навсегда

Сонхва говорил так же размеренно, как и затягивал ленты кружевного корсета на его талии: — В момент золотого часа Мир раскрывает всю полноту своей красоты, и именно тогда двое объединят жизни, мысли, тела и души в одну судьбу. Юнхо кажется это абсолютной глупостью. Конечно, не такой, как выходить замуж за совершенно незнакомого альфу просто потому, что так сказал отец. Но и обычай своего народа — всё ещё подстраивать любое действие под законы природы — казался абсолютно неуместным в 21 веке. Но как бы сердце ни сжималось тревожно и ни холодели раздражающе кончики пальцев в кружевных перчатках, воспитание Юнхо не позволяло хоть как-то проявить строптивость. Он знал множество счастливых пар, которые восхищали своей нежностью и заботой друг к другу и заставляли мечтать о том, чтобы покладисто задыхаться полной грудью ярким запахом под своим альфой и быть самой надёжной отдушиной для него, как верный омега. Но знал и то, как много боли могла принести звериная мощь тех, кто сильнее и несдержаннее по своей сути. Юнхо боится такой судьбы, которая обращала крепкий союз в непрерывные страдания и опустошающее одиночество, при этом прикованным намертво к кому-то. И сколько бы ему ни рассказывали об альфе клана Сон, внутри тянуло болезненно от неизвестности и обречённости. — Прекрати, Юно-я, — звучит чуть холоднее, чем обычно, голос Сонхва, и финальный рывок лент его руками на мгновение перекрывает дыхание. — Ты должен провести это время в мечтах о счастливом будущем, чтобы феромоны наверняка покорили его. А ты горчишь, как сгоревшее кокосовое печенье! Наверное, ему стоило бы обидеться, злиться из-за несправедливости, но Юнхо ощущает лишь жар смущения и стыд. — Прости, Сонхва-хён, — шепчет он еле слышно, робко заглядывая тому в глаза в зеркале напротив. Белоснежный костюм с жемчужными переливами на складках ткани хоть и был лёгким, почти не ощущался на теле — всё равно раздражал своим щекочущим трением и шелестом при любом движении. Фамильное ожерелье из жемчуга и белого золота словно давило на ключицы, а те самые перчатки на ладонях огибали руки так плотно, что, казалось, оставят следы из тонкого сплетения цветов на коже, когда он их снимет. Сегодня ему придётся всё с себя снять, оставаясь абсолютно беззащитным перед чужим человеком и его звериной сущностью. И как бы Юнхо ни старался дышать до приятной боли в груди, как бы ни вертел в голове предания его клана, написанные красивыми словами, и ни рассматривал в огромном окне в пол, как жёлтый свет солнца медленно наполнялся золотом — ему было страшно. *** Уён подмигивает ему ободряюще и говорит что-то, но уши заложило гулом сотен гостей, который заполняет сейчас старинный зал до самого витражного потолка. Он рад, что, по их обычаю, омеги должны верно ждать альфу у алтаря, а не преодолевать бесконечный путь под торжественную музыку и под прицелом сотен заинтересованных глаз. Даже стоять ровно сейчас кажется пыткой. Прежде чем накинуть на лицо Юнхо фату, не достающую до плеч, Уён проводит пальцем, смазанным в чём-то влажном, по его губам и фыркает, когда Юнхо кривится и растирает между ними сладость кокосового бальзама. — Потерпишь, — вскидывает он бровь дерзко. — Невозможно смотреть на то, как ты не ценишь свою красоту! — Оглядывает тот его довольно. — Он будет в шоке, ставлю на это свою задницу! — А у меня спросить не хотел? — смеётся подошедший к ним Сан, и его руки обвивают стройное тело Уёна поперёк груди, задевая цепочки в остром вырезе пиджака. — Она вообще-то нам обоим дорога! — тянет он возмущённо. Но Юнхо чувствует, что запах его остаётся тёплым и лёгким. Эти двое в своём перманентном обожании друг друга