Мацури

      Едва миновав фестивальные ворота, Иро́ха почувствовала неладное.              Виной всему был бамбук: под тяжестью сотен небрежно развешанных та́ндзаку его ветви скорбно поникали влево. Картина эта не могла не резать глаз, и, окинув взором толпу, девушка с тоской подумала: неужели никто, кроме неё, не замечает эти мелкие, но явные изъяны?              — …тян. Ироха-тян! Ну ты опять?              Рядом материализовалась Мо́ка — раскрасневшаяся, энергичная, с широкой улыбкой и двумя банками «Asahi» наготове.              — Что «опять»?              — Смотришь на всё со стороны с каменным лицом.              — Лицо как лицо.              — Именно это лицо ты всегда и делаешь, — Мока всучила ей ледяной напиток. — Ты обещала сегодня веселиться.              — Ничего подобного. Я просто согласилась пойти.              — Одна хрень, — отрезала подруга и, крепко схватив её за ладонь, увлекла за собой в людской поток, змеящийся между торговыми рядами. — Ю́на сказала, что ждёт нас у палатки с якитори.              Ироха отдалась на волю ведущей её руки. Вокруг неё плыл, окутанный дымкой бумажных фонарей, фестиваль Танаба́та. Ритмичный грохот барабанов та́йко сливался с густым, влажным воздухом июля, пропитанным ароматами жареной кукурузы и масла для такояки. Мимо с хохотом проносились дети, росчерками бенгальских огней оставляя в сумерках золотые следы. А из дребезжащего динамика лилась старая песня в стиле э́нка — та самая, что когда-то мурлыкала под нос её бабушка.              Прежде она искренне всё это любила. Память отчётливо рисовала картины прошлого, где она, совсем маленькая, стоит с липкими пальцами, держа в руках облако слаще и больше её головы. Тогда она свято верила, что стоит только усердно вывести на бумаге своё желание, и звёзды непременно его исполнят. Она помнила, как просила собаку, как мечтала стать выше. А потом пришло время желания, которому она не знала имени. Стоило ей лишь взглянуть на девушку из аптеки, как земля уходила из-под ног, а в груди что-то замирало и обрывалось, как при падении с высоты.              Ныне, в свои восемнадцать, она уже знала, как это называется. Просто не видела смысла говорить об этом вслух.              Аромат жареного мяса возвестил о появлении палатки с якитори. Юна, с аппетитной шпажкой в руке, весело помахала им. Одна из её спутниц уже увлечённо что-то ей рассказывала, а вторая, стоя немного в стороне, с горящими глазами наблюдала за пёстрой суетой праздника.              Именно она и завладела вниманием Ирохи. Девушка была одета в простую тёмно-синюю юка́ту, которая, впрочем, сидела на ней безупречно. Волосы были небрежно убраны наверх, открывая шею. Но поражало не это, а выражение её лица. Наблюдая за детьми у бассейна с золотыми рыбками, она выглядела настолько счастливой, что в душе у Ирохи пробудилось нечто давно уснувшее, словно кто-то приоткрыл запертый ящик с забытыми сокровищами.              Юна начала церемонию знакомства на английском. Она указала на двух девушек рядом с собой:              — Минджу́ и Вонхи́, они из…              — …Кореи, — завершила за неё на японском живая и любопытная девушка, тут же поворачиваясь к Ирохе с лёгким поклоном. — Я Вонхи. Мой японский пока не идеален, так что прошу прощения за ошибки.              — Не беспокойтесь, — мягко ответила Ироха.              — Вы очень любезны, — лицо Вонхи озарила улыбка — из тех, что сперва зажигают искорки в глазах и лишь потом изгибают губы. — Вечная проблема со счётными суффиксами. На прошлой неделе я была уверена, что заказываю два кусочка курицы, а мне принесли двух целых птиц.              Ироха почувствовала, как к горлу подступает смех, но ей удалось его сдержать.              — Вы тут остановились? — поинтересовалась она.              — Вообще в О́саке, — кореянка слегка наклонила голову. — Я на языковой программе. Полгода. А вы? Местная?              — Родилась здесь. И никуда не уезжала.              Слова сорвались с её губ прежде, чем она успела придать им нужную интонацию. Они прозвучали слишком тяжело, почти как признание в собственной несвободе, как приговор, который она сама себе вынесла. И судя по тому, как пристально на неё посмотрела Вонхи, та это почувствовала.              Мока озвучила их программу на вечер: сперва погрузиться в ритмы танабата-одо́ри у главной сцены, затем испытать удачу в играх, а на закате доверить свои мечты бамбуку и тандзаку.              Вся компания пришла в движение, устремляясь в гущу праздника. Лишь Ироха по привычке плелась в хвосте, но Вонхи поравнялась с ней:              — Не по душе компания?              — Не то чтобы. Просто мне комфортнее на расстоянии.              Вонхи с лёгкостью кивнула, будто услышала собственную мысль.              — У меня так же, хоть люди и думают иначе из-за моей болтливости. На самом деле, разговоры для меня — это… — она нахмурилась, подбирая определение.              — Щит?              — Да, именно.              В коконе уютного безмолвия они прошли несколько метров, пока мацури вокруг них взрывался хохотом, отбивал ритм барабанами, шипел раскалённым маслом на жаровнях. Ребёнок, похожий на лесного духа с лисьей маской в руках, промелькнул между ними. Уступая ему путь, Вонхи нашла опору в плече Ирохи.              Ни одна из них не отодвинулась.       

