Исповедь

В ушах шумело так, словно внутри сидел маленький карлик и барабанил по стенкам. Каждый вдох отдавался в груди хрустом битых костей, а левый бок горел огнем. Сандор лежал на спине, глядя в серое, равнодушное небо, и пытался понять, какая именно часть его тела пока что принадлежит ему. Нога выше колена была проткнута насквозь, он видел это, когда попытался привстать, из раны торчал обломок собственной кости, белый и жуткий, как огрызок чужого пальца. Он не чувствовал пальцев на правой руке, а ребра, кажется, слились в один сплошной осколок. Он скатился далеко. Где-то там, наверху, осталась уродливая Бриенна и ее проклятый сопливый оруженосец. «Убит бабой», - хрипло выдохнул он, и этот звук вырвался из груди смесью кашля и стона. Она появилась из тумана бесшумно, как тень. Маленькая и тщедушная. С волосами, похожими на воронье гнездо - Ты еще здесь? - прохрипел Сандор, с трудом поворачивая голову. Язык во рту казался чужим, распухшим и сухим. - Тебя спасла эта дылда. Арья остановилась в трех шагах. В руке она сжимала Иглу, но клинок был опущен к земле. Ее серые глаза, глаза Старков, смотрели на него с той жуткой, ледяной пустотой, которую он так хорошо знал, и которую видел перед казнью ее отца. Она не плакала. Она даже не хмурилась. - Меня не надо спасать, - сказала она. Голос прозвучал ровно, без эмоций. - Нет, - выдохнул Сандор, и кривая усмешка исказила его обожженное лицо. - Нет, не надо. Ты убьешь всех танцем воды и своей иглой Она промолчала. Только перевела взгляд на его ногу, на торчащую кость, на лужу крови, расползающуюся под ним по камням и превращающую серый гранит в черный. - Ты умрешь? - спросила она. Сандор хрипло рассмеялся, и этот смех тут же оборвался дикой, пронзительной болью, полоснувшей по позвоночнику. Он зашипел сквозь стиснутые зубы, зажмурился, давая спазму пройти. - Если за тем камнем не прячется мейстер - просипел он, открывая глаза, — то да. Мне крышка. Повисла тишина. Слышно было, как ветер шевелит ее грязные волосы. Арья стояла, как изваяние. Сандор снова вздохнул, и этот вздох превратился в тихий, сдавленный стон. Он попытался сдвинуть ногу, чтобы хоть немного изменить положение, и мир перед глазами потемнел от тугой, пульсирующей боли, сжавшей все его нутро. - Убит бабой, - повторил он, когда тьма немного рассеялась. Его голос звучал хрипло, с металлической ноткой. Он снова усмехнулся, чувствуя, как кровь запеклась в уголках рта. - Думаю, ты довольна. Можешь идти за ней. Она тебе поможет Она не двигалась. Смотрела. - Одна хочешь идти? - спросил он, пытаясь приподнять голову, и уронил ее обратно на камни. - Ты и дня не протянешь - Я протяну дольше тебя, - ответила Арья. Ее голос был тверже прежнего. И Сандор засмеялся. Смех вырвался из груди вместе с красной пеной, и в боку снова кольнуло так остро, что он съежился всем телом, поджимая здоровую ногу к животу. Боль была восхитительной в своей чудовищности. Может это расплата? - Я зарезал мальчишку мясника, - выдохнул он, когда приступ прошел. Он говорил медленно, смакуя каждое слово. - Рыжего. Он молил... «Прошу, сир, не надо, пожалуйста, пожалуйста!» Всю лошадь кровью изгваздал. Седло еще месяц воняло этим пацаном - он повернул голову к Арье, и его единственный глаз блеснул больной гордостью. Арья смотрела на него. Ни страха. Ни отвращения. Только это пугающее спокойствие, за которым не было слышно дыхания. Он помолчал, собираясь с силами. Грудь ходила ходуном, каждый выдох давался с трудом, но слова лились из него. Правильно же говорят, перед смертью не надышешься? - А твоя сестра... - прохрипел он. - Милая сестра... надо было... - он закашлялся, сплюнул сгусток крови на камни, - ...