Приподнимая сетку

Кагеяма был в ярости. Нет, это не то сдержанное раздражение, когда он просто хмурится и замолкает. Кагеяма Тобио был в самом настоящем, испепеляющем бешенстве. Четыре года. Четыре чёртовых года черноволосый связующий встречается с этим неугомонным сгустком энергии по имени Хината Шоё. На выпускном, в том самом марте пятнадцатого, он наконец дорос до признания и ему ответили взаимностью. Но вместо счастливой совместной жизни его возлюбленный ошарашил новостью, что улетает на другой конец земли. И Кагеяма смирился. Он ни за что не позволил бы себе сковывать полёт любимого человека. Напротив, он обязан проложить этому солнцу путь, даже если жертвой падёт их тактильный контакт. Всю неделю перед отъездом в Бразилию Кагеяма не выпускал Хинату из их номера в мотеле, вытворяя с ним такие грязные вещи, чтобы рыжеволосый никогда не забывал, чей он мужчина. Прощание в аэропорту далось невыносимо тяжело. Они стояли у выхода на посадку так долго, что последние пассажиры нервно оглядывались, пробегая мимо. Хината прижимался лицом к груди Кагеямы, вдыхая родной запах с отчаянностью утопающего. Тобио зарылся носом в пушистые оранжевые вихры и вдруг почувствовал, как шелковистые пряди щекочут губы, а по щекам что-то катится — он даже не сразу понял, что это его собственные слёзы. Слова были лишними, но Хината всё равно шептал куда-то в район ключицы: «Я вернусь, обещаю», — а Кагеяма только сжимал его до хруста, до умоляющего писка, не в силах разжать пальцы. Когда объявили финальную посадку, Хината отстранился, и Тобио замер: мокрые дорожки на щеках, искусанные до красноты губы, и эти сияющие карие глаза, полные страха и восторга одновременно, что у Кагеямы перехватило дыхание. Он молча притянул Шоё в последний, сокрушительный поцелуй — глубокий, солёный от слёз, больше похожий на клеймо. А потом резко развернул его за плечи и легонько толкнул к стойке регистрации, потому что знал: если Хината обернётся, он просто утащит его домой силой. Хината не обернулся, только плечи дрожали, пока он бежал к терминалу, зажав билет в кулаке. Кагеяма стоял столбом, пока самолёт не скрылся из виду. Два года превратились в бесконечную пытку расстоянием. Их переписка стала той самой рваной нитью, которая удерживала Тобио на грани рассудка. Из-за разницы во времени сообщения приходили то глубокой ночью, то перед самым рассветом. Сначала — бесконечные голосовые на фоне шума океана: Хината учился играть в пляжный волейбол, падал, отжимался, смеялся в объектив камеры, показывая обгоревший нос. Кагеяма отвечал сухо: «Идиот, не забудь солнцезащитный крем», — но сам сохранял каждое фото в отдельную папку. Позже, когда пошли трудные времена, тон сообщений изменился. Шоё присылал короткие видео, где он вымотан до предела, но упрямо бубнит: «Я догоню тебя, Яма-король». И Кагеяма смотрел их в пустой квартире, сжимая телефон так, что корпус трещал, и писал в ответ всего одно слово: «Жду». А потом наступил день возвращения. Кагеяма стоял в зале прилёта международного аэропорта Нарита, нервно перекатываясь с пятки на носок. Он тысячу раз представлял эту встречу, но когда из дверей вышел Хината — повзрослевший, с окрепшими плечами, выгоревшими до платины прядями и всё той же солнечной улыбкой, — у Тобио перехватило горло. Они замерли на секунду, разделённые толпой, а потом Хината сорвался с места и буквально прыгнул на него, обхватывая ногами за талию. Кагеяма поймал, вжимая в себя до хруста, зарываясь