✦ · ✧ · ✦

      К их приходу уже вовсю кружились люди. Недолго думая, Мока увлекла Юну в самый центр веселья. За ними, хохоча и сбиваясь с шага, устремилась Минджу.              Вонхи лишь восхищённо наблюдала со стороны.              — Хочу к ним, но боюсь, что всё испорчу.              — Ничего страшного, тут все так танцуют. В этом и суть.              — А вы? Не пойдёте?              — Нет.              — Тогда я тоже останусь. Будем вместе смотреть на этот кошмар.              Ироха искоса посмотрела на неё. Вонхи, скрестив руки, не отрывала глаз от танцующих и, сама того не замечая, покачивалась в ритм. В свете фонарей чётко вырисовывался её профиль, а в ухе поблёскивал серебряный полумесяц серёжки.              — Кстати, сколько тебе?              — Девятнадцать, — с лёгким промедлением отозвалась Вонхи.              — Значит, почти одногодки. Может, на «ты»?              — Конечно.              Японка отвернулась, глядя на сцену, но всё её внимание было сосредоточено на кореянке рядом. Вонхи с детским любопытством расспрашивала обо всём: о содержании песни, о странном выборе одежды для танцоров, о пожилой женщине, окружённой почётом. Ироха, к своему удивлению, отвечала развёрнуто, используя больше слов, чем произносила за весь остальной вечер. А та слушала с неподдельным интересом, будто каждый ответ был невероятно важен.              Когда выступление завершилось и все вновь собрались вместе, Мока встретилась с Ирохой взглядом и вопросительно приподняла бровь, но та сделала вид, что не заметила.              — Еда, — тоном, не терпящим возражений, объявила Минджу. — Если я не съем такояки, я умру.              Троица направилась к рядам с уличной едой. Вонхи, опередив всех, подбежала к нужной палатке.              — Такояки о… ми́ццу? — неуверенно начала она, показывая три пальца, но тут же смутилась. — Погодите… сан-ко? Сан-май?              Продавец непонимающе смотрел на неё, пока она отчаянно пыталась вспомнить правильный счётный суффикс.              — Миццу дэ дайдзёбу дэс, — мягко вмешалась Ироха. Она обратилась напрямую к продавцу, не к Вонхи, чтобы её слова прозвучали как помощь, а не поправка.              Кореянка с облегчением выдохнула.              — Эти счётные суффиксы в могилу меня сведут.              — Не тебя одну.              В ответ старшая рассмеялась — звонко, искренне. Под рёбрами снова потеплело, и Ироха поймала себя на мысли, что чувство это становится для неё всё более привычным.              Обе нашли уединённую скамью в стороне от центральной аллеи, где гомон толпы был почти не слышен. Ироха присела первой, и Вонхи тут же опустилась рядом, так тесно, что их колени соприкоснулись. От этого мимолётного контакта по телу японки прошла едва уловимая дрожь, причину которой она и сама не поняла.              — Подожди, у тебя вот тут, — мягко произнесла Вонхи. Без тени стеснения она подалась вперёд и аккуратным движением большого пальца стёрла крошечную каплю соуса с уголка её губ. В жесте этом не было ничего наигранного — лишь простая, естественная забота. С лёгкой улыбкой она вернулась к своей еде, словно ничего и не было.              Ироха же окаменела. Секундная стрелка застыла на циферблате её вселенной, а сердце, казалось, перестало качать кровь.       