не могут не заставить улыбнуться и выдохнуть хоть немного. — У тебя получилось, Санни? — с надеждой спрашивает Юнхо, принимая из рук альфы небольшой букетик с маленькими розами. Грусть опять накатывает: Юнхо никогда не любил розы, но вместо этого любил гвоздики, которые другим обычно не нравились из-за резкого запаха. Он находил их очаровательными в своей простоте и необычными в естественном разнообразии окрасов. Розы культивировали люди и скрещивали их как только могли. До гвоздик никому не было дела, и Юнхо это нравилось — как нравилась и надежда на то, что хотя бы в этой мелочи у него будет право голоса. Напрасно. — Прости, я пытался с ним встретиться, но получил несколько отказов из-за его занятости, — слышит Юнхо искреннюю досаду в голосе Сана и видит, как Уён нежно сжимает сильное предплечье на своей груди. — Но мне рассказывали… — Да-да, он отличный альфа, — перебивает Юнхо и поджимает губы из-за того, что вспылил и мог обидеть друзей. — Я бы просто хотел знать, какой он человек, — мягче поясняет он, и становится только хуже от взволнованных взглядов, которыми обмениваются Сан и Уён. *** У Минги дрожит левая нога, когда он начинает идти по широкому проходу, усыпанному белоснежными лепестками. Сияющими, как и высокая стройная фигура у алтаря. Он молится небесам, чтобы никому не было заметно его волнение. Старается думать и концентрироваться на изящных ногах в прямых брюках и профиле, что выделяется даже через фату на фоне света из окон, чтобы его запах не выдал ни единой капли горечи. Взгляд цепляется за тонкие ладони с длинными пальцами в белоснежном кружеве, что сжимают букет у плоского живота под шёлковой рубашкой, и Минги ёжится от того, как ярко представляет на своей коже их касания. Он перестал чувствовать собственный запах, ещё когда только подошёл к массивной резной двери, с каждым шагом после утопая в сладости аромата одного-единственного омеги. Пусть и хочется прижать уши тоскливо от того, что дурманящая нежность омрачалась остротой страха. Чонхо устроил ему настоящую лекцию, прежде чем ушёл к гостям, заливаясь соловьем о том, какой невероятный омега у семьи Чон. Причин не верить у Минги не было. Но было достаточно негодования от того, что ему, взрослому, самостоятельному альфе, взявшему на себя уже почти все обязанности главы клана, нужно прогибаться под какие-то древние обычаи. Но он обещал когда-то давно, что выполнит свой долг перед семьёй, вытирая слёзы у постели еле дышащего отца. Его звали Юнхо. И это имя Минги перекатывал на языке каждую свободную минуту с того дня, как подписал договор о заключении брака. Было в нем до необычного непохожее друг на друга: приторная тягучесть и воодушевляющая лёгкость, кротость или уверенная резкость. В том, чего из этого больше, Минги так и не определился. Становясь на место альфы по обычаю, он видит, как маленькие бутончики еле заметно дрожат из-за чужого страха. И приходится подавить возникший вдруг импульс, чтобы не обхватить крепко поверх чужие руки, успокаивая. Минги прокашливается, и это кажется оглушительным в тишине замерших в предвкушении гостей — как и скрип двух пар обуви, когда он и омега перед ним одновременно оборачиваются лицом друг к другу. Грудь напротив так же, как и его, быстро вздымается и опускается, и кажется, что он даже слышит вторящее его суматошному биение сердца. Тонкая ткань фаты изгибается послушно под его пальцами, и Минги пропускает вдох, когда лицо омеги открывается полностью, и тот моргает быстро несколько раз из-за яркого освещения. Золотой час сегодня действительно необычайно красив. И эта красота как родная ложится поверх нежной кожи на скулах, чётких граней полных губ с багровыми трещинками, что блестят призывно, теней длинных ресниц на розовеющих щеках и шоколадной сладости глубоких тёмных глаз, кокетливо вздёрнутые уголки которых насквозь прорывают сердце Минги, стоит им сконцентрироваться на нём. Клятвы он не проговаривает, а выдыхает, не задумываясь, теряя себя в раскрывшемся с новой силой аромате омеги. Он притягивает к себе магнитом, ограждает Минги от всего мира, делая центром вселенной единственного перед собой. И Минги понимает, что это навсегда. *** Стоя рядом с Минги плечом к плечу, среди улыбчивых поздравлений и тёплых рукопожатий, Юнхо осознаёт понемногу, что внутри ширится что-то искристое. Такое, что хочется запрокинуть голову и расхохотаться или завыть высоко и протяжно. Это что, счастье омеги, который обрёл своего альфу? Новое, такое приятное чувство вибрацией отдаётся по всему телу, когда они с Минги сталкиваются взглядами. От Минги пахло вызывающе ярко — так, что во рту непроизвольно скапливалась слюна, и чем сильнее его запах вытеснял все остальные, тем больше его хотелось вдохнуть. Юнхо представлял себе за эти дни много раз тяжесть каждого шага до дверей, за которыми придётся навсегда отдать себя и надеяться робко, что если его и не полюбят, то хотя бы просто примут. Но реальность совсем отличается от его тяжёлых мыслей. Ноги будто сами спешат, так что приходится напрягать мышцы и тормозить. Омега внутри урчит с предвкушением, и Юнхо смущается, но больше не стыдится, потому что имеет право, медитативно поглаживая аккуратное кольцо на безымянном пальце. Звериная сущность его сдалась ещё в моменте оглашения клятв, когда их с Минги феромоны были настолько сильными, что уже склонившееся к горизонту солнце пробивалось сквозь их потоки радужными отблесками. Юнхо же пытался не бросаться в эту силу природных чувств и держаться человека в себе. Просто так будет легче, будет не так больно, если вдруг. После сегодняшнего он снова начинает верить в удачу, ведь Минги со своими широкими плечами, сильными руками и даже просто визуально вкусными губами был очень красивым. Омега внутри бил хвостом по бёдрам в нетерпении получить то, что принадлежит ему, и отдать себя альфе. Но даже это не спасает его от леденящего оцепенения, стоит только подумать, что впереди — выполнение долга, а перед ним омега сам обязан раздеться перед альфой, передавая себя ему добровольно. С Юнхо явно что-то не в порядке. Его начинает бить мелкая дрожь, когда дверь спальни закрывается на замок и в тишине сумеречного света слышен выдох Минги. Он тоже боится? Разве альфам не всё равно? Но, судя по напряжённым плечам и поджатым губам, тот действительно тревожится и, что странно, с завершения церемонии так ни разу и не посмотрел Юнхо в глаза. Он ему не понравился? Что ж, выбора не было у них обоих, но они могут покончить с таинством как можно быстрее. Поэтому Юнхо сдёргивает резко перчатки с ладоней и решает, что снимет следующим. Но Минги прослеживает за отброшенной тканью с явным удивлением и впервые смотрит на Юнхо, приподняв брови. У него грустные глаза. Нет, сейчас в радужке, как и у самого Юнхо, мерцает золото волшебного часа, но сама их форма дёргает внутри надрывно. Хочется подойти и коснуться опущенного уголка, загладить подушечками пальцев переживания и тени от бессонных ночей. — Может быть, что-то выпьешь? — спрашивает Минги, словно резко очнувшись, и поспешно подходит к столику с пузатыми бутылками шампанского в серебристых обёртках. В горле у Юнхо и правда пересохло. Он не уверен, что алкоголь, да и вообще хоть что-то ему поможет, но согласно кивает, лишь бы сгладить неловкость момента. Минги слишком поспешно вскрывает пробку, и поток