Поход в кино

— Встретимся сегодня? — Под каким предлогом на этот раз? (Чёрт, он слишком хорошо меня знает.) — Нуу, можем сходить в кино... Все парочки так делают. — Когда это наши отношения опять переросли в такой лад? Буквально месяц назад ты мне сказала, что мы не можем быть вместе, потому что не любим друг друга. Мы теперь вроде как просто друзья, милая. — Тео... Ты же знаешь... Мы правда не можем быть вместе... — Я понимаю... Мне брать защиту или мы действительно идём в кино? — ТЕО! Не делай из меня извращенку... И да, ответ на твой вопрос — да. Надеюсь, ты большой мальчик и сам сможешь выбрать нам фильм... Как-никак, пять лет знакомы. — Окей, все данные скину тебе в телеграм. До встречи. Тео выбрал ночной сеанс какого-то ужастика, да ещё и в кинотеатре на самой окраине, куда нормальные люди после заката не суются. Я стояла на другой стороне улицы и увидела его первым. Он опирался плечом на облупленную колонну у входа, одетый в своём неизменном стиле: широкие, но не мешковатые, чёрные джинсы, белая футболка и сверху кожаная куртка, небрежно расстёгнутая. Вылитый тот самый плохой парень из смазливых романов, от которого предостерегают подружки и о котором мечтают по ночам. Его каштановые волосы были, как всегда, взлохмачены ветром — казалось, он никогда не носил шапку и не знал, что такое расчёска. В зеленющих глазах плясали искры фонарного света, а на губах играла лёгкая, понимающая ухмылка. В левом уголке губ блестело маленькое серебряное колечко — пирсинг, который я подарила ему на двадцатилетие. Тогда мы оба были пьяные и счастливые, и он сказал, что это кольцо навсегда привяжет его губы к моему имени. Он такой красивый и до одури родной. Я знаю каждую родинку на его теле лучше, чем свои собственные. Я знаю, как бьётся жилка у него на шее, когда он злится, и как смешно морщится нос, когда он читает что-то с экрана телефона. Я безумно его люблю. Или нет... Я уже сама запуталась. Мы знакомы с моих двенадцати лет. Я тогда была угловатым подростком, а он уже казался мне взрослым и недосягаемым. Уже тогда, глядя, как он смеётся над моими глупыми шутками, я понимала: это тот человек, с которым я хочу прожить всю жизнь. Я хотела делить с ним утренний кофе, его дурацкие шутки, ссоры из-за пустяков и примирения под одеялом. Но сейчас я повзрослела, и всё стало сложнее, грязнее, непонятнее. Наши отношения перестали умещаться в простое слово «любовь». Когда мне исполнилось семнадцать,лет мы наконец начали встречаться по-настоящему. Мы были одержимы друг другом. Нас хватило ровно до первого: «Слава богу, обошлось». Обошлось то самое. Мы трахались до беспамятства, до сбитых простыней и сорванных голосов, иногда забывая о защите в порыве этой дикой, животной страсти. И вот — задержка в неделю, слёзы в подушку, два теста с трясущимися руками, поход к врачу, где мы сидели в коридоре бледные и держались за руки так крепко, что побелели костяшки. И наконец-то выдох: «Фух, обошлось». Это стало точкой невозврата. Мы посмотрели друг на друга трезвыми глазами и поняли: то, что мы чувствуем, больше не похоже на любовь из романтических книжек. Она мутировала во что-то иное. Наша любовь стала похожа на чистую, ничем не прикрытую похоть.  — Тео! — окликаю его, и голос предательски дрожит, хотя я стараюсь звучать буднично. Он поворачивается мгновенно, будто ждал только этого звука. Его улыбка расползается шире — та самая, от которой у меня внутри всё переворачивается ещё с двенадцати лет. Он идёт мне навстречу неспешным, чуть вальяжным шагом, засунув руки в карманы кожаной куртки. — Я даже не знаю, как с тобой здороваться теперь, — он ухмыляется, и колечко в уголке губ ловит тусклый свет фонаря. В его голосе смесь иронии и нежности, которую он сам, кажется, не до конца контролирует. — Давай просто обнимемся, — выдыхаю я и тяну руки в его сторону, приподнимаясь на цыпочки. Разница в росте у нас до смешного огромная. Даже на этих дурацких каблуках, на которых я уже успела натереть пятки, пока шла от остановки, я едва дотягиваюсь ему до шеи. Он делает последний шаг и притягивает меня к себе — крепко, властно, но в то же время осторожно, как хрупкую вещь, которую боится разбить. Моё лицо утыкается в изгиб его плеча, и в нос тут же ударяет родной, сводящий с ума запах. От него пахнет морским бризом — его любимыми духами, которые я когда-то сама ему выбирала на новый год, угадав с первой попытки. К этому примешивается горьковатый шлейф сигарет, выкуренных от скуки или волнения, и терпкий аромат крепкого чёрного кофе без сахара. Запах Тео. Мой личный наркотик. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем мы отлипли друг от друга. На самом деле — от силы секунд десять, но за эти секунды моё сердце успело пропустить ударов пять, а потом наверстать упущенное бешеным галопом. Тео отстраняется первым, проводя ладонью по моему плечу, будто нехотя отпуская, и достаёт из кармана телефон. Экран подсвечивает его лицо, и я вижу, как он хмурится, глядя на время. — М-да, сеанс уже начался. Минут семь как. Нам стоит поспешить, если не хочешь пропустить первую отрубленную голову. Мы забегаем в зал, когда на экране уже идут титры студии-производителя под зловещую, нагнетающую музыку. В зале полумрак и пустота — людей действительно мало, пара каких-то студентов в первых рядах и одинокий мужик с пивом у прохода. Тео, конечно же, взял билеты на предпоследний ряд. Перед нами — пусто, за нами — ни души. Его фирменный почерк: всегда выбирать места, где нас никто не увидит и не услышит. Я делаю вид, что не придаю этому значения. Перед входом в зал мы заскочили за попкорном, и теперь Тео, плюхнувшись на мягкое сиденье — здесь стояли не обычные кресла, а что-то вроде небольших двухместных диванчиков, обтянутых тёмным бархатом, — сразу же начинает бессовестно шуршать пакетом на весь зал. Он запихивает в рот сразу горсть солёного попкорна и довольно жмурится, как довольный кот, пока на экране первая жертва маньяка бредёт по тёмному коридору под скрипичную музыку. Хватает нас ненадолго. Минут через двадцать, когда сюжет окончательно скатывается в предсказуемую резню, я чувствую, как его ладонь ложится на моё колено. Горячая, тяжёлая, уверенная. Я замираю, перестаю дышать и машинально сжимаю бёдра, но его пальцы уже медленно, миллиметр за миллиметром, ползут вверх по моей ляжке, оглаживая кожу, скрытую лишь тонкими колготками. Тео подвигается ближе — сиденья-диванчики играют ему на руку, между нами не остаётся и сантиметра. Его плечо прижимается к моему, и я чувствую жар его тела даже сквозь слои одежды. Он наклоняется к моему уху, и его дыхание обжигает шею, заставляя волоски на затылке встать дыбом. Голос низкий, с лёгкой хрипотцой, почти шёпот: — Расслабься, милая... И я, чёрт возьми, расслабляюсь. Его голос действует на меня, как снотворное и возбудитель одновременно. Я даже не замечаю, что в этот момент на экране огромный мужик в маске с размаху отрубает кому-то голову, и во все стороны летит бутафорская кровь. Где-то внизу, на первых рядах, люди испуганно охают и прикрывают рты ладонями, а я смотрю прямо перед собой невидящим взглядом, ощущая только его пальцы на своей ноге и его губы где-то слишком близко к моей шее. Я пытаюсь сосредоточиться на фильме. Честно пытаюсь. Впиваюсь взглядом в экран, где очередная девица с криком бежит по коридору, спотыкаясь на ровном месте, но всё тщетно. Мой мозг отказывается воспринимать происходящее на экране, потому что все рецепторы в теле переключились на другое. Тео уже доел свой попкорн — сожрал, если честно, минут за десять, как голодный пёс, даже крошки с пальцев слизнул, глядя мне прямо в глаза. Теперь его руки свободны, и он продолжает издеваться надо мной с каким-то садистским удовольствием, терзая остатки моего терпения. Его пальцы вырисовывают невидимые узоры на моём бедре — то легонько, едва касаясь ткани, то надавливая чуть сильнее, заставляя меня вздрагивать и кусать губу. Он знает, что делает. Всегда знал. За пять лет он выучил моё тело наизусть, как любимую