✦ · ✧ · ✦

      Всё началось с Вонхи. Её взгляд зацепился за палатку с метанием колец, и она издала нетерпеливый звук, похожий на скулёж гончей. Ироха пошла за ней, но на сей раз её шаг был полон не рефлекса, а осознанного решения.              Их пути с остальными разошлись. СМС от Моки — «Мы в пивном саду. Не торопитесь (^_~)» — лишь подтвердило, что теперь они только вдвоём.              — В детстве мне не было равных, — похвасталась Вонхи, беря кольцо и с серьёзным видом изучая ряды бутылок.              — Сильное заявление.              — Смотри и учись.              Кольцо со свистом пролетело мимо. Ироха прикусила губу, чтобы не рассмеяться.              — Это просто пристрелка, — оправдалась кореянка.              — Конечно.              Улыбка расцвела на лице Ирохи. Она ощущала её физически, как приятную боль в давно не работавших мышцах, которые внезапно вспомнили, что такое радость.              Вонхи метнула ещё три кольца: одно звякнуло о стекло и отскочило, второе бесславно упало в пыль, а третье, совершив немыслимый пируэт, приземлилось у неё за спиной. Хозяин аттракциона взирал на всё это с безграничным терпением, ведь насмотрелся на тысячи подобных неудач.              — Давай, — произнесла Вонхи, уступая место.              — Что?              — Твоя очередь.              Ироха взяла кольцо. Оно казалось чужим в её пальцах после стольких лет. Она взвесила его, оценила дистанцию и лёгким, отточенным движением запястья запустила в воздух. Кольцо описало идеальную дугу и со звенящим стуком село на горлышко бутылки.              — Да ладно?! — неверяще протянула Вонхи.              Ироха, лишь пожав плечами, бросила ещё раз. И снова успех. Челюсть Вонхи встретилась с землёй, а владелец палатки потянулся за наградой — маленьким плюшевым та́нуки с кривоватой улыбкой.              — Это тебе, — выпалила Ироха, протягивая игрушку. Только через миг до неё дошло, насколько спонтанным был этот жест, и она задалась вопросом, как он мог выглядеть со стороны.              Вонхи приняла подарок, поднесла к лицу и внимательно рассмотрела мордочку зверька. Затем перевела взор на девушку. В её глазах смешались нежность и веселье, но за ними скрывалось что-то более глубокое — чувство, что Ироха пока не решалась озвучить.              — Назову его Ироха.              — Только не это, пожалуйста.              — Поздно, — улыбнулась она. — У него твоя энергетика.              — Он какой-то пьяный.              — Да.              Воздух вдруг задрожал от их дружного смеха, и он отозвался в душе Ирохи чем-то давно забытым. То было сродни прозрению. Она попыталась вспомнить, когда сама позволяла себе такое — хохотать без оглядки, до головокружения, а не цедить сквозь зубы дежурную любезность. Кажется, никогда.              Они двинулись дальше.              У пруда с золотыми рыбками японка наблюдала за упорством Вонхи, которая, порвав три сачка, и не думала сдаваться.              В тире меткость Ирохи столкнулась с несгибаемым духом соперничества кореянки, что с видом заправского снайпера впилась в ружьё, заставив потерять всякую концентрацию.              Позже они делили дынный какиго́ри, и Ироха, передавая стаканчик, не могла не думать о том, как губы Вонхи касаются того же края, что и её собственные.              Но как бы она ни старалась, отогнать эту мысль было уже невозможно.       