лицом в изгиб шеи, пахнущей самолётом и чем-то тропическим. — Придурок, — выдохнул он хрипло, и в этом слове было столько облегчения, что Хината рассмеялся. — Я скучал, Яма-король, — прошептал Шоё, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в синие глаза. — Так скучал, что даже не представляешь. Кагеяма, всё ещё не выпуская его из рук, вдруг спросил требовательно: — Какую команду выбрал? Хината лукаво улыбнулся, и в карих глазах заплясали знакомые озорные искры. — Узнаешь, — пропел он кокетливо и, притянув Тобио за ворот куртки, нежно, едва касаясь, поцеловал его в кончик носа. — Скоро узнаешь, обещаю. Кагеяма нахмурился, но уголок губ предательски дрогнул. Этот жест — глупый, детский, такой хинатовский — растопил остатки ледяного напряжения. Как только Кагеяма вступил в профессиональную команду «Швайден Адлерс», его первым осознанным решением на новом статусе стало предложение Хинате. Он написал длинное, непривычное для себя сообщение, тщательно подбирая слова: «Когда вернёшься, вступай в Адлерс. Я хочу играть с тобой в одной связке. Я сделаю тебя лучшим нападающим Японии». Ответ пришёл через пять часов. Хината мягко, но твёрдо отказал: «Тобио, ты же знаешь, я обещал победить тебя. Очень-очень давно. Пока ты стоишь рядом, я не могу этого сделать. В одной команде это невозможно». Кагеяма ожидал чего-то подобного. Он изучил Хинату лучше, чем самого себя, и понимал: Шоё никогда не отступится от клятвы, данной ещё в старшей школе. Сцепив зубы, он смирился и прокручивал в голове все возможные составы, но даже представить не мог того, что случилось дальше. Хината вернулся в Японию и вступил в «Черные Шакалы». В команду, где связующим был Мия Ацуму — тот самый скользкий тип с мерзкой ухмылкой, который ещё в старшей школе позволял себе слишком вольные взгляды в сторону Шоё. Кагеяма до сих пор отчетливо помнит их первый год, когда этот хитрый лес в конце матча пообещал, что когда-нибудь обязательно будет пасовать Хинате. Ревность ударила под дых с такой силой, что Кагеяма разбил бутылку с водой о стену, увидев первую же совместную фотографию с тренировки, которую Хината выложил в сеть. Ацуму стоял слишком близко. Положил руку на плечо его парня, а в своих чертовых интервью говорил «Мой Шоё-кун». Дни до матча тянулись, как вязкая патока, пропитанная напряжением. Кагеяма тренировался с удвоенной яростью, выкладываясь так, что даже товарищи по команде косились с опаской. Хината слал ему короткие сообщения: «Не злись», «Увидимся на площадке, король», — но Тобио только мрачнел, потому что каждое такое сообщение напоминало, что Шоё теперь в одной раздевалке с Ацуму, который наверняка продолжает свои грязные шуточки. И вот день матча настал. Арена гудела, разрезаемая светом софитов, трибуны ревели, предвкушая главное противостояние сезона. С первых же минут стало ясно — это битва не просто команд, а идеологий. Первый сет «Шакалы» взяли уверенно, благодаря долгой адаптации противников к новому Хинате Шоё, больше известному как ниндзя Шоё, но позже Адлеровцы быстро отыгрались во втором сете, благодаря слаженному блоку Хошиуми и Ушиваки, а также атакам Ромеро. Третий сет превратился в битву за выживание, каждое очко было на кону. Именно здесь Хината показал свой новый потенциал приманки, бразильский стиль, рыжие волосы и загорелый вид – привлекали внимание соперников, тем самым они все время следили за Шоё, который освобождал пространство для атак Бокуто и Сакусы. Счёт 2:1 в