песню, и теперь играет на нём, даже не глядя на клавиши. Я одета сегодня слишком откровенно, и он это заметил ещё там, у входа. Его взгляд скользнул по мне снизу вверх — от ботфортов до плеч, — и в зелёных глазах мелькнуло что-то тёмное, собственническое. Но одеты мы с ним в одном стиле. Я давно, сама того не замечая, начала одеваться под стать ему, чтобы мы выглядели как одно целое. Две половинки одного пазла. Два отражения в зеркале. Сейчас на мне высокие чёрные ботфорты с огромным каблуком, который добавляет мне недостающие сантиметры, но всё равно оставляет меня на полголовы ниже его. Самые тонкие капроновые колготки — почти невесомые, прозрачные, едва уловимые на коже. Я выбрала их специально. Чтобы чувствовать его прикосновения острее, чтобы каждое касание его пальцев отзывалось электрическим разрядом где-то внизу живота, даже через эту тончайшую преграду. Короткая чёрная юбка с кружевной каймой по краю задралась чуть выше, чем позволяли приличия, когда я садилась в это дурацкое кресло-диван. Чёрный кружевной топ облегает грудь, оставляя открытыми плечи и ключицы — ту самую ложбинку, куда он так любит утыкаться носом. И сверху — кожаная куртка, точно такая же, как у него, только женского кроя и на размер меньше. Наша униформа. Наш молчаливый код, понятный только нам двоим. Его пальцы снова сжимаются на моём бедре, чуть выше колена, и я наконец перестаю притворяться, что смотрю фильм. На экране кто-то снова кричит, льётся бутафорская кровь, а я поворачиваю голову и встречаюсь с его взглядом. Зелёные глаза горят в полумраке зала, и в них нет ни капли интереса к ужастику. Только я. Как всегда. — Тео, — шепчу я одними губами, и это звучит не то как предупреждение, не то как мольба. Он ухмыляется, и колечко в уголке губ снова блестит, отражая свет с экрана. Его ладонь ползёт выше, а я закрываю глаза, сдаваясь окончательно. Пять лет знакомы. Пять лет этой пытки. И я всё ещё не научилась говорить ему «нет». Его ладонь уже ни капли не стесняясь двигается выше. Пальцы уверенно задирают край моей короткой юбки, сминая кружевную кайму, и ложатся прямо там, в самом центре, где всё уже пульсирует и ноет от предвкушения. Но всё ещё поверх колготок — тонких, почти невесомых, но чёртовски ощутимых сейчас, когда мне хочется чувствовать его кожу на своей без всяких преград. — Не люблю преграды, — выдыхает он мне в самое ухо, и в его голосе звучит раздражение пополам с возбуждением. Я не успеваю ничего ответить или хотя бы осознать, что сейчас произойдёт. Обе его руки резко хватаются за тонкий капрон где-то чуть ниже промежности, и одним грубым, хищным движением он рвёт мои колготки. Треск ткани получается безумно резким и громким — настолько, что я на секунду замираю в ужасе, готовая провалиться сквозь землю. Сердце ухает в пятки, щёки вспыхивают огнём. Но парень на экране в этот самый момент издаёт такой душераздирающий вопль — ему там бензопилой что-то отпиливают, кажется, — что никто в зале даже не оборачивается. Никто не слышит. Никому нет до нас дела. Я за этим лишь молча наблюдаю. За тем, как его пальцы рвут последнюю преграду между нами. За тем, как в его зелёных глазах пляшут бесенята, а на губах играет та самая самодовольная ухмылка, которую я ненавижу и обожаю одновременно. Я смотрю на него и гадаю — как далеко он зайдёт на этот раз? Где та грань, за которой он остановится? И остановится ли вообще? Вопросы крутятся в голове, но ответов нет. Есть только его руки и моё предательское тело, которое отзывается на каждое его прикосновение. А Тео тем временем уже двигает рукой поверх тонких, почти полностью прозрачных чёрных трусиков. Кружевная ткань — единственное, что теперь отделяет его пальцы от моей влажной, горячей плоти. Он поглаживает, надавливает, натирает — медленно, с каким-то ленивым удовольствием, будто у него впереди целая вечность. Его средний палец скользит по контуру моих половых губ через намокшую ткань, и я чувствую, как трусики становятся влажными уже не только от моего возбуждения, но