Вы наконец-то свободны

Ты знаешь что такое боль?

Когда на рану сыплют соль,

Когда не радует рассвет,

И в жизни просто смысла нет...

В. Швайгерус

Берлин, ноябрь 1942 года.

В кабинете генерала-лейтенанта Дженни царил идеальный порядок — ни пылинки на полированном дубе, ни морщинки на белоснежной карте, разложенной на столе. Дженни, женщина с узким лицом и строгими глазами, напоминавшая саму Смерть в погонах, отложила серебряную ручку. Перед ней стояли двое. Руи — лейтенант, черноволосый, с безупречной выправкой и мёртвым, холодным взглядом, от которого даже старые фронтовики чувствовали себя неуютно. Он держал руки за спиной, его форма сидела на нём, как вторая кожа — ни складки, ни намека на эмоции. Умути — другой лейтенант, стильная заноза в заднице Рейха. Ярко-рыжие волосы, подвязанные в небрежный хвост, серебряная серьга в ухе, ироничная усмешка. Официально он числился "проблемным элементом" — слишком дерзкий, слишком живой для этой войны. Руи и Умути ненавидели друг друга. Это было почти осязаемо, как запах озона перед грозой. — Господа, — Дженни щёлкнула зажигалкой, прикуривая тонкую сигарету. Дым поплыл к высокому потолку. — Ваши личные склоки меня не волнуют. Вас отзывают с фронта и отправляют в Варшаву. — Варшаву? — Умути растянул губы в улыбке, обнажая ровные зубы. — Генераль, я думал, там теперь сплошной юденрай. Неужели у Варшавы остались секреты? — Секретов хватает, — Дженни перевела взгляд на Руи, который стоял с каменным лицом. — Согласно данным абвера, подполье готовит удар по штабу. Ваша задача — внедриться в сеть, используя старые документы, и найти связного. — Боже мой, — Умути закатил глаза и повернулся к Руи. — Слышишь, Руи? Мы с тобой — идеальная пара. Один — ходячая фурия из сплошного "хайль Гитлер", вторая — эстет, который носит в кармане запрещённые стихи. Как думаешь, мы сможем продержаться сутки, не придушив друг друга? Руи, не меняя выражения лица, ответил низким голосом: — Если ты ещё раз скажешь что-то про мою мать на польском, я перережу тебе горло ржавым штыком, Умути. Прямо сейчас. — Ой, перестань, — усмехнулся Умути, поправляя воротник. — Ты скучный, как сводка погоды. Варшава тебя растрясёт, железный солдатик. Дженни оперлась локтями о стол. — Хватит. Завтра в 06:00 вы выезжаете поездом до Варшавы. В вашем распоряжении — команда полковниц Вонён и Юджин. Они будут ждать на месте. Тактическую поддержку обеспечивают штабс-фельдфебели Хару и Хён. Вопросы? — Никаких, — коротко бросил Руи. — Один, — лениво протянул Умути. — Если я выпью всё шампанское в купе, мне выпишут выговор или расстрел? Дженни подняла бровь. — Я скажу Хару, чтобы закрыл бар в твоём вагоне. Всё. Свободны. Когда они вышли в коридор, Руи прошёл мимо Умути, даже не посмотрев в его сторону. Рыжий лейтенант тихо свистнул, глядя в затылок врагу. — А ты знаешь, Руи, — прошептал он себе под нос, — я слышал, что в Варшаве с неба падают не только бомбы. Там падают и маски. Посмотрим, сколько их останется на твоём каменном лице, когда мы окажемся по уши в дерьме. Руи остановился на секунду, не оборачиваясь. Его голос донёсся до Умути с отчётливым металлическим холодком: — Твои игры закончатся тогда, когда я решу, что ты угроза для операции. Я пристрелю тебя первым. И ни одна сволочь в этом Рейхе меня не осудит. Насмешка Умути звоном разбилась о тишину тёмного коридора. В 06:00 следующего дня поезд отошёл от перрона Берлина. В купе вагона первого класса сидели двое офицеров: один — с горящими рыжими волосами, другой — с волосами цвета воронова крыла. Между ними стоял графин с коньяком. За окном мелькали серые поля, уходящие на восток, в неизбежность. Ни один из них не произнёс ни слова. Каждый знал: перед ними не просто враг, а человек, который либо спасёт, либо убьёт их в лабиринтах польского подполья.