густой пены заливает его ладонь, из-за чего он чертыхается тихо, обессиленно опустив голову. Это трогательно. Как и то, что он подставляет под бокал вторую ладонь, передавая Юнхо, чтобы не облить и его. Нельзя на это не улыбнуться, и он кивает, случайно делая слишком большой глоток. Юнхо редко пьёт, поэтому даже его одного хватает, чтобы сознание слегка повело, а в носу защекотало. Свет рисует на стене напротив их тени, показывая, что времени у них осталось не так уж и много, чтобы сделать всё как должно. Вспоминаются все наставления Сонхва ,и, решаясь, Юнхо слишком медленно и аккуратно ставит бокал на место. — Давай начнём, — просит он тихо Минги, пока тот следит пристально за каждым его действием. Не дожидаясь ответа, отходит в центр комнаты, напротив широкой кровати с воздушным балдахином, и снимает пиджак. Он хочет, чтобы это выглядело красиво, но зависает, понимая, что не знает, куда деть вещь, а просто бросить на пол вслед за перчатками почему-то не может. В голове звучит строгий голос матери, что любит повторять о том, как Юнхо «недостаточно», как ему следует стараться, чтобы стать достойным наследником. И как бы он ни храбрился, плечи округляются, и он сжимается весь, мечтая просто исчезнуть и не казаться ещё более ничтожным, чем он уже есть. Пиджак мнётся в сжатой до боли ладони, его полы касаются пола, но Юнхо ничего не может с собой поделать, замерев намертво и неуклюже. Хаотичные мысли успокаивает густой запах ванили со звонким послевкусием чего-то ещё под ним, чего сейчас Юнхо разобрать не может. Этот аромат ведёт его за собой из темноты сознания и концентрирует на мягком касании чужой ладони к сжатому кулаку. Минги оглаживает его острые костяшки, задевая большим пальцем старый, еле заметный шрам на тыльной стороне ладони, которого Юнхо всегда стеснялся и пытался прикрывать. Он тщательно выбирал подходящий узор из вереницы предложенных перчаток, хоть их вовсе не любил. Они были всегда слишком узкими и короткими для его крупных кистей и напоминали о том, что вообще-то его тело слишком неправильное для обычного омеги. — Без перчаток они ещё красивее, — звучит тихо, и ладонь Юнхо разжимается сама по себе, отдавая вещь в руки Минги. Тот не церемонится, и вслед за пиджаком Юнхо на ковёр приземляется второй. Он смотрит на омегу ещё несколько мгновений нерешительно, но всё же спрашивает: — Давай я? Юнхо должен бы отказать, сказать, что это не по обычаям, но лишь кивает, чувствуя, как скребёт когтями внутри и скулит омега, ощущая близость альфы. — Он тоже так скулит? — не может он смолчать. Но тут же ругает себя за глупость. — Скорее воет, — хмыкает Минги задумчиво и улыбается мягко. От этих признаний, наивных и неуместных, становится смешно и тепло. Минги тоже не может сдержать тихого смеха, качая головой. Теперь он смотрит иначе. Юнхо не знает, что изменилось, но взгляд Минги больше не рвёт душу, а словно распаляет крохотные фитильки, что приятно волнуют нервы своими тёплыми огоньками везде, где задерживаются. — Можно? — спрашивает он и действительно не двигается, пока Юнхо не отвечает воздушно, поражённо понимая, что действительно не против: — Можно. Его крупные ладони на удивление нежные и лёгкие, но от этого лишь сильнее хочется почувствовать силу их нажатия и давления, от чего становится жарко. Касание кожи к коже снова и снова пробирает до томных выдохов, и Юнхо чувствует, как становится влажным. Должно ли ему быть страшно или неприятно? Должно ли это ощущаться неправильным? Но ничего этого Юнхо не чувствует, поворачиваясь спиной к Минги, чтобы тот мог расшнуровать плотный корсет. Может, это и есть то, о чем ему рассказывал Сонхва, улыбаясь задумчиво? Юнхо