и от его настойчивых прикосновений. Чтобы не застонать в голос, я до боли сжимаю его вторую руку — ту, что лежит между нами. Ногти впиваются в его ладонь, зубы стиснуты так, что, кажется, ещё немного — и эмаль треснет. Его пальцы наконец пробираются под намокшую прозрачную ткань. Кружево отодвигается в сторону, и он вводит один палец внутрь — резко, без предупреждения, заполняя меня до самого конца. Я ахаю, но тут же делаю вид, что поражена поворотом событий на экране. Прикрываю рот ладонью, округляю глаза и смотрю прямо перед собой — идеальная актриса, мать вашу. Оскара мне за эту сцену. Большим пальцем он продолжает тереть клитор — настойчиво, круговыми движениями, иногда надавливая сильнее, отчего перед глазами вспыхивают искры. А средним пальцем трахать меня, причём довольно жёстко, вбиваясь в меня ритмичными толчками, которые эхом отдаются где-то в солнечном сплетении. Я уже ёрзаю на сидении, бессознательно раздвигая ноги шире, насколько позволяет тесная юбка. Мягкая обивка диванчика скрипит подо мной, но мне плевать. Он добавляет второй палец, растягивая меня изнутри, и ускоряет темп. Влажные, хлюпающие звуки тонут в очередном вопле с экрана, но для меня они звучат громче любых динамиков. Из горла вырывается стон — низкий, грудной, полный отчаяния и наслаждения. Тео реагирует мгновенно: его свободная рука взлетает вверх и закрывает мне рот. — Будь тише,милая Ладонь пахнет попкорном, солью и им самим. Я вдыхаю этот запах, пока его пальцы продолжают своё дело у меня между ног. Мне становится всё сложнее себя контролировать. Мысли плавятся, мир сужается до одной точки — до его пальцев внутри меня. Я уже не стесняясь сама насаживаюсь на них, двигая бёдрами навстречу каждому толчку, пытаясь быстрее достичь пика. Ещё немного, ещё чуть-чуть, я уже на самом краю, мышцы начинают непроизвольно сжиматься вокруг его пальцев, дыхание сбивается, в глазах темнеет... И тут он резко убирает руку. Просто вынимает пальцы — с влажным, неприличным звуком — и как ни в чём не бывало откидывается на спинку диванчика. Поправляет свою кожанку, проводит ладонью по взлохмаченным волосам и начинает пристально смотреть на экран, будто там происходит что-то невероятно увлекательное. Его профиль в полумраке зала абсолютно невозмутим. Только колечко в уголке губ поблёскивает, выдавая лёгкую улыбку. Я в ярости смотрю на него. Грудь вздымается от тяжёлого дыхания, щёки горят, между ног всё пульсирует и ноет от неудовлетворённого желания. Я готова убить его. Придушить прямо здесь, на этом дурацком диванчике, под аккомпанемент чужих криков с экрана. Он чувствует мой взгляд — прожигающий, полный немой угрозы и обиды — и медленно, с ленцой поворачивает голову. Его зелёные глаза встречаются с моими, и в них пляшут самые настоящие дьявольские искры. — Мы же в кино пришли, — говорит он невинным тоном, растягивая слова, как будто мы и правда тут ради сюжета. — Чего фильм не смотришь? Там, между прочим, самый интересный момент. Маньяк только что нашёл новую жертву. Я открываю рот, чтобы ответить что-то колкое, язвительное, уничтожающее, но не могу выдавить ни звука. Он ухмыляется шире и снова поворачивается к экрану.  Но я настолько возбуждена, настолько доведена до ручки его жестокой игрой, что мне уже абсолютно плевать на то, что он только что вытворил. Плевать на его самодовольную ухмылку, плевать на то, что он снова выиграл этот раунд. Моё тело горит, между ног всё ноет от неудовлетворённого желания, а в голове бьётся только одна мысль: «Ещё. Сейчас. Немедленно». Я резко поднимаюсь с сиденья. Ноги слегка дрожат — то ли от напряжения, то ли от того, что он со мной сделал. Пустое картонное ведёрко из-под попкорна с грохотом летит на пол и катится куда-то под соседнее кресло. Мне плевать. Я забираюсь к Тео на колени, лицом к нему, оседлав его бёдра. Мои разорванные колготки предательски сползают по ногам, но сейчас это волнует меня меньше всего на свете. Его зелёные глаза расширяются на долю секунды — он явно не ожидал, что