми, просто доверяет этой неге и лениво крутит прядь в пальцах. Все инстинкты убийцы вырубились, приди их сейчас убивать, он бы с места не сдвинулся. Стоит лихорадочному дыханию улечься, а члену окончательно опасть, вылезает всё то неприятное, что всегда сопутствует сексу между двумя мужчинами. Вход припух, остаточно пульсирует, сжимается, будто умоляя к нему больше не прикасаться. Стенки растянуть и они без преувеличения болят. Мышцы ног всё ещё не отпускает напряжение, голова тяжелеет. Одна мысль о том, что нужно плестись в душ, чтобы не спать в таком виде – выматывает. Блять, да Дазай до сих пор отчётливо чувствует до какой глубины доставал член Чуи. Мозг не сдобренный порцией дофамина, окситоцина и ещё бог знает чем, что организм выделяет во время соития, начинает обрабатывать пресловутый, почти тошнотворный запах сладости кокоса, то, что у него заледенели голые ноги и утомились глаза. Что за окном плотная чернота рассеялась, превратившись в серую предрассветную муть. Мышцы пресса отчётливо сокращаются и будут болеть на пару с задницей. От чрезмерной стимуляции его собственный член тоже крайне чувствительный, лучше его не трогать вообще, ближайшие блять сутки, то ли ругается, то ли едко юморит про себя Осаму. Он платит такую цену за свою похоть. За своё странное развлечение. Страшно сдвинуться с места, потому что уровень боли с которым ему предстоит столкнуться неизвестен. Он не боится боли, просто когда дело касается секса, он предпочёл иметь его без последствий, чему, впрочем, не бывать. Чуя мостится рядом, случайно обтирая липким от смазки членом бедро Дазая. Ему не противно, ха-ха, было бы комично, просто Чуе тоже по хорошему в воду залезть. Штаны, с немного влажными трусами, валяются на краю кровати. Даже одной капли предэякулята достаточно, чтобы их захотелось сменить. В животе журчит, в назидание за то, что Осаму игнорировал существование пищи как таковой последние часов тридцать. Поднимаясь с кровати из дырки подтекает немного спермы, которая размазывается между бёдер. Влажная кожа улавливает даже намёк на сквозняк, вызывая мелкие мурашки на загривке. Почти дежавю с их первой – неудачной – попытки перехода на новый уровень. Чуя конечно же провожает его взглядом. Корчит довольную, наевшуюся рожицу, наблюдая как из Осаму течёт его сперма. Сука такая. Уже в душе Дазай мимолётно прикасается двумя пальцами к сфинктеру и морщится от ощущений. Он оказывается откровенно припухшим, и чувствительным как и все его грёбанное тело. Размышления уходят куда-то не в то русло и Дазай думает: интересно, а женщины, у которых для проникающего секса всё так хорошо устроено, бывает ну… вот так же? Бывает, что им больно во время и после? Ощупывают ли они себя после того как всё кончается, и гложут их те же мысли, что гложут Дазая? Чувствуют ли они себя мерзко, грязно и опорочено? Наверное, всё перечисленное – слишком громкие слова. Он не чувствует отвращения, но продолжает гнать от себя что-то тёмное, очагами распространяющееся в грудной клетке. Что бы ему ответили? Хотел ли бы он сам подвергнуть подобному опыту Чую? Ну хоть на один вопрос он знает ответ. Да. Точно, однозначно хотел бы. Потому что такую грань похоти, такое откровение от собственного тела он не получал прежде никакими мыслимыми и немыслимыми путями. Единение, которое он чувствует, соединяясь с дражайшим Чуей телами… Дазай хочет показать ему этот мир, взять за руку и провести через это, так же как сам Чуя ведёт его не только в постели, но и за её пределами. Встреча с ним в дебрях Сурибачи – это дар судьбы. Осаму видимо всё же любит это рыжее недоразумение, свалившееся на его голову, кажется, уже вечность назад, любит жизнь с ним, секс и миссии. Гребанный Чуя у него под кожей, и всё тут. Обжигающие капли катятся по его плечам и животу. Прошло минут пятнадцать, и вот наконец он перестаёт быть одним оголённым нервом, что трепещет от малейшего дуновения ветра. Отмываться от смазки и спермы каждый раз – как мучаться с похмелья после хорошей пьянки, – хотя откуда ему знать, похмелье ещё не мучает его в силу юного возраста. Ладно, тогда как лечить пулевое после масштабной зачистки – вроде вначале, когда несёшь погибель глупым смертникам, чертовски весело, а потом ковыряйся пару суток с антибиотиками и лишним слоем повязок. Во рту сухо, и светлеющее небо бесит невероятно. Ебанные рассветы, Дазай никогда их не любил. Чаще всего они значали, что его подорвали куда-то отвратительно рано, или он тащится откуда-то неприлично поздно. С его профессией давно пора привыкнуть, но встающее каждое утро на востоке солнце умудряется вызывать раздражение каждый чёртов раз. Упасть в тёплую постель, нагретую телом Чуи, всё ещё немного пахнущей им – чертовски приятно. Сонливость набегает волнами. Пентхаусы, подобно их, не предусматривает наличие окон, которые можно было бы открыть нараспашку, но деньги всегда творили чудеса. Одно из панорамных окон, спрятанное за массивной шторой, имеет распашной механизм, и сейчас оно открыто настежь. Холодный ветер облизывает голые руки, задевает растрёпанные кудри волос. Самое главное: сквозняк утягивает за собой густой запах секса, который больше здесь не нужен. Дазай прикрывает глаза растекаясь по постели и ждёт своё сокровище. Странно лежать и думать о том, что его задница всё ещё чертовски растянутая и в любой момент он может завести за спину руки и без малейших усилий проникнуть в себе пальцами. На резонный вопрос: “зачем?”, он не ответит. Ему странно именно от мысли что он может это сделать. Или Чуя тоже вполне может. Ему даже наверное понравилось бы. Он всегда наслаждается, когда Чуя заявляет на него права подобным образом, но в жизни не признается. Плотно зашторивая окна, Дазай смыкает глаза, силясь поскорее убежать от рассвета и от солнечного света за окном. Ну, хотя бы орущих птиц не слышно, уже спасибо. Матрас с другой стороны кровати слабо прогибается, и пояс обнимает сильная рука. Чуя после душа пахнет теплом, свежестью и немного жасминовым эфирным маслом. Придвинувшись поближе, тело само утопает в безопасности. Это именно то, что Осаму искал несколько лет – его персональное лекарство от смерти. Причина чувствовать, изучать, жить, а не существовать.