Цена короны

Я вошёл в его покои без стука. Дейрон стоял у раскрытого окна и ветер играл его каштановыми волосами. — Дядя, — Дейрон обернулся, и я увидел этот вечный вопрос в его глазах. Я сделал всё правильно? Ты доволен мной? Я не ответил сразу. Подошёл к столу, провёл пальцем по пыльной поверхности, поднял бровь. Мелочь, но он уже сжался — он всегда сжимался, когда я молчал. Прекрасный инструмент. Чем неувереннее он себя чувствовал, тем податливее становился. — Ты знаешь, зачем я пришёл, — сказал я наконец, садясь в его же кресло. Моё. Всё здесь было моим, даже он сам. — Ты говорил о Железном Троне... — Дейрон отвернулся к окну, пряча лицо. — Но я не понимаю, почему ты так настаиваешь. Я не рождён для этого. Я не... — Не рождён? — я перебил его с лёгкой усмешкой. — Ты — Таргариен. Твой отец был королём. Твой брат носил корону. В твоих жилах течёт кровь Завоевателя. — И что с того? — он резко повернулся, и на мгновение я увидел в нём что-то живое. Но только на мгновение. — Отец меня бросил. Мать тоже. Я вырос в тени, дядя. Я не герой. Я не воин. Я... — Ты — ребёнок, — закончил я за него, и он вздрогнул, будто я ударил его. — Ребёнок, который прячется за словами о недостоинстве, потому что боится даже попытаться. Дейрон положил ладонь на рукоять меча, который никогда не обнажал в бою, неосознанно защищая себя. — Я не боюсь, — сказал он, но голос дрогнул. — Я просто... не вижу смысла. Трон — это цепи. Он разрушает людей, а я не хочу стать тем, кто смотрит на всех сверху и видит только врагов. — Ты уже видишь врагов, — я поднялся и подошёл к нему вплотную. — Ты видишь их в каждом, кто смотрит на тебя иначе. Ты просто называешь это «нежеланием власти». Ложь, Дейрон. Ты боишься, что не справишься. Он молчал, его пальцы побелели на рукояти меча. Я положил ладонь ему на затылок — отеческий жест, который он всегда искал. — Послушай меня, — сказал я тихо. — Ты думаешь, что я хочу посадить тебя на Трон ради себя? Ради власти? Нет. Я хочу этого ради тебя. Потому что вижу в тебе то, чего не видят другие. Ты умеешь слушать. Ты умеешь прощать. Ты — единственный, кто может остановить эту бойню, что скоро начнётся. Но для этого ты должен стать мужчиной, ты должен научиться брать. Железный Трон не сломает тебя, если ты сядешь на него с твёрдой рукой. Но если ты будешь ждать, пока тебя позовут, — он раздавит тебя, даже не коснувшись. Я видел его глаза. В них боролись страх и желание. Желание поверить мне. Желание стать тем, кем я его видел. И страх провалиться. — Я... я попробую, дядя, — выдавил он. — Если ты считаешь, что я смогу... — Я знаю, что ты сможешь, — улыбнулся я, сжимая его плечо. — Но сначала тебе нужно кое-что понять. Власть — это не право, это умение которое надо тренировать. Он кивнул, уже готовый сделать то, что я скажу. Идеальный птенец. Когда он вышел — отправился к своему дракону, чтобы «поразмыслить над моими словами», — я остался один в его комнате. — Он не готов, — сказал я тихо, будто кто-то мог мне ответить. — Слишком мягок, слишком ищет одобрения. Он станет королём, но сначала я должен выжечь из него эту проклятую нежность, и я знаю, как это сделать. — Мужчиной его сделает женщина, которой он не сможет отказать. Которую он не посмеет оттолкнуть. Я покажу ему, что значит брать. А потом — он возьмёт и корону. Я повернулся к выходу, и на губах моих застыла холодная улыбка. Он думает, что я забочусь о нём, что я его наставник, его опора. Пусть. А когда он проснётся в своей постели, с этой девушкой на груди, — он проснётся другим. И первый шаг к Железному Трону будет сделан. Я ждал в коридоре, прислонившись спиной к холодному камню. Она появилась ровно в полночь — как я и приказал. Платье цвета лунного света, волосы распущены, глаза