я перейду в наступление. Приятно хоть раз увидеть его удивлённым. — Фильм какой-то скучный, не находишь? — выдыхаю я ему прямо в губы, и мой голос звучит низко, хрипло, совершенно незнакомо. Я впиваюсь в его губы. Жадно, грубо, без тени нежности. Зубы сталкиваются, колечко в его губе холодит мою кожу. Я кусаю его нижнюю губу — в отместку за всё, — и чувствую на языке металлический привкус. Своими руками я нащупываю его запястья и сама направляю их вниз, кладу его горячие ладони себе на ягодицы, на задравшуюся юбку. Он тут же сжимает их — сильно, до лёгкой боли, до следов, которые завтра проступят синяками на коже. И отвечает на поцелуй. Глубоко, властно, собственнически. Мне уже насрать. Абсолютно. Есть ли тут камеры — плевать. Заметил ли кто-то с первых рядов, чем мы тут занимаемся — плевать. Пусть смотрят. Пусть хоть весь мир смотрит. Я просто хочу его. Всего и немедленно. Без остатка. Без этих дурацких игр в «мы просто друзья». Тео углубляет поцелуй, трахая меня своим языком — проталкивая его глубоко, ритмично, так же, как минуту назад трахал пальцами. Его язык скользит по моему, исследует, подчиняет. Он посасывает мой язык, прикусывает мои губы, и каждый укус отдаётся электрическим разрядом где-то внизу живота. Из моего горла вырывается тихий, жалобный стон, который он жадно проглатывает. А я начинаю тереться об его джинсы. Медленно, чувственно, двигая бёдрами вперёд-назад. Грубая джинсовая ткань трётся о мои намокшие кружевные трусики — единственное, что теперь отделяет меня от него, — и это трение сводит с ума. Я чувствую, как под денимом набухает и твердеет его член, упираясь мне в промежность. Жар его тела прожигает даже сквозь слои одежды. Его пальцы сильнее впиваются в мои ягодицы, направляя мои движения, задавая ритм. На экране кто-то снова истошно вопит — кажется, маньяк добрался до последней выжившей девицы. Льётся бутафорская кровь, гремит зловещая музыка. Но для нас сейчас существует только этот маленький диванчик на предпоследнем ряду, его руки на моём теле, его язык у меня во рту и биение наших сердец, которые, кажется, колотятся в унисон. Его джинсы уже мокрые насквозь от меня. Я чувствую это кожей — влажное пятно расползлось по грубой джинсовой ткани, и это лучше всяких слов говорит о том, как сильно я его хочу. Но теперь мне хочется большего. Мне хочется сделать ему приятно. Вернуть должок за эти чёртовы пальцы, за доведение до грани, за всё. Я медленно поднимаюсь с его коленей. Ноги всё ещё подрагивают, но я беру себя в руки. Опускаюсь перед ним на колени прямо там, на липком полу кинотеатра, между его разведённых бёдер. Смотрю на него снизу вверх, из-под приспущенных ресниц. В полумраке зала его лицо кажется высеченным из мрамора — острые скулы, приоткрытые губы с блестящим колечком, зелёные глаза, которые сейчас смотрят на меня с жадным, голодным интересом. Он не двигается. Ждёт. Даёт мне вести. Мои пальцы ложатся на бляшку его ремня. Металл холодит кожу. Я расстёгиваю её медленно, нарочито неторопливо, с тихим, многообещающим щелчком. Затем пуговица на джинсах. Молния — вниз, зубчик за зубчиком, и этот звук в тишине между воплями с экрана кажется почти неприличным. Я запускаю руку в прорезь его чёрных боксеров и достаю уже вставший член. Тяжёлый, горячий, пульсирующий в моей ладони. От его вида у меня буквально текут слюнки. Я, конечно, безумно люблю глаза Тео — эти зелёные омуты, в которых можно утонуть и не захотеть выплывать. Люблю его руки, его дурацкую ухмылку, его запах. Но если честно, моя любимая часть его тела — вот этот «маленький дружок». Хотя «маленьким» его может назвать только слепой или тот, кто никогда его не видел. Он внушительный и в длину, и в толщину — ровно такой, чтобы заполнять меня до отказа, до лёгкой боли, до звёзд перед глазами. Я наклоняюсь и провожу языком по головке, слизывая выступившую капельку солоноватой влаги. Пробую его на вкус. Он дёргается от этого прикосновения, и я слышу его судорожный вдох где-то надо мной. Затем я беру