Поклоняюсь тебе как Богу

С момента нашего знакомства тебя не отпускали идеи, которые пугают обычных людей. И мне жаль, что я допустил даже мысль о тебе, как о ком-то заурядном: тебе достаточно войти в комнату, чтобы стало понятно, что ты не похож на других. И дело даже не в твоих пронзительных красных глазах, радужка которых словно приобрела свой цвет от того, что впитала кровь врагов, которых ранило острие взгляда; не в шрамах, не в когда-то смуглой коже, побледневшей от затворничества в глубине лаборатории. Нет, это все атмосфера вокруг тебя – твое присутствие, манера держать себя. О, Зандик – не смею сказать “мой”, великолепие, излучаемое тобой, достойны понять лишь единицы. И я глупо причисляю себя к этому меньшинству. Я знал, что ты по меньшей мере сумасшедший. Не нужно было слухов от коллег, чтобы знать, что каждый амбициозный человек, не видящий перед собой преград – безумец. Это было в твоей ухмылке, снисходительной, но до жути высокомерной. Словно ты жалеешь тех, кто не понимает всего, что тебе удалось постичь за жизнь. Или за жизни – ты создал не одну, и каждая принесла тебе мудрость. О, Архонты, Царица, возможно, я сошел с ума. Меня никогда нельзя было назвать безгрешным прихожанином, верным последователем или просто честным верующим. Мне казалось, будто боги подвели меня, будто не сделали обещанных вещей, о чем так любит петь оды старшее поколение Снежной. Но ты, Дотторе, Зандик – в тебе я увидел то, чего мне не могли дать боги. Наше общение нельзя назвать благотворительным – оно сугубо взаимовыгодное, однако же ты проявлял ко мне великодушие, в отсутствии которого убеждены твои враги. Все бессонные ночи, потраченные на меня, все ресурсы, ушедшие на мое лечение – если банкир и может ценить что-то больше денег, так это время. Его ты на меня не жалел никогда. Ни в простых обедах, ни в походах на оперу — хотя, признаться, в искусстве наши вкусы совпадали, местами ты разбирался лучше меня, рассуждая о смыслах и темах картин или постановок, и я заслушивался твоими речами, наслаждаясь твоей интеллигентностью, твоим голосом, напоминавшим мне не ученого – харизматичного правителя. Так, ты убедил меня следовать за собой. Не в день, когда я стал твоим подчиненным, не в день, когда ты просил меня стать пособником в твоих планах – я медленно проникся тобой через повседневность. А может, дело в небольших жестах: когда ты предлагал мне сигарету моего любимого бренда, переступив через свое возмущение состоянием моего здоровья, понимая, что после совещания с Царицей мне захочется закурить. Ты знал, что каждая сигарета приближает меня к тому, что я вновь окажусь на операционном столе, но ценил надобность в моменте больше будущего. Или, может, через сувениры, которые ты привозил мне с разных концов Тейвата, и никогда не отказывался от моих в ответ. И ты пытался сделать вид, будто материальное тебе не интересно, но все равно подписывал контракты только пером натланской птицы, которое я тебе подарил. Наступил день, когда я посмотрел на тебя и понял, что любуюсь снизу вверх. Ты не сменил каблуки, не вырос и не прибавил в сантиметрах путем экспериментов. Это я ощущал себя меньше на фоне твоего величия. И, сколь бы презрительным я ни был к тем, кто пытается надо мной возвыситься, мне нравилось, что ты заслонял собой солнечный свет. Он подсвечивал тебя, очерчивая фигуру, чтобы я мог сосредоточиться только на тебе и забыть о мире вокруг. Когда пришло время и ты спросил меня о луне, о том, чтобы присвоить её себе, я решил, будто это самое верное, что может быть в мире. Словно положено так, чтобы ты занял место в небе, одарив людей своим искаженным, извращенным светом. И мне даже стало завидно. Обидно, что тебя могут оценить другие, ведь быть единственным обласканным твоим светом по сей день льстит больше, чем любые титулы. Что-то, чего мне не купит никакое количество моры. Мне нужно было больше, и чтобы только для меня – вид жадности, присущий только людям моей сферы. Внимания – как денег – всегда недостаточно, и ты бесконечно ищешь способ обогатить себя еще больше, и я не мог насытиться за раз, потому искал встреч. Сначала мне казалось, будто это пройдет. Но после твоей первой смерти, Зандик, я начал ценить тебя только больше. Ужасающее зрелище – в чем я никогда тебе не признаюсь, потому что ты таковым его не считал. Но для меня видеть безжизненного, старого, холодного тебя оказалось предательством хуже, чем то, которое послужило причиной нашей первой встречи. И даже так, предал меня не ты — как и в первый раз — нож в спину вонзила сама жизнь. Я был зол на судьбу за то, что она посмела считать, будто имеет право распоряжаться тобой, решила, что может отобрать тебя у меня. Верно, за четыре столетия я тоже сошел с ума. Может, ты что-то сделал со