кое-как сдерживает себя, чтобы не попросить Минги ускориться. Корсет падает к ногам с глубоким вздохом, и Юнхо чувствует, как по внутренней стороне бедра течёт капелька смазки, отчего закусывает губы, чтобы не повторить за омегой внутри и не начать скулить так же просяще. Тёплое дыхание Минги опаляет плечи, а после — шею и затылок. Он касается носом загривка Юнхо и чуть смазанно шепчет: — Ты невероятно вкусно пахнешь. Рокот в его голосе гонит мурашки по всему телу, и Юнхо не выдерживает: разворачивается, наступая на пятки дорогущих лоферов, и сокращает между ними расстояние до предела. Они позволяют себе ещё пару кротких вдохов и выдохов между губами, пока Юнхо не тянет магнитом вперёд. Это горячо и сладко до вспышек золота под закрытыми веками, до приглушённого обоюдного воя. Юнхо ощущает, как горят его лёгкие и губы, лишь когда Минги отступает и ведёт его за руку к кровати. Даже в этом кратком действии их пальцы переплетаются в замок, и смех искрится между ними, когда они пытаются расцепить ладони, чтобы лечь. Получается только сесть грузно, растекаясь телом по мягким белоснежным облакам хлопка. Минги почему-то отходит и резко сдёргивает с себя рубашку в нетерпении. Юнхо изо всех сил борется со смущением и не прячет взгляд от мускулистого тела — хочет, чтобы Минги чувствовал, что он ему нравится, до поджимающихся пальцев на ногах. Но не выдерживает и щурится, когда звенит пряжка ремня и спущенная ткань оголяет гладкую плотную кожу со вздутыми венами. Сейчас это произойдёт. Он готов отдаться этому альфе и не чувствует теперь ни капли страха, а только кипящее желание и слепящее счастье. Юнхо откидывается на кровать, раскрываясь полностью, и удивлённо вскрикивает, когда чувствует поцелуй на бедре. И ещё один, и ещё, что заставляет поражённо приподняться на локтях и прикипеть взглядом туда, где губы касаются напряжённых мышц. Он не может сдержать всхлипа, когда видит и одновременно чувствует, как там, где касались губы Минги, тот мажет влажно и широко языком, поднимаясь всё выше и выше, где Юнхо уже откровенно возбуждён и течёт желанием. Он хочет закричать: «Нет, постой», но получается лишь захрипеть и поспешно закрыть рот ладонями, когда Минги всасывает набухшую блестящую головку, не разрывая зрительного контакта. Это настолько приятно и остро, что Юнхо подбрасывает над кроватью. О таком ему никто не рассказывал. Альфы дарили удовольствие тем, что заполняли собой, но не ласкали так, как это делали обычно омеги. На щеку срывается слеза, и Минги резко отстраняется. — Тебе не нравится? — басит он, и его брови изгибаются в волнении. — Просто это слишком... я не выдержу, — признаётся Юнхо шёпотом. — Тогда скажи, чего ты хочешь, пусть будет только так, — равняется с ним Минги. Юнхо ему верит. Чувствует, как между ними завивается и крепнет золотая нить, связывающая навсегда. — Я хочу метку и тебя, — отрывисто отвечает он, жмурясь от того, насколько эти слова искренни. Минги скулит над ним протяжно, но целует аккуратно, нежно захватывая по очереди губы и давая Юнхо время открыться самому. Стоит их языкам переплестись, как сознание плывёт окончательно. Они отдаются природе полностью, углубляя поцелуй и наслаждаясь вкусом друг друга. Их тела словно были созданы друг для друга. Бёдра ложатся в бёдра, а ноги — на талию, как влитые, без миллиметра расстояния. Юнхо хочется тереться бесстыдно, и он отпускает себя, двигается, отчего Минги рычит в поцелуй. И это не пугает, как рык других альф, а наоборот — подстёгивает быть ещё более откровенным, отдать всё, что есть, тому, кто так же нуждается. Смазка течёт беспрерывно, увлажняя ткань под ними, и сил терпеть больше нет. — Я