раз-два-три-(четыре)

      Сандроне не любила прикосновения.       Её вычислительной мощности было достаточно для того, чтобы понимать, как много при этом люди в них закладывают, и Сандроне быстро научилась считывать их значение ещё до вступления в Фатуи, когда единственным её учителем выступал Ален Гильотен. Это были базовые и понятные взаимодействия — мягко поправить руки Сандроне на клавишах пианино, потрепать по плечу, тепло, по-отечески, когда она стояла рядом с ним в мастерской и поглощала знания с поразительной скоростью. Каждое прикосновение Алена было прямым и понятным, и Сандроне, оставшаяся предоставленная самой себе, взяла это за основу тактильного взаимодействия. Простая функция. По плечу даже машине.       В Фатуи Сандроне узнала, что такое личное пространство и что его нарушение выводило её из себя. Невербальное общение в комнате, полной лжецов и лицемеров, выходило на первый план, и среди многозначительных взглядов и запутанного языка тела именно прикосновения были тем, что расшифровать было труднее всего. Они не всегда значили то, что значили — рукопожатие могло показывать власть, а не сотрудничество, а похлопывание по спине не приободрение, а насмешку. А иногда?       Иногда это и вовсе не имело никакого смысла.       По крайней мере, когда в личное пространство Сандроне вторгалась Коломбина, она редко задумывалась о том, что именно значит неожиданный и не слишком-то нежный тычок пальцем ей в щёку или попытки положить подбородок ей на плечо, пока та собирала первый прототип Фажио.       — Ко-лом-би-на! — Воскликнула Сандроне, шумно вздохнув для охлаждения эмоционального модуля. Обычно подобные несанкционированные прикосновения без внимания Сандроне не оставляла и выпроваживала Коломбину из своей мастерской без всяких церемоний, однако сегодня Сандроне пребывала в хорошем настроении и решила дать Коломбине шанс отойти самой.       Коломбина же улыбнулась, прижалась щекой к её шее, и мягкий выдох скользнул Сандроне по коже. Непостижимая, глупая и прилипчивая. Руки у неё всегда мягкие, не испорченные тяжёлой работой, холодные, как будто не совсем человеческие.       — Сан-дро-не, — вторит ей Коломбина, как будто не расслышала в её голосе никакого возмущения. Не встретив сопротивления, она потянулась пальцами к завязкам её чепчика и также бессмысленно и незамысловато принялась перебирать их, изредка проводя краем ноготков по выбившимся волоскам у затылка.       А потом Коломбина покинула Фатуи и не оставила Сандроне на память даже объятья. Любопытно, что Сандроне, столько лет изучая людей, порой задумывалась о том, почему Коломбина совсем не казалась ей человеком. В ней было что-то чужое, неосознанное, как будто не только Сандроне училась жить среди людей, но и Коломбине не хватило несколько сотен лет для того, чтобы разгадать изменчивые социальные нормы. Конечно же она покинула Фатуи, разве могло быть иначе? Странная, до ужаса странная Коломбина, сказала самой себе Сандроне во время работы в мастерской, а потом, когда шестерёнки заели от грубого обращения, она и вовсе хлопнула кулаком по столу так, что гайки разлетелись во все стороны.       Настоящие люди, всё-таки, все до единого, лицемерные и противные, думающие только о себе, и готовые предать даже Царицу, когда подвернётся удобный момент, а Коломбина вот назойливая и честная, простая до того, что кажется остальным странной. Глупая Коломбина. И Пулония, принёсший Сандроне ни с того ни с сего салфетки, тоже до невозможности глупый.   Потом Коломбина сбежала на Луну, Сандроне умерла, и осталось столько всего невысказанного, что было бы странно не собрать ядро воедино. Потом Сандроне лежала на полу рядом со сломанным Пулонией и хотела знать, получилось ли у Коломбины исполнить свой план, и сможет ли Сандроне вернуть ей положенный долг.         Потом — Коломбина снова ткнула пальцем Сандроне в щёку, пока та наигрывала вальс на пианино в опустевшем океанариуме. Следующий аккорд прозвучал нарочито громко, возмущённо, а затем стал угасать под пальцами Сандроне, отражаясь от стёкол аквариумов и встревожив некоторых оставшихся рыб.       — Я хочу танцевать, — протянула с улыбкой Коломбина, крепко ухватившись за локоть Сандроне.       Пианино затихло окончательно.       — И что ты прикажешь мне с этим сделать? Я не могу одновременно играть на пианино и танцевать с тобой.       — Не переживай, я могу петь, пока мы танцуем. Хочешь?       