✦ · ✧ · ✦

      Ноги сами привели в укромный уголок за пределами фестивальной суеты. Здесь, на едва освещённой тропе, куда звуки праздника долетали лишь глухим эхом, их окутывали покой и безмятежность. Рядом безмолвно несла свои воды тёмная река, в которой дрожали отражения далёких огней. На каменном парапете медленно угасал искрами забытый кем-то бенгальский огонь.              Вонхи, прижимавшая под мышкой игрушечного тануки, выглядела совершенно умиротворённой. Её юката слегка помялась, рукав съехал, но это лишь добавляло её образу естественности. Она будто вросла в эту ночь, стала её частью.              — Можно задать один вопрос? — вдруг заговорила она.              — Ты весь вечер это делаешь.              — Это личный вопрос, — Вонхи помедлила, подбирая слова. — Мне кажется, в твоей жизни было много любви. Но что-то заставило тебя от неё отказаться. Я права?              — Права.              — Что случилось?              — Ничего. В этом-то и проблема, — её взгляд был устремлён на реку. — Я окончила школу, поступила в университет, нашла работу. Всегда делала то, чего от меня ждали. А потом вдруг осознала, что не помню, когда в последний раз по-настоящему чего-то желала. Не просто нуждалась, а именно хотела всем сердцем.              Она никому не являла эту пустоту внутри. Мока бы стала паниковать, а родители — осуждать. Но рассказывая об этом той, с кем знакома всего несколько часов, она ощутила, как спадает груз, давивший на неё так долго.              Вонхи ответила не сразу.              — В корейском есть слово. «Таптапхэ́», — произнесла она бережно, словно передавая что-то хрупкое. — Это когда чувствуешь себя в западне, как в комнате со сдвигающимися стенами. Ты не замечаешь, как они давят, пока не становится нечем дышать.              — Именно это привело тебя в Японию?              Лёгкая улыбка Вонхи дрогнула и исчезла.              — У меня были отношения. Долгие. Она была прекрасна, и нам было хорошо вместе…              Местоимение обрушилось на Ироху внезапной вспышкой, и тело её содрогнулось прежде, чем разум успел понять значение слова.              — …Но «хорошо» это ощущалось как в прочном, добротном доме: безопасно, предсказуемо. Мне не хватало свободы, — она сделала паузу, выдыхая. — Я не нашла способа всё изменить, поэтому решила просто уйти.              Ироха замерла, и Вонхи последовала её примеру. Они оказались лицом к лицу на дорожке, где свет очерчивал скулу кореянки, изгиб её ключицы, выбившуюся прядь волос на шее.              — Такое чувство, будто я до сих пор не вышла из того дома, — прошептала она.              — Быть может, этой ночью ты нашла окно.              Воздух сгустился, как перед грозой. Но тут из-за угла с топотом и смехом вывалилась компания подростков.              Вонхи шагнула назад. Ироха с облегчением выдохнула.              Они пошли дальше, но их безмолвие уже обрело вес и ощутимую плотность. Так могут молчать только две души, осознавшие нечто значительное и теперь обдумывающие, как с этим быть.              Ироха почувствовала, как ладонь Вонхи нашла её.              Их пальцы переплелись. Тёплая, чуть влажная от летнего зноя рука кореянки заставила пульс японки сперва замереть, а затем бешено застучать где-то в горле. В ответ она не отдёрнулась, а лишь крепче стиснула пальцы.       

✦ · ✧ · ✦

      Бамбук для тандзаку рос в дальнем конце фестивальной площади, возле храмовых ступеней. Большинство гостей уже собралось у главной сцены на церемонию закрытия, поэтому здесь было почти пусто. Лишь несколько влюблённых пар и пожилой мужчина, старательно крепивший своё желание к высокой ветке.              Дерево было исполинским, увешанное сотнями разноцветных бумажных лент — розовых, жёлтых, нежно-голубых и лавандовых. На них были аккуратно выведены желания: одни — простые и земные, другие — полные мольбы, а некоторые — начертанные детской рукой, ещё верящей, что звёзды её услышат.              Девушки выбрали по тандзаку. Они встали плечом к плечу у столика. Вонхи, как школьница на контрольной, ссутулилась над своим желанием, прикрывая его ладонью. Ироха же просто смотрела на пустой синий прямоугольник.              Что загадать?              Ещё год назад она бы написала что-то стандартное, вроде здоровья или успехов в учёбе — то, что не требует от судьбы особых усилий и не несёт в себе никакого риска. Но сейчас она взяла маркер и вывела три слова. Не дожидаясь, пока высохнут чернила, она сложила полоску пополам.              Они подошли к растению. Ироха дотянулась до ветки на уровне своих глаз и быстрым, простым узлом привязала к ней своё желание, после чего подалась назад.              Поднявшись на цыпочки, Вонхи пыталась дотянуться до ветки повыше, но упрямая петля никак не затягивалась. Заметив её тщетные попытки, Ироха протянула руку и придержала непослушную ветвь.              Их разделяло лишь мгновение. Вонхи оказалась так близко, что вторая вдохнула её аромат — свежий, с нотками сладости, который переплетался с терпким запахом дыма от фестивальных костров. Мысли об узелке улетучились. Ироха видела лишь её лицо, находившееся в опасной близости. Она поймала мимолётный взгляд, брошенный на свои губы, прежде чем он снова устремился в глаза. Пространство между ними натянулось до предела.              Звонкий детский смех, донёсшийся из глубины рощи, разорвал тишину и заставил их очнуться. Вонхи торопливо закончила с узлом, и они отступили на шаг. Но незримая нить, связавшая их, не оборвалась, а лишь затрепетала сильнее.