опущены, идеальная приманка. — Идём, — сказал я, беря её за локоть. — Он ждёт. Она не спросила кто её ждёт, она вообще не задавала вопросов. Хорошая девочка. Мы поднялись по лестнице. Мои шаги — тяжёлые, уверенные. Её — почти бесшумные, как у кошки. У двери в покои Дейрона я остановился и повернулся к ней. Её глаза в свете факелов блестели — не от страха, от предвкушения. — Ты знаешь, что делать, — сказал я тихо. — Ты войдёшь, подойдёшь к нему. Он будет сопротивляться — он всегда сопротивляется тому, что делает его счастливым. Но ты не отступишь. Ты — его награда за послушание. Поняла? Она кивнула. — А если он... — она запнулась, — если он позовёт стражу? Я усмехнулся. — Он не позовёт. Слишком боится позора, боится, что я узнаю. Но я и так узнаю, — я толкнул дверь. — Потому что я буду здесь. Я вошёл первым. Дейрон стоял у окна — как всегда, как я и предполагал. В одной рубашке, волосы растрёпаны, плечи напряжены. Он обернулся на звук, и его лицо исказилось от удивления. — Дядя? Что ты... — Тихо, — я поднял руку, жестом приказывая ему замолчать. — Я привёл тебе подарок. Она вошла следом за мной, бесшумно, как тень. Дейрон перевёл взгляд на неё, и я увидел, как его глаза расширились. Он узнал её — конечно, узнал. Она была одной из тех, кто прислуживал в большом зале, на кого он смотрел с лёгким смущением, но никогда не подходил. — Что это значит? — голос Дейрона дрогнул. — Дядя, я не понимаю... — Всё ты понимаешь, — я прошёл к его креслу и сел в него, закинув ногу на ногу. — Ты слишком долго прячешься за словами о недостоинстве. Слишком долго играешь в мальчика, когда пора стать мужчиной. Я решил тебе помочь. Я кивнул девушке. Она шагнула вперёд, и в этом шаге было что-то текучее, змеиное. Дейрон попятился, ударившись спиной о подоконник. — Нет, — сказал он, и голос его сорвался. — Дядя, прошу тебя. Не надо, не сейчас. Я не... — Ты не хочешь? — я наклонился вперёд, и голос мой стал мягким, почти ласковым. — Или ты боишься? Он молчал. Его руки дрожали и он переводил взгляд с меня на неё, и я видел в его глазах отчаянье. Она подошла ближе, положила руку ему на грудь — и он вздрогнул, но не оттолкнул. — Я буду сидеть здесь, — сказал я, откидываясь на спинку кресла. — И я не уйду, пока ты не сделаешь то, что должен. Ты понял меня, Дейрон? Он посмотрел на меня, и я увидел в его глазах то, что искал — сломанность. Привычку подчиняться, желание угодить, даже когда всё внутри кричит «нет». — Пожалуйста, — прошептал он, и голос его был голосом ребёнка. — Дядя, не делай этого, не заставляй меня. — Я не заставляю, — я улыбнулся. — Я помогаю тебе сделать выбор. Ты же хочешь быть королём, Дейрон? Король не боится брать то, что ему принадлежит, он не отворачивается от даров судьбы. Сейчас — твой дар она. Он смотрел на меня, и я видел, как медленно умирает надежда в его глазах. Надежда, что я передумаю, что я проявлю милость. Девушка скинула платье — и ткань упала к её ногам лунной лужей. Дейрон даже не взглянул. Он стоял, уставившись в одну точку на стене, и его дыхание было прерывистым, но не от желания, а от ужаса. Она подошла ближе, обняла его, прижалась всем телом, руки скользили по его спине, шее, груди, но он не отвечал. Даже не пошевелился. — Принц Дейрон, — прошептала она, касаясь губами его уха, — позвольте мне согреть вас. Он молчал. Глаза его были пустыми, как у куклы. Она потянула его к ложу, и он пошёл за ней — как слепой, как заводной. Принц лёг на спину, глядя в потолок. Она нависла над ним, целуя его шею, грудь, проводя пальцами по его животу — но он оставался неподвижным. Если бы он не был Таргариеном, если бы в его жилах текла другая кровь. Я бы не стал этого делать. Я бы, может быть, выдал его за какого-нибудь лорда — за Ланнистера, за