готов, — еле слышно кивает Юнхо, когда они разрывают поцелуй, чтобы остудить пылающие лёгкие воздухом. Минги отстраняется и замирает, смотрит опять внимательно, будто ждёт разрешения. Юнхо не знает, так ли это, но на всякий случай утвердительно кивает. От давления внизу совсем не больно, скорее щекотно. Минги пытается войти медленно, но Юнхо настолько мокрый, что тот заполняет его одним плавным движением до самого основания, сразу же разрушая последние остатки разума. Юнхо гнёт удовольствием, бёдра судорожно двигаются навстречу, и глаза закатываются от сладости ощущений. Давление на тазовых косточках приятное и сильное. — Малыш, стой, дыши, — поглаживает Минги его, как дикое животное. Он делает первый толчок только после того, как у Юнхо фокусируется взгляд. — Вот так, мой хороший. Прекрасный, такой идеальный. Мой омега. Минги больше рычит, чем говорит это, и Юнхо немного интересно, сколько в нём сейчас от человеческого, а сколько от звериного. Но удовольствием так накрывает и всё внутри так отзывается на его слова, что он лишь прогибается сильнее и втягивает живот, когда Минги толкается ещё раз и замирает, ведёт бёдрами восьмёркой, чтобы Юнхо точно задохнулся от плотности ощущений. Он чувствует, как Минги глубоко пульсирует, наощупь находит его ладонь и даёт ему тоже прочувствовать это внутри себя. Слова сами срываются с искусанных губ: — Ты настолько во мне... вот здесь... хорошо... берёшь меня всего. Ногтями Минги царапает низ его живота несдержанно, но тут же оглаживает всей ладонью, извиняясь. Они почти не двигаются, но желание всё равно нарастает горячими волнами, и обоим становится очевидно, что узел Минги начинает увеличиваться, раскрывая Юнхо ещё сильнее, отчего того сотрясает первой судорогой оргазма. Минги гнёт к нему тоже от силы ощущений, он упирается дрожащими руками в грудь Юнхо и хаотично трёт по ней кругами. — Двигайся, пожалуйста, — просит Юнхо, хоть и не знает, получится ли это с набухшим узлом. Но чем больше тот ощущается, тем сильнее хочется на него насадиться. До звонкого шлепка и испарины на всём теле. Сильные выдохи Минги носом чередуются с отрывистыми стонами, он ведёт бёдрами на пробу, и это поджигает их обоих окончательно, до видимых следов в переплетении рук и влажных поцелуев на вершине наслаждения. Минги резко роняет голову на плечо Юнхо, шумно втягивая ртом воздух прямо над беззащитным участком шеи, где кожа горит и буквально плавится от концентрации феромонов. Юнхо чувствует, как чужие губы мажут по пульсирующей жилке, а в следующий миг Минги крупно вздрагивает, окончательно теряя человеческое, и впивается зубами в податливую плоть. Юнхо выкручивает спиралью от сладко-режущего чувства. Узел смещается, и их обоих накрывает очередным дрожащим оргазмом. Из горла вырывается хриплый, надрывный крик, который Минги тут же глушит, сильнее прижимая его к себе за талию, вколачиваясь в самый упор на раздувающемся узле. Юнхо словно разрывает, абсолютно уничтожает и тут же собирает трепетно в секунду — кровь Минги, его слюна и его бешеный, густой запах лавиной поглощают сознание, выжигая на душе клеймо «мой». Омега внутри блаженно воет, затихая и наслаждаясь этой дикой, исцеляющей силой. Минги не отпускает, продолжает судорожно сосать кожу на месте укуса, пока узел пульсирует внутри, заставляя Юнхо мелко дрожать в остаточных судорогах оргазма и хватать ртом воздух, то путаясь пальцами в жёстких волосах альфы, то царапая его плечи. Пространство вокруг них подсвечено золотом, и влажные тела переливаются в нём так естественно и уместно. Как и должно быть между предназначенными судьбой альфой и омегой. От первого золотого часа вместе и навсегда.