пользу Шакалов, четвертый сет уже не выглядит как обычная игра, это уже дуэль уровня средневековых рыцарей. Кагеяма выкладывался полностью, связка с Ушивакой работала как швейцарские часы, но каждый раз, когда мяч, казалось бы, гарантированно падал на сторону «Шакалов», Шоё возникал из ниоткуда и спасал. На трибунах уже не сидел никто — все стояли, не в силах оторвать взгляд от этой бойни. Финальное очко Хината заработал сам: принял подачу, мгновенно вышел на взлёт и снова исчез в слепой зоне, заставив блок «Адлеров» замереть в нерешительности. Ацуму выстрелил пас настолько быстрый, что большинство зрителей даже не уследили за мячом. Но Шоё был там. Его ладонь встретилась с мячом на самой вершине немыслимого прыжка, и удар, разрезав воздух, вонзился точно в линию. Свисток. Тишина. А потом — взрыв. Стадион взревел. Аплодисменты обрушились лавиной, смешиваясь с восторженными криками и топотом ног. «Чёрные Шакалы» победили. Кагеяма стоял на площадке в оглушительном шуме и не двигался. Звук — этот невероятный, оглушающий звук — доносился будто сквозь толщу воды. Он смотрел сквозь сетку на Хинату, которого уже тискала вся команда. А Кагеяма стоял. Просто стоял. Поражение жгло. Но внутри, под этим жжением, разливалось что-то совершенно другое. Тёплое. Огромное. Гордость. Он медленно вышел из ступора. Не думая, не замечая камер, которые жадно ловили каждый его шаг, Кагеяма двинулся вперёд. Подошёл к сетке. Приподнял её — нагнулся, нырнул плечом под туго натянутый трос, пропуская его над спиной, и выпрямился уже на стороне «Шакалов». Игроки замерли. Ацуму, всё ещё державший Хинату за плечи, осёкся на полуслове. Бокуто открыл рот, но почему-то промолчал. Трибуны затихали, волнами передавая друг другу немой вопрос: «Что он делает?» Кагеяма шёл прямо к Хинате, не замечая никого вокруг. Шоё смотрел на него во все глаза — мокрый, растрёпанный, грудь вздымается от тяжёлого дыхания, а в карих глазах пляшут черти и слёзы одновременно. Тобио остановился в шаге. Поднял руку и бережно, почти невесомо убрал прилипшую ко лбу Хинаты мокрую прядь. — Ты наконец победил меня, — сказал он негромко, но в наступившей тишине его услышали, кажется, даже на последних рядах. Голос прозвучал хрипло, но мягко — так мягко, как Кагеяма не говорил ни с кем и никогда. Хината всхлипнул и улыбнулся — той самой улыбкой, ради которой Тобио когда-то согласился ждать два года. — Победил, — выдохнул он. — Я же обещал. Кагеяма больше не медлил. Он подался вперёд, обхватил ладонями мокрое, горячее лицо Шоё и поцеловал его. Не грубо, не требовательно — а глубоко, нежно, с той самой благоговейной жадностью, которую копил годами. Хината всхлипнул в поцелуй, вцепился пальцами в его майку, приподнимаясь на носки, и ответил — открыто, без стеснения, прямо перед всем стадионом. А когда они разомкнули губы, Кагеяма прижался лбом ко лбу Хинаты, шумно выдохнул и вдруг, повернув голову, обвёл ледяным взглядом замерших «Шакалов». Особенно задержался на побледневшем лице Ацуму. — Запомните все, — произнёс он громко, чеканя каждое слово. — Хината Шоё — мой мужчина. Аплодисменты грянули с новой силой, смешиваясь с изумлёнными возгласами и свистом. Хината, всё ещё в кольце его рук, расплылся в счастливой, пьяной от успеха улыбке. Он ткнулся носом в щёку своего короля и тихо, только для него, прошептал: — Я люблю тебя, Яма-король. — Идиот, — выдохнул Кагеяма и, не удержавшись, ещё раз коротко поцеловал его в висок. — Я тоже тебя люблю.