Тиррела, за любого, кто оценил бы его покорность. Он бы стоял у алтаря с опущенными глазами, и его муж взял бы его за руку, мальчик бы подчинялся — так же тихо, так же послушно, как подчинялся мне всю свою жизнь. Ему не нужно было бы решать или выбирать. За него бы всё решили. О, мой прекрасный племянник. Я смотрел на него и видел — он был создан для колен. Его мягкость, его нежность, его вечное желание угодить — это не черты короля. Это черты того, кто должен стоять на коленях, чьё место у ног, а не на троне. Это было бесполезно. Она делала всё, что я ей велел. Ласкала, шептала, целовала — но Дейрон лежал как каменное изваяние, тело не откликалось, а взгляд был пустым. Он даже дышал через раз, будто пытался стать невидимым, раствориться в воздухе и исчезнуть. Я смотрел на это и чувствовал, как внутри закипает разочарование. Вот тебе и король. Таргариен. Кровь Завоевателя, а не может даже женщину захотеть, когда она сама приходит к нему в постель. — Всё, — сказал я, и голос мой прозвучал резче, чем я хотел. — Уходи. Девица подняла на меня глаза, в них горело разочарование — не скрытое, почти обидное. Она была готова, хотела его, может быть, потому что он был принцем, а может, потому что он действительно был красив этим своим юношеским, почти детским лицом, этими каштановыми волосами и глазами как у лани. — Вон, — сказал я, и в голосе моём прозвучал лёд. Она подчинилась, схватила платье, прижала к груди и выскользнула за дверь, даже не оглянувшись. Только стук закрывшейся двери повис в тишине. Дейрон не двинулся, лежал на спине, глядя в потолок, и его тело дрожало. Простыня, которую она скинула, всё ещё была рядом, и он медленно, будто через боль, потянул её на себя, замотался в неё, как ребёнок, прячущийся от мира. Я сел на край кровати рядом с ним. Мальчик поднялся и сел, поджав колени к груди, пальцы судорожно комкали край простыни и смотрел куда-то в сторону, но я видел, как его глаза наливаются влагой. Он сдерживался изо всех сил. Я знал этот взгляд — он всегда так смотрел, когда хотел плакать, но запрещал себе. Но сейчас я не хотел видеть в нём короля. Я не хотел видеть в нём даже Таргариена. Я видел просто мальчика, своего мальчика. Того, который впервые назвал меня «дядей» и протянул мне игрушечного дракона, потому что «он будет защищать тебя, как ты защищаешь меня». — Иди сюда, — сказал я, и голос мой дрогнул. Я притянул его к себе, он не сопротивлялся — он никогда не сопротивлялся, когда я звал его. Голова упала мне на грудь, и я почувствовал, как его плечи начали вздрагивать. Он всхлипнул. Один раз, тихий, сдавленный звук, а потом — прорвало. Он заплакал, как ребёнок, уткнувшись лицом в мою рубашку, и слёзы пропитывали ткань, а я прижимал его к себе одной рукой, а другой гладил по голове — по этим мягким, спутанным волосам. — Тише, — сказал я шёпотом. — Тише, мой мальчик. Дейрон плакал и плакал, и я чувствовал, как его тело содрогается от рыданий. Таким я не видел его с самого детства. Даже тогда, когда он падал, разбивал колени, когда его обижали старшие мальчишки, — он стискивал зубы и не плакал. А сейчас рыдал у меня на груди, и его хрупкие плечи казались такими беззащитными, что я почувствовал, как что-то сжимается у меня в груди. Я не знал, зачем я всё это затеял. Зачем мне нужен был этот Железный Трон. Зачем мне король, которого я вылеплю из этого мягкого, нежного, такого человечного мальчика. Мне хотелось просто сидеть с ним вот так в тишине и чувствовать, как он дышит, как его слёзы высыхают на моей рубашке. Я смотрел на него и думал о том, что, может быть, я ошибался всё это время. Может быть, не нужно его ломать. Я ведь не собираюсь оставлять его одного на троне. Я буду рядом, возьму на себя всё, что требует