В опочивальне

Бедра Ивана прижимаются к Федору, его расслабляющийся член все еще влажный от пота и совместного оргазма. Юноша замирает, пока губы Ивана скользят по изгибу его уха, дыхание царя горячее и неровное на его коже. Рука Ивана скользит от щеки к шее, пальцы нежно обвиваются вокруг неё, когда он притягивает Федора ближе, прижимаясь к нему лбом. Его прикосновение - это смесь обладания и чего-то опасно близкого к нежности, контраст, от которого сердце Федора начинает биться быстрее. - Ты так меня радуешь, - шепчет Иван, поглаживая спину и плечи молодого опричника. - Думаю, иногда я бываю слишком суров с тобой. Его глаза ищут взгляд Федора, и на мгновение маска жестокости спадает, обнажая что-то первобытное и почти уязвимое. - Скажи мне, Федор, думаешь, ты можешь быть счастлив здесь? - Я уже счастлив, государь. Нет большего счастья, чем служить тебе. Слова слетают с губ Федора, словно молитва, тщательно подобранные, многократно отрепетированные в тишине, в ожидании того, что его вызовет государь. Пальцы Ивана слегка сжимают его шею - не больно, но с явным намерением. Другая рука по-прежнему ласкает его тело, кончики пальцев медленно и целенаправленно касаются ключицы. Его глаза впиваются в Федора, словно выискивая ложь, скрытую за словами. Свет огня отражает золотые нити на одежде, брошенной на пол, угли отбрасывают красноватый оттенок на кожу. Атмосфера искрится чем-то большим, чем просто похоть - это обладание, да, но также и своеобразное родство. Два мужчины, связанные властью и уязвимостью. - Счастье, - повторяет Иван, проверяя слово на вкус, словно оно чуждо ему. Его большой палец скользит по пульсу Федора, чувствуя бешеный ритм под кожей. - Ты говоришь это так легко... Федор не вздрагивает. - Я говорю только правду, царе. Рука Ивана на его шее смещается, пальцы скользят вниз, надавливая под ключицей, где бьется сердце. Федор наблюдает за движением, завороженный. - Ты всегда говоришь то, что я хочу услышать. Всегда осторожен. Всегда послушен... Его голос хрипит на последнем слове, и Федор чувствует, как что-то сжимается у него в груди — не просто желание, а нечто более сложное, что-то, что причиняет боль. Иван наклоняется ближе, путаясь губами в длинных волосах Федора, дыхание царя обволакивает теплом его ухо. - Скажи мне что-нибудь неосторожное, Федор. Что-нибудь правдивое. Его хватка на ключице усиливается ровно настолько, чтобы почувствовать кости под кожей. - Не то, что я хочу услышать. Не то, что, ты думаешь, мне понравится. Правду. Его глаза темные и напряженные в свете огня. - Я хочу знать, о чем ты думаешь, когда я не смотрю на тебя. Эти слова кажутся испытанием - опасным испытанием. В опочивальне повисает тишина, густая от невысказанных мыслей. Снаружи ветер завывает вокруг стен, его звук отражает нарастающую бурю в глазах Ивана. Сердце Федора бешено колотится, резонируя о пальцы царя, выдавая внутренний конфликт, бушующий в его груди. Иван тоже поддается волнению - его дыхание замедляется, когда он ощущает, как пульс трепещет под кончиками пальцев. Свет огня мерцает на его лице, отбрасывая тени, танцующие, словно демоны, в его глазах. Федор тяжело сглатывает, во рту внезапно пересыхает. Царь ждет, его терпение измеряется ударами сердца, взгляд неподвижен. - Ты меня пугаешь, - признается Федор, слова вырываются у него прежде, чем он успевает их остановить. Пальцы Ивана все еще касаются его кожи, но он не отстраняется. Его дыхание почти незаметно прерывается. - Но это не… все, что я чувствую. Это признание повисает между ними, как вызов. Иван сначала не двигается. Повисает напряженная тишина, пронизанная чем-то невыразимым. Пальцы царя почти незаметно сжимаются на ключице Федора, затем расслабляются, медленно и обдуманно проводя пальцем вдоль линии шеи. - Это тебя тоже пугает? - замечает Иван тихим, но суровым голосом. Его большой палец касается подбородка, приподнимая лицо юноши к своему. Его взгляд темнеет от чего-то опасного - от любопытства, да, но также и от чего-то почти похожего на… интерес. Настоящий, искренний интерес к тому, что Федор скажет дальше. - Скажи мне почему? - приказывает он, его рваное дыхание касается лица молодого опричника. Федор на мгновение закрывает глаза, собирая мысли. Он делает глубокий вдох, чувствуя, как пальцы Ивана слегка сжимаются на его шее, ожидая ответа. Глаза государя впиваются в него, горя́ с той неумолимой интенсивностью, от которой всегда бьётся сердце. - Я боюсь, - начинает Федор тихим, размеренным голосом, - потому что в твоих руках моя жизнь, государь. Потому что я знаю, что мое существование, мое счастье - все зависит от твоих прихотей. Его пульс учащается под прикосновением Ивана, когда он продолжает: - Но меня также тянет к тебе, царе, потому что ты - буря, огонь. Ты - хаос, и я… я жажду тепла этого хаоса, даже если он обжигает меня... Зрачки Ивана расширяются от его слов, пальцы слегка сильнее надавливают на шею, словно проверяя правдивость этого признания. Другая его рука скользит вверх по телу к грудине, медленно прижимая Федора к подушкам. Юноша слегка выгибается под прикосновением, вес царя сверху одновременно волнует и пугает его. - Да...Тепло... - повторяет он, слова звучат с трудом, словно в бреду. Рука на его шее скользит вверх, обхватывая челюсть, наклоняя лицо к царю. Большой палец царя обводит изгиб его скулы, оставляя за собой покалывающий след. - Ты хочешь моего огня, Федор? Вопрос опасен, его дыхание обжигает губы. - Но что произойдёт, когда он охватит тебя? Голос Ивана - мрачный шёпот, его хватка на челюсти Федора - собственническая. - Когда буря станет слишком сильной? Когда огонь будет гореть слишком жарко? Федор встречает его взгляд, не отводя глаз, хотя тело его дрожит. - Тогда я стану пеплом, - говорит он, его голос ровный, несмотря на учащённое сердцебиение. - Но до этого момента я буду твоим... Выражение лица Ивана меняется - что-то нечитаемое мелькает на его лице, прежде чем он захватывает губы Федора в обжигающем поцелуе.