✦ · ✧ · ✦

             Они уходили от угасающего праздника к реке.              Шумная ярмарка сворачивалась, уступая место ночному покою, в котором теперь звучали голоса воды, цикад и далёкого города.              Девушки устроились на низкой каменной стене у самой реки; их тела вновь соприкоснулись. Ироха ощущала всё с невероятной остротой: и шершавый камень под рукой, и тепло ладони Вонхи рядом со своей. Казалось, один глубокий вдох — и хрупкая магия момента, готового вот-вот родиться между ними, развеется без следа.              — Девочки, наверное, уже обыскались, — вырвалось у Ирохи.              Но ни одна из них не спешила возвращаться. Безмолвие уплотнялось, умудряясь разом то убаюкивать, то пугать.              Вонхи прошептала что-то на корейском.              — Что ты сказала?              Та на мгновение замялась. Она смотрела куда-то за реку, мимо огней, а профиль, очерченный тусклым светом, обернулся образом, который Ироха отчаянно хотела сохранить в памяти: изгиб носа, чуть приоткрытые губы, и та самая непослушная прядь у ключицы, которая всё не давала ей покоя.              — Я сказала… эта ночь похожа на сон, — произнесла она, и в её глазах отразилась тревога. Впервые за вечер она выглядела неуверенной, и эта хрупкость больно отозвалась в груди Ирохи. — Будто завтра я открою глаза в Осаке, и окажется, что ничего этого не было. Снова начнутся занятия, привычные дела и…              — Вот только это не сон.              Голос Ирохи прозвучал на удивление уверенно, и она сама не знала, откуда взялась эта твёрдость. Наверное, из того же глубинного источника, что и её желание — из той части души, что больше не хотела быть пассивным наблюдателем, вечно упускающим то, что по-настоящему ценно.              Дистанция исчезла, и обе, повинуясь неосознанной гравитации, неуловимо подались навстречу друг другу. Взор Вонхи снова остановился на её губах, но сейчас она не стала его отводить.              Невесомым, едва зримым движением Ироха склонилась к ней, молчаливо предлагая выбор. Но та осталась неподвижна. И тогда губы их встретились.              Поцелуй был тих и несмел, исполнен той благоговейной осторожности, с какой касаются не человеческих уст, а самой сокровенной тайны чужого сердца. Когда же они отстранились, их разделяло лишь несколько сантиметров, достаточных только для того, чтобы глаза могли найти друг друга. Горячее дыхание Вонхи касалось лица Ирохи, а в её зрачках подрагивали два янтарных огонька, точно две крошечные звезды, случайно опустившиеся на землю.              Короткий вдох — и она вновь прильнула к её губам. Но теперь в этом поцелуе уже не было прежней робости. Он стал медленнее, глубже, словно увлекал за собою в бездну, где переставали существовать и время, и всё окружающее. Ласково коснувшись подбородка Ирохи, Вонхи задержала на нём ладонь; тепло её пальцев проникало сквозь кожу, рождая лёгкий, сладостный трепет. Ироха же невольно сжала ткань её рукава — тем самым почти отчаянным движением, каким всего минутами ранее искала в чужой ладони опору. Казалось, два далёких друг от друга мгновения срослись в одно.              Весь мир незаметно сузился до мягкого прикосновения губ, до едва уловимой сладости её кожи, до хрупкости минуты, которая уже в самое своё рождение выжигалось в памяти.              А под ними всё так же текла река, безучастная к человеческим радостям и тревогам. Фонари роняли на её поверхность последние отсветы, и Танабата, будто утомившись собственным весельем, допевал свою прощальную песнь.              Они отступили друг от друга, и воздух наполнил смех Вонхи.              То был не смех радости, а освобождения. Как если бы тугой узел внутри неё наконец развязался, и изнутри прокатилась волна умиротворения, омывающая вены.              В ответ на щеках Ирохи расцвёл румянец, а губы тронула улыбка — забытая, почти детская, родом с тех давних мацури, где загаданные желания казались непреложной истиной.              В их маленькой вселенной, ограниченной соприкосновением лбов, секунды замерли. Пальцы Ирохи всё ещё цеплялись за складку рукава, а ладонь кореянки грела её щеку, очерчивая большим пальцем изгиб скулы. Затем реальность стала просачиваться обратно: шум реки, свет фонарей, тень каменной стены.              — Сказать, что я загадала? — прошептала Вонхи.              — Не надо. Спугнёшь.              — Кажется, уже сбылось.              — О, нет, — вздохнула Ироха, но губы жили своей жизнью.              — Тогда чего лыбу давишь?              — Не давлю, — возразила она, хотя сама ощущала, как её лицо озаряет непроизвольное, широкое и безгранично счастливое сияние.              Вонхи схватила плюшевого тануки, которого она посадила между ними. Поднеся игрушку к лицу, она внимательно рассмотрела её забавную мордочку:              — Видишь? Ироха-тян тоже так думает, — заявила она и заставила того кивнуть.              — Я её сейчас в реку выброшу.              — Не посмеешь, — мягко возразила Вонхи. — Ты ведь выиграла его для меня. Это теперь символ нашей связи.              Ироха перевела взгляд с игрушки на неё, затем на тёмную воду реки и, наконец, на свои руки. Пальцы не слушались, мелко подрагивая. Она с силой сжала кулаки.              — Когда ты возвращаешься в Осаку? — вопрос вырвался почти против воли.              — В воскресенье вечером.              — Это же через два дня.              — Угу.              Воздух застыл в паузе, прежде чем Ироха решилась заговорить.              — Знаешь, рядом со станцией готовят хороший рамэн, — её голос звучал неуверенно, будто она прокладывала путь через минное поле своих сомнений. — Я подумала, если ты не против…              — Хорошо, — с готовностью откликнулась Вонхи.              Ироха шумно выдохнула, и этот выдох был полон облегчения.              — Вот и договорились.              Молчание с новой силой окутало их. Улыбка Вонхи была подобна заре, разорвавшей саван вечной ночи, что долгие годы сковывала землю. Ироха не могла не ощутить, как этот свет льётся в её душу. Сияние было столь желанным, столь ослепительным, что рождало не одно лишь ликование, но и священный трепет — ведь к такому внезапному дару небес её сердце было не готово.              — Скажи что-нибудь по-корейски, — попросила Ироха. — Фразу, которую я смогу запомнить.              Вонхи на миг задумалась, а потом наклонилась к самому уху Ирохи и прошептала:              — Маннасо́ хэнбокхэ́.              — Что это значит?              — «Рада познакомиться», — кореянка отстранилась, и в её глазах вспыхнули огоньки. — Но если переводить буквально, получится… «познакомившись с тобой, я счастлива».              — «Познакомившись с тобой, я счастлива», — Ироха мысленно повторила фразу, бережно пряча её в памяти.              — Манасо ханбоке, — попыталась вслух, ужасно исказив слова.              В ответ Вонхи рассмеялась, неожиданно, звонко и глубоко, как сама вода под ними:              — Это было ужасно.              — Тогда научи меня.              — Это займёт время.              — У меня оно есть.              Слова эти прозвучали весомее, чем простая шутка. Смех утих, сменившись чем-то более тёплым. Вонхи вновь, сжав пальцы, коснулась её руки:              — У меня тоже.       