твёрдости. Я буду его мечом, его щитом, его голосом, когда нужно говорить жёстко. А он... он будет тем, кого полюбит народ. Нежный, добрый, понимающий. Король, который умеет слушать и прощать. Я гладил его по волосам, и мне казалось, что я глажу ребёнка, того, кого я вырастил. — Всё, птенчик, — сказал я тихо, наклоняясь и целуя его в макушку. Волосы пахли сладко — чем-то детским, тёплым и родным. Я вдыхал этот запах и чувствовал, как внутри меня тает что-то жёсткое, что я носил в себе годами. — Не нужно плакать. Всё уже позади. Он лежал между моих ног, закутанный в белую простыню, и его тело было таким хрупким, таким доверчивым. Он позволял мне абсолютно всё. С самого детства, когда я брал его на руки после кошмаров, когда я лечил его ссадины, когда я укрывал его одеялом и шептал, что всё будет хорошо. Он верил всегда. Я погладил его плечи, спустился к спине, чувствуя, как под пальцами перекатываются позвонки. Такой тонкий, беззащитный. Боги сделали его таким податливым и мягким потому, что я рядом. Потому, что он всегда знал: есть кто-то, кто защитит его и не даст миру раздавить эту его нежность. Дейрон уже затих, его дыхание выровнялось. Он больше не плакал, просто лежал, прижавшись лицом к моей груди, и его пальцы слабо сжимали край моей рубашки. — Прости меня, дядя, — прошептал он. Губы его почти не шевелились, прижатые к ткани. — Я не смог. Я пытался, но... я не смог. Я поднял его за подбородок, заставляя посмотреть на меня. Он подполз выше, и теперь практически лежал на мне, его вес был почти невесомым, простыня сползла открывая бледную кожу. — Ты просто не смог расслабиться, да? — спросил я тихо. В голосе моём не было упрёка, только понимание и мягкость. — Ты хотел, но тело не слушалось. Я прав? Он смотрел на меня, его глаза были мокрыми, красными от слёз, ресницы слиплись, губы распухли от того, как он кусал их, сдерживая рыдания. Он был таким несчастным, таким сломленным, что у меня сжалось сердце. Дейрон кивнул. — Она чужая, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я так не могу, с чужими я не могу. Она пахла незнакомо, её руки были холодными, она... — он запнулся, и новый комок подкатил к горлу. — Я не хотел её. Я хотел только, чтобы ты... чтобы ты был доволен. Я смотрел на него, и в голове моей что-то щёлкало. Перестраивалось. Он не хотел её, он хотел быть хорошим для меня. Он всегда хотел только этого, только моего одобрения, только моей любви. Я притянул его ближе, обнимая за плечи. Он уткнулся носом в мою шею, и я чувствовал, как его дыхание щекочет кожу. — Ты не виноват, — сказал я, и слова эти были самыми честными за весь вечер. — Ты ни в чём не виноват, Дейрон. Это я хотел слишком многого. — Нет, — прошептал он. — Ты хотел как лучше. Я просто... я просто слишком слабый. — Ты не слабый, — я провёл рукой по его спине, чувствуя, как его мышцы постепенно расслабляются. — Ты просто нежный, а нежность — это не слабость, это то, что люди будут любить в тебе. Он поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах ещё стояли слёзы, но в них уже появлялось что-то тёплое. Надежда. — Правда? — спросил он. — Ты правда так думаешь? — Правда, — я улыбнулся и провёл большим пальцем по его влажной щеке, стирая последнюю слезинку. — И больше никаких чужих женщин. Ты хочешь только того, кого знаешь, того, кому доверяешь. Он кивнул, и в этом кивке было что-то детское. Я положил руки на его поясницу, чувствуя под пальцами тепло кожи через тонкую простыню. Мои движения были медленными, мягкими — я не хотел его пугать. — Ты дядина прелесть, да? — спросил я тихо. Он закивал, не поднимая головы. Его нос всё ещё был прижат к моей груди, дыхание тёплое, немного влажное после слёз. — Да, — прошептал он. — Твоя, дядя, только твоя. Я