вставить ей. Когда был пожар в Черноводной. - он усмехнулся, обнажая окровавленные зубы. - Зря не всадил ей по горло. Хоть было бы что вспомнить перед смертью Он не закончил. Вместо ответа, вместо крика, она сделала шаг. Ее пальцы сжали рукоять Иглы. Сандор видел, как побелели ее суставы. Он ждал. Он почти молился о том, чтобы этот маленький звереныш прикончил его здесь и сейчас. Мечом, камнем , неважно. Лишь бы кончилась эта трясина боли. Арья подошла вплотную. Нависла над ним, маленькая и страшная. Он смотрел в ее глаза и видел смерть. Но его руки, которые разрывали глотки, сейчас были беспомощны. Он не мог даже пошевелиться. Она склонилась. Сандор зажмурился, ожидая ледяного прикосновения стали к горлу. Он услышал только шорох ткани. Арья запустила руку ему под плащ, туда, где висел маленький кожаный кошель. Он не сопротивлялся. Бесполезно. Она вытащила несколько монет. Серебро блеснуло в сером свете дня. А затем она просто развернулась и пошла прочь. Вниз по склону, к реке, к лесу. Не оглядываясь. Словно его и не было. Словно он был лишь камнем, грудой гниющего мяса, которое оставили воронам. Она не сказала ни слова. Прощания не было. Сандор проводил ее взглядом. Потом уставился в небо. Кровь холодела, растекаясь по камням липкой лужей. Боль не прекращалась. Она была везде, в каждой клетке, в каждом вздохе, в каждом ударе сердца, который бился все медленнее и глуше. Он улыбнулся. Это была та же кривая, циничная усмешка, которая сводила с ума его врагов. Но сейчас в ней не было ни злобы, ни насмешки. Только пустота. Он лежал на склоне горы, брошенный всеми, и боль пульсировала в его изломанном теле, напоминая, что даже в конце пути есть что чувствовать. И в этой агонии, в этой безмолвной, ледяной тишине, где не было даже крика воронов, Сандор Клиган понял, что она все-таки оставила ему кое-что. Жизнь. Как проклятие. Как насмешку. Как самую жестокую из всех пыток. "Ну спасибо, соплячка" Он закрыл глаза, и тьма под веками была теплой, почти уютной. Боль никуда не ушла, она пульсировала в такт сердцу, глухо и настойчиво, но Сандор уже привык к ней. Он попытался вспомнить мать. Ничего. Только размытое пятно, круглая фигура, мягкие руки, запах хлеба и молока. Он знал, что она была полноватой. Чуть глуповатой, как говорил отец. Но Сандор не мог вспомнить ее лица. Ни цвета глаз, ни улыбки, ни голоса. Она умерла, когда ему было одиннадцать. Или двенадцать? Он не помнил даже этого. Странно. Человек умирает, а его собственная мать становится призраком. Сандор пытался ухватиться за что-нибудь, может быть, она пела ему? Или гладила по голове? Или, может быть, она просто стояла в углу, боясь подойти к сыну, который уже тогда носил на лице клеймо, оставленное ее собственным вторым старшим сыном? Он не знал. Похороны... Были ли они вообще? Он не помнил ни септы, ни земли, ни надгробного камня. Кто-то словно выжег эти воспоминания каленым железом - Мерзость, - выдохнул он в небо. Голос звучал хрипло, как скрип ржавых ворот. Дом Клиганов. Два человека. Он и Григор. Сандор усмехнулся, и в груди снова кольнуло. Он умрет здесь, на этом склоне, среди камней и собственной крови. А Григор... Григор был бессмертным чудовищем, но даже чудовища умирают. Сандор был уверен: его брат не протянет до старости. Слишком много врагов, слишком много ненависти. И потомства Григор не оставит, кому нужны дети от горы мяса, у которого вместо души пустота? Дом Клиганов вымрет. И это было правильно Он ненавидел детей. Их писк, их слезы, их доверчивые глаза, которые смотрели на мир, еще не зная, как он умеет кусать. Женщины... Женщины были другими. Они возбуждали его конечно, груди, бедра, запах пота и страха. Но любовь... Любовь была для дураков. Для рыцарей в блестящих доспехах, которые готовы были умереть за честь своей дамы. Сандор всегда смеялся над ними. Что такое любовь? Это когда она говорит «нет», а ты все равно лезешь? Или когда она говорит «да», а ты все равно уходишь? Он не понимал