его в рот — сначала только головку, обвожу языком по кругу, посасываю, играю с уздечкой. А потом начинаю заглатывать всё глубже, сантиметр за сантиметром, пока он не упирается мне в нёбо. Расслабляю горло, дышу через нос — он сам меня этому научил когда-то, и сейчас я благодарна ему за те уроки. Тео гладит меня по волосам. Его пальцы зарываются в мои пряди, путаются в них, сжимаются в кулак каждый раз, когда я делаю что-то особенно приятное. Я смотрю на него снизу, не переставая двигать головой, и вижу его улыбку — расслабленную, блаженную, почти пьяную. Его голова откинута на спинку диванчика, кадык дёргается, когда он сглатывает. Боже, мне так нравится делать ему приятно. Это чувство власти и подчинения одновременно. Я контролирую его наслаждение, и от этого моя собственная влага снова начинает стекать по внутренней стороне бедра. Он кончает мне в рот — внезапно, с глухим стоном, который тонет в очередном вопле с экрана. Его пальцы до боли сжимаются на моём затылке, прижимая меня ближе, пока он изливается мне на язык. Горячая, солёная, чуть горьковатая жидкость заполняет рот. Я сглатываю всё до последней капли, не оставляя следов. Облизываю его, убирая остатки, и выпускаю изо рта с тихим влажным звуком. Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга. Его дыхание тяжёлое, грудь вздымается. В зелёных глазах — смесь благодарности, нежности и чего-то ещё, чему я пока не могу подобрать названия. Я резко поднимаюсь с коленей. Хватаю его за руку — горячую, чуть влажную — и тяну за собой, прочь из зала. Он подчиняется, на ходу заправляя себя в джинсы и даже не застёгивая ремень. Мы выскальзываем в боковую дверь с табличкой «Выход», оставляя позади душераздирающие крики финальной резни. В коридоре тусклый неоновый свет режет глаза после темноты зала. Я тащу его к двери с табличкой «Женский туалет», даже не задумываясь. Внутри пахнет хлоркой и дешёвым освежителем воздуха, кафельная плитка отражает наш смазанный силуэт. Я заталкиваю его, закрываю щеколду и прижимаюсь спиной к холодной двери. Он смотрит на меня — всё ещё с этой пьяной, довольной улыбкой. Его член снова наливается кровью, упираясь в ширинку. — Мы же в кино пришли, — передразниваю я его собственные слова, глядя прямо в зелёные глаза. — А ты опять отвлекаешься. И тяну его на себя за воротник кожаной на себя. Мы целуемся. Жадно, смазанно, сталкиваясь зубами и языками. Его губы всё ещё солоноватые на вкус — то ли от попкорна, то ли от меня самой. В кабинке тесно, наши тела прижаты друг к другу, и я чувствую, как его член снова твердеет, упираясь мне в живот через грубую ткань джинсов. Воздух спёртый, пахнет хлоркой и чем-то сладковатым от освежителя, но мне плевать. Я хочу его снова. Прямо сейчас. Он резко разворачивает меня спиной к себе. Толкает к раковине — я упираюсь ладонями в холодный фаянс, пальцы скользят по влажной поверхности. Передо мной зеркало во всю стену. Свет здесь тусклый, мертвенно-жёлтый, как во всех общественных туалетах мира, поэтому отражение видно не совсем чётко — размытые контуры, тени вместо лиц. Но этого достаточно. Тео нагибает меня над раковиной сильнее, заставляя прогнуться в пояснице. Его ладони скользят по моим бёдрам, задирая короткую чёрную юбку до самой талии. Кружевной край задирается, открывая вид на разорванные колготки и намокшие прозрачные трусики, которые уже ничего не скрывают. Я слышу, как он расстёгивает джинсы — знакомый звук молнии и шорох ткани. И в следующую секунду он входит в меня. Резко, одним грубым движением, до самого конца, заполняя меня целиком. Я вскрикиваю. Звук эхом отражается от кафельных стен, но мне плевать. Он начинает трахать меня — животно, безжалостно, вколачиваясь в моё тело с такой силой, что раковина подо мной начинает шататься. Каждый толчок отдаётся глухим стуком где-то в трубах. Его пальцы впиваются в мои бёдра, оставляя синяки, которые завтра будут напоминать мне об этом моменте. Он наклоняется ниже, и я чувствую его горячее дыхание на своей шее. Его губы