продолжил опускать руки, и простыня под моими пальцами начала сбиваться, сползать вниз. Теперь я гладил его по ягодицам — через ткань, но уже чувствуя контуры тела под ней. Наверное, он думал, что это просто ласка. Я всегда был нежным с ним, когда он плакал, он привык к этому. Мальчик прижался ещё крепче, ища контакта. Он и не думал сопротивляться. Я начал мять его ягодицы ощутимее. Медленные круговые движения, чувствуя, как мышцы поддаются под пальцами, как простыня окончательно сползает, открывая кожу. Его дыхание изменилось. Оно перестало быть ровным, стало чуть чаще, прерывистее. Он не отстранился, но я чувствовал, как его тело напряглось — не от страха, а от неопределённости. Он не понимал, что происходит, но доверял мне. — Дядя? — голос его дрогнул. — Тсс, — я провёл другой рукой по его затылку, запуская пальцы в каштановые волосы. — Всё хорошо, птенчик. Я просто хочу, чтобы ты почувствовал себя хорошо. Ты ведь хочешь чувствовать себя хорошо? Его дыхание сбивалось, и я чувствовал, как его пальцы впиваются в мою рубашку. — Да, — прошептал он наконец. — Да, дядя. Я хочу. Он лежал на мне, и я чувствовал, как его тело растекается под моими пальцами. Как он тает, готовый сделать что угодно — абсолютно что угодно — за одну только крупицу ласки. Мой доверчивый, послушный мальчик. Мои руки уже откровенно шарили по его телу, изучая каждый изгиб, каждую линию. Я чувствовал, как его кожа покрывается мурашками, как его дыхание становится всё более прерывистым. Он возбуждался. Я чувствовал это — его тело реагировало на мои прикосновения. Он просто мальчишка, а мальчишеское тело отвечает на всё, стоит лишь правильно коснуться. Я был уверен — если бы я не сидел в том кресле и не смотрел на него, у него бы всё получилось с той девицей. Тело бы взяло своё, и он бы забыл о страхе и стыде. — Ложись на спину, — сказал я, и голос мой был тихим, но твёрдым. Он покачал головой и только сильнее вцепился в меня, будто он боялся, что я уйду. Я сам перевернул его. Он оказался на спине, и я навис над ним, блокируя его тело своим. Он испуганно вздохнул — тихо, почти беззвучно, в его глазах мелькнула тень страха, но я не дал ей разрастись. — Всё хорошо, — сказал я, наклоняясь и целуя его в лоб, потом — в щёки, возле уголка губ, почти касаясь их, но не дотрагиваясь. Он потянулся за мной сам. Сделал это движение — едва заметное, но я видел. И я дал ему это. Я поцеловал его в губы. Всё его тело содрогнулось, когда наши губы встретились. Он был неумелым — совсем неопытным, не знающим, куда деть язык, что делать с руками, пытался отвечать, но не успевал за мной. Я углубил поцелуй, и наши языки столкнулись. Он застонал — тихо, сдавленно, будто сам испугался этого звука. Я оторвался, давая ему перевести дыхание. — Ещё, дядя, — прошептал он, и в его голосе была такая мольба, что у меня всё внутри перевернулось. — Пожалуйста... ещё. Какая прелесть. Я начал целовать его шею, чувствуя, как бьётся его пульс под моими губами. Дейрон запрокинул голову, подставляясь. Целовал его ключицы, спускаясь ниже, и он только сильнее вжимался в кровать, открываясь мне полностью. Я взял в рот один сосок, другой сжал между пальцами, и он застонал — уже громче, уже не сдерживаясь. Его бедра дёрнулись, пытаясь потереться о меня, ища хоть какой-то контакт. Потом я поднялся и потянулся к тумбочке. Там стояло масло, которое я принёс с собой — специально для массажа. Я достал его, откупорил, и запах — тёплый, сладковатый — разлился по комнате. Я налил немного в ладонь, и масло потекло по моим пальцам, поблёскивая в тусклом свете свечей. Дейрон смотрел на меня с кровати, лежал на спине, раскинувшись на простынях, и картина была достойной того, чтобы её писали художники. Его кожа бледнела в