✦ · ✧ · ✦

      Конец вечера тянулся долго: сперва возвращение к подругам, где пришлось ловить на себе многозначительный взгляд Моки, слушая при этом весёлую болтовню Минджу, а потом — путь домой через сворачивающийся, засыпающий фестиваль. Только очутившись в тишине своей квартиры, Ироха посмотрела на телефон. Там светился новый контакт — Вонхи. Двенадцать минут назад от неё пришло сообщение:              «Ироха-тян желает спокойной ночи 🦝» и милое фото игрушечного тануки.              С тёплой улыбкой Ироха ответила: «Передай Ирохе-тян, что её тёзка тоже желает спокойной ночи».              Мгновение спустя пришло голосовое сообщение: «Оны́ль чи́нчча хэнбокхэссо́», а за ним текст: «Скажу в воскресенье, что это означает».              Отложив телефон, Ироха подошла к окну, словно ведомая невидимой силой. За стеклом расстилался город, знакомый до последней искорки фонаря на далёкой магистрали, до каждого тёмного силуэта крыши. Он неизменно встречал её в часы раздумий и казался чем-то незыблемым, как сама жизнь, принявшая зримый облик.              И всё же ныне она смотрела на него так, будто видела впервые.              Одним движением она отрезала себя от ночного света, задвинув шторы.              И вдруг в её сознании возник образ: он, тот самый тандзаку, привязанный к хрупкой ветке. Синяя полоска бумаги, такая лёгкая, что казалась частью воздуха, и три слова, брошенные в небо:              «Пусть что-то начнётся».