Коломбина не стала дожидаться ответа и тут же потянула Сандроне на себя, с лёгкостью стаскивая её с банкетки, а после они обе оказались в середине пустого зала, где аккомпонементом им был тихий гул генераторов для аквариумов, стук каблуков и тихая репетиция мелодии, которую Коломбина уже размеренно мычала себе под нос. На ней не было повязки, и Сандроне вглядывалась в её глаза как в редкую переменную, как будто такая Коломбина, смотрящая на неё, желающая смотреть на неё, раздражала её не так уж и сильно.       Понятие классического танца Коломбине было незнакомо. Сандроне ухватила её за руку покрепче и сжала её — раз-два-три, раз-два-три, — чтобы Коломбина скорректировала если и не свою песню, то хотя бы её ритм и темп. Ален никогда не учил Сандроне танцам, поскольку был слишком стар для того, чтобы показывать движения самому, но совершенно невозможно жить в Фонтейне и ни разу не видеть, как исполняют вальс.       — Постарайся не наступить мне на ногу, — хмуро и без улыбки произнесла Сандроне. Коломбина не очень ценила личное пространство, но отлично управлялась со своим телом, и упрёк вдруг показался самой Сандроне пустым и наигранным, слишком громким рядом со стихшей песней. Коломбина всё равно коротко улыбается и прикрывает глаза.       Стук каблуков Сандроне стал её проводником, и голос Коломбины накладывался на их ритм, своеобразно и не очень чётко, с такими вольностями, которые ни один уважающий себя композитор из Фонтейна себе бы не позволил — Сандроне слышала, как ноты выходили за такт, как слабая доля становилась сильной, и решила, что воевать с Коломбиной в вопросе музыки было крайним образом бесполезно. Шаг по линии танца, шаг против линии танца, и они снова держались за руки, пока мягкий рассеянный свет из аквариумов откидывал на пол их слившиеся силуэты и позволял теням рыб аккомпонировать им своей молчаливой компанией. Коломбине хотелось импровизировать, и Сандроне позволяла ей это, отпуская ненадолго её из рук, как голубку, и с едким цоканьем всё равно принимала её обратно, придерживая её одной рукой под лопаткой, а второй сцепившись с Коломбиной ладонями. Классические танцы всегда были строгими, и в этой строгости не было места лёгкости и невесомости Коломбины. Сандроне не объясняла ей, как делать шаги, и не пыталась даже вести этот танец: Коломбина не хотела быть ведомой, она хотела быть всего-навсего Коломбиной, кружиться по залу под ворчание Сандроне и звуки пропеллеров на хвостах у механических скатов; она угадывала следующие движения, не всегда нужные, но всегда удивительно в духе существа, свалившегося с луны.       Сандроне сделала шаг назад и подняла руку, и Коломбина с глухим, еле звенящим смехом провернулась перед ней. …Три. Раз-два-три. Раз. Не вышло.       Вальс был всего лишь математикой. В мире не могло быть ничего проще: если что-то можно сосчитать, значит, оно подчиняется логичным и неизменным законам. Вселенная говорит числами. Роботы говорят числами. Танцы написаны числами — но Коломбина едва ли когда-нибудь задумывалась о точных науках.       Нога Коломбины мягко опустилась на пол пальцами и следом мягко перекатилась на всю стопу. Её шаги были невесомы и совсем не слышны, а стук каблуков Сандроне становился сбивчивым, медленным, неправильно-правильным, как будто с самого начала Коломбина имела в виду эти неловкие движения вместо нормального танца. Рука Коломбины снова нашла руку Сандроне, и в этот раз Сандроне закрутилась на опорной ноге.       — Ты не говорила мне, что умеешь танцевать. — С тихим восторгом полушёпотом произнесла Коломбина. Её голос обладал удивительной способностью заполнять собой всё пространство, и в океанариуме не оставалось ни одного угла, где её вкрадчивый голосок не находил себе места.       — А что в этом сложного? Там простой алгоритм и форма, которую ты, между прочим, даже не пыталась соблюдать. — Сандроне самодовольно хмыкнула, и они остановились. Коломбина разорвала прикосновение, приложила руку открытой ладонью к груди и коротко, почти играючи поклонилась.       Вернувшаяся к жизни Сандроне ничуть не изменилась. Гордая, умная до жути, спорящая с самой собой там, где должно биться сердце — там, где она не ругалась на Коломбину, где танцы не были строгим правилам и где песня, не умещающаяся в три четверти, иногда звучит у Сандроне в мыслях бессонными ночами.       Ключик в спине Сандроне начал набирать обороты, и Коломбина закрыла глаза.       Раз-два-три-четыре.