полумраке, каштановые волосы рассыпались по подушке, глаза были полуприкрыты, а губы приоткрыты. Он был прекрасен в своей нужде. Я налил масло на его живот. Он вздрогнул — масло было прохладным, и он только всхлипнул, когда оно коснулось его кожи. — Сейчас я о тебе позабочусь, — сказал я тихо, и голос мой был тёплым, почти ласковым. Я начал разминать его пальцами. Медленно, аккуратно. Масло скользило, и мои руки двигались по его телу — по животу, по бокам, по бёдрам. Он выгибался навстречу, его дыхание сбивалось, и я слышал, как он тихо постанывает, когда мои пальцы надавливали чуть сильнее. — Дядя, — прошептал он, и голос его был хриплым, почти чужим. — Дядя, пожалуйста... — Что, птенчик? — спросил я, не останавливаясь. — Что ты хочешь? Он зажмурился, кусая губы, тело дрожало под моими руками, и я чувствовал, как он пытается сформулировать слова, которые не мог выговорить. — Я не знаю, — выдохнул он. — Я просто... я хочу, чтобы ты... чтобы ты продолжал, только не останавливайся. — Не остановлюсь, — пообещал я, наклоняясь и целуя его в живот. — Я никогда не остановлюсь, Дейрон. Я продолжал разминать его тело, чувствуя, как оно тает под моими руками. Его дыхание было рваным, его бёдра подрагивали, и я знал — он готов. Он готов принять всё, что я дам ему. Я налил ещё масла в ладонь, и мои пальцы скользнули ниже, между его бёдер. Он вздрогнул, когда я коснулся его, и его глаза широко распахнулись. В них мелькнула тень страха, но я смотрел на него спокойно, не отрывая взгляда. — Всё хорошо, — сказал я, наклоняясь и целуя его в лоб. — Ты мне доверяешь? Он кивнул, и в этом кивке было столько уверенности, что у меня сжалось сердце. — Да, — прошептал он. Я улыбнулся и начал двигаться медленно. — Ты такой хороший, — шептал я, пока мои пальцы двигались внутри него. — Такой послушный. Один палец. Два. Он морщился, его брови сходились, а губы сжимались в тонкую линию — ему было неприятно. Но возбуждение перекрывало всё, тело горело, дыхание было рваным, и я чувствовал, как он борется с дискомфортом, пытаясь принять меня. Я нашёл ту точку, ту самую, и нажал на неё кончиками пальцев. Он закричал, не застонал — закричал, и этот крик разнёсся по комнате, ударился о стены и вернулся к нам эхом. Его бёдра дёрнулись, и он начал насаживаться на мои пальцы сам — инстинктивно, бездумно, ища удовольствия, которое я ему давал. Он стонал так громко, будто я его пытал. И в какой-то степени это было правдой — я пытал его наслаждением, заставлял его тело чувствовать то, что он не мог контролировать. Мальчик терялся, проваливался в эти ощущения, его пальцы вцепились в простыню, и он не мог остановиться. Он не мог даже думать связно Я смотрел на него, и внутри меня всё горело. Его вид — растрёпанный, мокрый от пота, раскрасневшийся, с запрокинутой головой и приоткрытыми губами — был лучшей наградой. Я резко вытащил пальцы, и он всхлипнул от пустоты. Его глаза распахнулись, мокрые, ищущие. Он смотрел на меня с такой мольбой, что у меня перехватило дыхание. — Дядя... — прошептал он, и голос его сорвался. — Пожалуйста. Не останавливайся. — Не остановлюсь, — пообещал я, и голос мой был низким, хриплым. — Я только начинаю. Я расстегнул штаны, спуская их достаточно, чтобы освободить свой член. Он был твёрдым, готовым, пульсирующим в моей руке. Я посмотрел на Дейрона — он лежал передо мной, полностью открытый. Его глаза расширились, когда он увидел меня, в них мелькнул страх — мгновенный, почти незаметный. Я вошёл в него, и Дейрон вскрикнул — громко, надрывно, его тело выгнулось, пытаясь то ли принять меня глубже, то ли оттолкнуть. Я не дал ему выбора, схватил его за бёдра, впиваясь пальцами в нежную кожу, и одним резким толчком вошёл до конца. Его глаза распахнулись, мокрые