этого. Не хотел понимать. Но сейчас, лежа на холодных камнях, он вдруг подумал: а что, если бы он все-таки попробовал? Что, если бы тогда, в Черноводной, он не оставил Сансу? Он помнил тот день. Пламя лизало стены, дым застилал коридоры, а он, раненый и злой, забрался в ее комнату. И она вошла. Прекрасная, юная, с этими рыжими волосами, которые горели ярче пожаров за окном. Санса Старк. Ей было... сколько? Четырнадцать? Пятнадцать? Она была девственной — он знал это. Ее глаза были такими чистыми, такими глупыми, такими доверчивыми. Он мог бы взять ее тогда. Просто повалить на кровать, задрать платье и взять, как берут шлюху в борделе. Она бы кричала, вырывалась, царапалась - он был уверен, она была бойкой. Но он ушел. Он пожалел ее. Идиот. Сейчас, когда холод полз по его телу, когда кровь медленно вытекала из раны, оставляя его пустым и легким, как высохший лист, он жалел об этом. О том, что не трахнул ее. Что не запомнил, как она стонет, как извивается под ним, как ее маленькое тело сдается его рукам. Он закрыл глаза и позволил себе представить. Вот он входит в комнату. Она стоит у окна, бледная, испуганная. Пламя отражается в ее глазах. Он подходит ближе, она пятится, упирается спиной в стену. - Не подходи, - шепчет она, а в голосе дрожь. Но он подходит. Он берет ее за плечи, она такая маленькая, такая хрупкая. Он чувствует, как она дрожит. Его ладони грубы, как наждак, и она вздрагивает от прикосновения. Он срывает с нее платье, и ткань трещит, как сухая кожа змеи. Она пытается прикрыться руками, но он перехватывает их, сжимает запястья в одной ладони и разворачивает ее спиной к себе. Она бьется, как птица в клетке. Ее крики заглушает рев пожара. Он прижимает ее к кровати, нагибает, заставляя встать на четвереньки. Она пытается уползти, но он держит ее за бедра, такие мягкие, такие теплые. Ее фигурка... он знал, что она была замечательной. Грудь небольшая, но упругая, ноги длинные, кожа бледная, как молоко. Он бы смотрел на нее, на эту идеальную, прекрасную суку, и брал бы ее, пока она не перестанет кричать и не начнет молить о пощаде. Сандор тяжело выдохнул. Член дернулся в штанах, и боль в ноге на мгновение отступила, сменившись тупым, вязким возбуждением. - Ты была бы лучшим воспоминанием, - прошептал он в небо. - Лучше всех этих рож, лучше этих битв... Он представил, как она плачет. Слезы катятся по щекам, она шепчет: «Пожалуйста, сир, не надо...» — а он только сильнее сжимает ее бедра, входит в нее, чувствуя, как она сжимается вокруг него, как ее тело неохотно, но все равно принимает его. Он бы кончил в нее. Наверняка. Оставил бы свое семя глубоко внутри, чтобы она еще неделю чувствовала его запах, его вкус. Чтобы ее брат, этот гордый ублюдок Робб, понял, что его сестра теперь принадлежит ему А потом, возможно, он бы убил ее. Или не убил. Какая разница? Она была бы его. Он открыл глаза. Небо над головой потемнело, или это просто его зрение замутилось? Боль возвращалась, растекаясь по телу, как расплавленный свинец. Он не чувствовал пальцев на ногах. Не чувствовал правую руку. Он чувствовал только тяжесть в паху и пустоту в груди. - Забавно, - прохрипел он. - Я никогда не хотел любви Он снова закрыл глаза. Санса стояла перед ним «Ты никому не нужна, маленькая леди», - подумал он. - «Ты нужна только мне. И даже тогда я не взял тебя.» Он сглотнул. Горло пересохло, язык прилип к нёбу. - Сдохну... как пес, - выдохнул он. - Без женщины. Без наследника. Без памяти. Никто не вспомнит, что я был. Он усмехнулся этой мысли. - Хотя... нет. Вспомнят. Как того, кто хотел трахнуть дочь Старка, но пожалел. Глупец. Сандор перевел дыхание и снова позволил себе провалиться в воспоминания. В ту комнату. В ту ночь. В ее тело, которое он никогда не трогал, но которое теперь, перед самой смертью, принадлежало ему целиком и полностью.