присасываются к коже чуть ниже уха — он оставляет засос, тёмный, влажный след, который я завтра буду безуспешно пытаться замазать тональником. Его рука скользит вверх по моему животу, задирает кружевной топ, поднимает чашечку лифчика. Моя грудь вываливается наружу, и он тут же сжимает её — сильно, до боли, до побелевших костяшек. Его пальцы находят сосок и выкручивают его, перекатывают между большим и указательным, пока я не начинаю скулить от смеси боли и наслаждения. Вторая его рука скользит вниз, туда, где наши тела соединяются. Его пальцы находят мой набухший клитор и начинают тереть его — жёстко, ритмично, в такт толчкам внутри меня. Двойная стимуляция взрывает мой мозг. Я поднимаю глаза в зеркало. Свет здесь и правда тусклый, поэтому видно не совсем чётко, но я различаю себя. У меня смазалась тушь — чёрные потёки под глазами от слёз, выступивших во время прошлого оргазма. Волосы взъерошены, спутаны его пальцами. Губы припухшие, искусанные. Я выгляжу как после катастрофы. И я улыбаюсь своему отражению. Потому что сзади меня стоит он — наклонивший меня над раковиной, безжалостно вколачивающийся в моё тело. Такой высокий, широкоплечий, накачанный. Его кожаная куртка всё ещё на нём, джинсы приспущены ровно настолько, чтобы освободить член. Его лицо искажено гримасой наслаждения и концентрации. Наши взгляды пересекаются в зеркале. Его зелёные глаза находят мои, и в них вспыхивает что-то тёмное, первобытное, абсолютно мне принадлежащее. Он видит, что я смотрю, и ухмыляется — та самая ухмылка с блестящим колечком в уголке губ. Не сбавляя темпа и не выходя из меня, он вдруг меняет позу. Подхватывает меня под ягодицы, приподнимает и усаживает на тумбочку рядом с раковиной. Холодная поверхность обжигает бёдра. Теперь мы лицом к лицу. Он снова входит в меня — в этом положении ещё глубже, ещё теснее. Я обхватываю его торс ногами, скрещивая лодыжки у него за спиной. Он целует меня — глубоко, влажно, забирая мой стон прямо с языка. Его губы спускаются ниже, к шее, к ключицам, к груди. Он оставляет засосы на нежной коже — целую дорожку из багровых меток, как клеймо, как подпись художника. «Моё. Только моё. Всегда было моим». Я уже близка к финишу. Чувствую, как внутри всё сжимается в тугой узел, как мышцы начинают непроизвольно сокращаться вокруг его члена. Ещё немного — и меня накроет. Но мне нужно больше. Мне нужна эта грань. — Придуши меня, — выдавливаю я из себя хриплым, срывающимся шёпотом. Его ладонь ложится на моё горло. Пальцы смыкаются по бокам — не на трахее, он знает, как делать это правильно, мы уже проходили этот урок. Он пережимает кровоток ровно настолько, чтобы перед глазами поплыли звёзды, чтобы мир сузился до одной точки — до него внутри меня. И я кончаю. Взрываюсь. Меня выгибает дугой, из горла вырывается то ли всхлип, то ли стон, то ли его имя. Мои стенки сжимают его член в пульсирующем спазме, вытягивая из него всё до последней капли. Он отпускает моё горло и начинает трахать меня ещё сильнее, ещё яростнее — теперь уже для себя, догоняя собственный оргазм. Раковина под нами шатается и скрипит, кажется, ещё немного — и она просто оторвётся от стены. Его движения становятся рваными, неритмичными. Он вжимается лицом в мою ключицу, и в один миг кончает — с глухим стоном, который он приглушает, кусая мою кожу. Его тело содрогается, прижимая меня к себе так крепко, будто боится, что я исчезну. Он наполняет меня — горячая, пульсирующая волна разливается внутри. Несколько секунд тишины. Только наше тяжёлое дыхание и звук капающей где-то воды. А потом слышится его ругань — глухая, полная досады и запоздалого осознания. И тяжёлый, обречённый вздох. — Бля... Мы опять забыли про защиту. Я молчу. Смотрю в его зелёные глаза, в которых плещется паника пополам с чем-то ещё, чему я пока не могу дать названия. Мои бёдра всё ещё дрожат, а внутри всё горячо и мокро от него. История повторяется. Снова этот чёртов замкнутый круг. Снова это «обошлось» маячит где-то на горизонте — или не маячит. Чёрт.