от слёз, и я видел в них смесь боли и чего-то ещё. Даже если его тело кричало от непривычного ощущения, его душа тянулась ко мне. — Дядя, — выдохнул он, и голос его сорвался, — дядя, я не могу... это слишком... — Можешь, — сказал я, и голос мой был твёрдым. Я не давал ему права сомневаться. — Ты можешь всё, что я тебе скажу. Он кивнул, закусывая губу. Я начал двигаться. Жёстко. Грубо. Не давая ему времени привыкнуть, не давая ему передышки. Я входил в него снова и снова, каждый раз глубже, и он стонал — отчаянно, и эти стоны смешивались с влажными шлепками наших тел. — Такой тесный, — прорычал я, наклоняясь к его уху. — Ты чувствуешь меня, Дейрон? Чувствуешь, как глубоко я в тебе? Он всхлипнул, его голова откинулась назад, и я видел, как его горло перекатывается под кожей. Он пытался ответить, но из рта вырывались только сбивчивые, прерывистые звуки. — Д-да, — выдавил он. Я усмехнулся и ускорил темп. Мои руки впивались в его бёдра, наверняка оставляя на них синяки. Я хотел, чтобы он помнил это. Хотел, чтобы каждое утро, просыпаясь, он чувствовал боль в теле — и вспоминал, кому он принадлежит. — Ты весь мой, — сказал я, и мой голос был низким, хриплым, почти звериным. — Каждая часть твоего тела — моя. И я буду брать тебя, когда захочу. Где захочу. Как захочу. Ты понял меня? Он застонал, его бёдра дёрнулись навстречу моему следующему толчку, а пальцы вцепились мне в плечи, ногти впивались в кожу, и я чувствовал, как его тело начинает сдаваться. — Да, — прошептал он, и в этом шёпоте была капитуляция. — Всё, что ты хочешь, дядя. Я схватил его за волосы, оттягивая голову назад, и поцеловал его шею. Кусал его кожу, оставляя следы, и он вскрикивал от каждого укуса, но его тело прижималось ко мне, ища большего. — Скажи мне, чей ты, — прорычал я, входя в него с особой силой. — Я твой, — выдохнул он. — Только твой, дядя. Я ускорился ещё больше. Его тело подпрыгивало на каждом моём толчке, и он уже не стонал — он кричал. Его голос срывался, переходил в визг, и я слышал в этом крике и боль, и наслаждение. — Я сейчас... пожалуйста, — прохрипел он. — Сначала я, — сказал я, сжимая его член в кулаке. — Ты кончишь, когда я тебе разрешу. Его тело содрогнулось, пытаясь найти разрядку, но я крепко держал его, не давая ему удовольствия, слёзы текли по щекам, его пальцы царапали мою спину, но я не отпускал его. — Ещё, — приказал я, входя в него снова и снова. — Терпи. — Пожалуйста, — всхлипнул он. Я чувствовал, как его тело пульсирует вокруг меня. Чувствовал, как он близок, как он держится из последних сил. Наконец я кончил, глубоко, заполняя его собой. Я вжимался в него, не давая ему двинуться, и чувствовал, как он вздрагивает от каждого толчка внутри него. — Теперь, — сказал я, отпуская его член и начиная двигать рукой. — Теперь кончай. Его тело выгнулось, и я почувствовал, как его сперма брызнула мне на живот, тёплая и липкая, стоны смешались с моими, и мы лежали так, пытаясь отдышаться. Я вытащил из него обмякший член, и он всхлипнул от пустоты. Его тело лежало передо мной — разбитое, дрожащее, красное от моих укусов и синяков, он не мог даже пошевелиться. — Хороший мальчик, — сказал я, поглаживая его по волосам. — Я горжусь тобой. Дейрон поднял на меня мокрые глаза. — Я сделал всё правильно? — прошептал он. — Ты доволен мной? Я улыбнулся, наклоняясь и целуя его в лоб. — Да, птенчик. Ты сделал всё правильно. Я очень доволен тобой. Я лёг рядом, притягивая его к себе. Дейрон прижался ко мне, положив голову на мою грудь, и я чувствовал, как его дыхание постепенно успокаивается. Мой мальчик, сломленный, доверчивый мальчик. Я сделаю из него короля. Я сделаю из него всё, что захочу, потому что он — мой. Целиком, до последней клетки, до последнего вздоха.