Давайте побудем еще хоть немного вместе

Ло Бинхэ молча лежал на своем ложе, обнимая одной рукой своего учителя, а другой гладил его по щеке. - Пусть мне никто и не верит... Но я ведь знаю, Шидзунь, вы живы. Вы просто спите... Просто спите. - говорил он оболочке, чья душа давно покинула это тело. - Вы так прекрасны, учитель... Как положено прилежному ученику, я обязан следить за вами. Ло Бинхэ подошел к двери и открыл ее, за нею стоял тазик с уже остывшей холодной водой. Ее принесли слуги и оставили, зная, что когда их господин находится в этой комнате, контактировать с ним нельзя, а исполнять приказы они обязаны, так что давно уже всё оставляют за дверным косяком. Подняв тазик и слегка расплескав воду, он взглянул на учителя, в голове пронеслись воспоминания о том, как в детстве, до падения в бездну, учитель легонько стукнул его веером по голове за то, что тот пролил на себя воду из тазика, а после этого отправил его переодеваться, спросив, не обжёгся ли он. Его глаза смотрели так мягко. Так нежно. Они не были такими, когда учитель бросил его в бездну. Потереся кудрявой шевелюрой, сбрасывая наваждения, Бинхэ подогрел воду и начал стаскивать с Шэнь Цинцю одежду. Слой за слоем. Хотелось просто резко сдернуть ее всю, чтобы пробежаться глазами по каждому сантиметру этого прекрасного тела. Бинхэ облизал свои пересохшие вишневые губы. Он не мог проявить так много неуважения к учителю. Он должен был благодарить всех и вся, что настолько прекрасное существо дает такому отвратительному демону, как он, касаться себя. - Я знаю, как я отвратителен вам, но прошу простить меня, ведь вы должны оставаться столь же прекрасным всегда. - в глазах мелькала одержимость и безумие. Бинхэ готов был впиться своими губами в губы учителя. Наконец-то сняв всю одежду с него, кроме исподнего, он начал обтирать его смоченной тряпкой. Нежно и аккуратно, как будто его руки касались не чего-то давно уже мертвого, а фарфоровой статуэтки, что может рассыпаться от любого неаккуратного движения. Руки, что были в мозолях от сражений, держали тряпку, касаясь чужих бледных рук, протирая каждый палец отдельно и неспеша. Тряпка огибала мускулы, шрамы и родинки. Смотря на шрамы, хотелось просто выдернуть их с учителя и перенести на себя. Он и так слишком грязный и отвратительный, пара шрамов его не смогут испортить еще хуже. Наконец-то полностью «омыв» своего учителя, он взял ступню и потихоньку начал целовать пальцы на его ноге, согнув ее в колене. Шэнь Цинцю бы никогда не дал так сделать, но Бинхэ всегда хотел этого. Ведь его учитель — это что-то божественное. Божественное настолько, что все должны были сесть перед ним на колени и целовать его ноги. - Ну что, учитель... Проснитесь вы сейчас, вы бы наверняка прогнали меня. Но сейчас, пока вы спите, я могу делать что захочу... Ведь вы так беззащитны... Я мог бы сделать что угодно... Но я не могу! Ведь каждый раз перед глазами всплывает ваше лицо! Глаза, которыми вы на меня смотрите, они... Они не нежные, они ненавидящие! Признайтесь, учитель, вы всегда меня ненавидели... Вы лишь хотели поиздеваться еще больше надо мною. Просто хотели смотреть на мое обожание. Как же вы жестоки, учитель. Даже я не способен был бы на такое. Вы так жестоки, так жестоки... Но сейчас, дорогой учитель, вы в моих руках. Ха-ха-ха, вы в моих руках, но я все еще не могу вас коснуться, так как хочу до конца... Как же жалко! Из грудины вырвался безудержный смех, было больно, очень больно. Из глаз катились слезы, из горла вырывался смех. Со стороны он выглядел безумцем, хотя, наверное, так оно и было, он слишком много пережил, слишком много видел и чувствовал, чтобы не свихнуться от этой жизни. Видно, он был проклят при рождении. Бинхэ навис над Цинцю, на лицо которого спадали слезы его ученика. Увидев слезинки, которые скатываются по лицу учителя, Бинхэ почему-то решил, что они принадлежат именно существу напротив, и резко начал стирать их. - Простите, учитель! Простите... Я не хотел, чтобы вы плакали... Не надо, я недостоин ваших слез... И уже взрослый парень уткнулся в оголенную грудь своего учителя, спрятавшись там, как ребенок, желающий лишь тепла, уснул