мной во время одной из операций? Перепрошил мой мозг или заменил моё сердце. Это бы объяснило, почему ты занимаешь в моей голове так много места и почему в груди так шумно, когда ты рядом. Это понятнее, чем описывать мое поведение тривиальным словом “любовь”. Даже пошло признать, что между нами может быть что-то подобное. Нет, связь между нами – вещь, которую не объяснить людскими терминами. Хотя ты бы наверняка нашел слово или фразу из неизвестного мне древнего текста, объяснив, что происходит. И тут я неправ, ведь ты не объясняешь подобные вещи: намекаешь, описываешь и подталкиваешь понять, но не даешь четкого ответа, заставляя преследовать тебя, собирая пазл, вырезанный из частей твоего разума. Тренируешь меня понимать тебя и через реакцию учишься понимать меня. Разве на такую извращенную форму общения горазд кто-то, кроме нас? Найдется ли человек, способный оценить её так же, как мы? Хотел бы я задать тебе этот вопрос и посмотреть, как ты ухмыльнешься, отвлекая меня этим, пока думаешь над ответом. Ты говорил, что я умею находить интригующие вопросы, которыми не стыдно занять на досуге разум. Значит, я тоже имею место в твоей голове, когда не рядом? Надо же, Зандик. Ты никогда не говорил об этом прямо, но посмотри: ты спрятал это за фразой, которую прохожий зевака трактовал бы как похвалу твоему эго, но только я могу расшифровать истинное значение. И ты знал об этом, потому не стеснялся так нагло – на глазах у всех, но скрыто от их умов, флиртовать, заставляя меня улыбаться. Ты невероятный человек, Зандик. Хотя люди думают, будто ты знаешь об этом, мне все равно нравится напоминать о твоей достойности. Это подчеркивает глупость всех тех, кто тебя отверг. Это напоминает о том, что твое обретение божественности — не случайность, не данность от рождения. Это факт, вызывающий уважение, результат, достигнутый через труд и стремление к совершенствованию. Это конечная, самая правильная точка, в которой тебе позволено экспериментировать на должном уровне. Ставить под сомнение фундаментальные правила мира и менять те, которые больше не служат на пользу. Бог, стоящий над всеми богами – вот каким ты предстал для меня, Зандик. Исчезая, ты позаботился о том, что без тебя мне останется жить совсем недолго. Пару лет – и последний год, вероятно, пройдет в агонии. Ты знал, что умирать я не хочу. Знал, что для меня это страшно. И я сам считал так до момента, пока часть тебя не умерла в Нод-Крае. Внезапно, смерть не казалась мне жестокой, не охватывала меня ужасом неизвестности. Размышляя об уходе, я понял, что не чувствую горя за мир, который не увижу. Неожиданно я понял, что больше не боюсь. На остатках старого мира тебе оставались мгновения. Ты вернулся, чтобы попрощаться, и снова напомнил мне о том, что следующей смерть придет за мной. Тебя удивило мое спокойствие, но я не нашёл повода сказать, что, кажется, единственный смысл, который оставался, чтобы жить вечность – исчезнет с ветром, разносящим пепел Ирминсуля. — Я сам в ответе за то, когда и как умереть. Я ответил нечто подобное, но только чтобы успокоить тебя. Мне не хотелось, чтобы ты исчез ответственным за меня. Мне хотелось подарить твоим последним моментам триумф. И, размышляя об этом сейчас, мой великодушный бог, я понимаю, что твои жесты были не так широки и чисты, как мне хотелось бы. Ведь ты мог оставить рецептуру эликсира кому угодно, мы могли разработать план, который мне бы удалось воплотить, чтобы существовать века после тебя, пронося твоё слово через время. Но своим последним актом божественности ты выбрал забрать меня с собой. О, Дотторе, мой Зандик. Не забивай голову глупым беспокойством. Ведь ты дал мне понять, что моя смерть навсегда свяжет наши души воедино. И чего большего я, твой скромный последователь, могу желать? Точно не жить в мире без единственного человека, способного меня понять. Ты знал об этом и решил мою судьбу. Какой же ты, мой Бог, великодушный. Я боготворю тебя, я восхваляю твое существо. Последним актом твоей божественной воли стало свершить мою судьбу, исполнить чужое – мое – желание, забрать меня с собой в бесконечное, неизвестное и вечное путешествие. Только для нас двоих – бога и его преданного слуги. Я считаю дни до момента, когда наша встреча произойдет. Не смею наложить на себя руки — вычитал, что это грех. Подумать только, что я, Феофан, отрицающий власть богов, возвел своего личного и наслаждаюсь нахождением в его тени. Тебе бы это льстило, но знаю, что в то же время, я бы стал тебе противен. Ведь смешнее то, что я никогда не просил тебя поделиться рецептом эликсира — не шантажировал, не принуждал и не искал альтернативу. Меня устраивает быть в твоей тени, ведь это значит, что тебе от меня не сбежать. Но условие одно: я должен быть в ней один. Я до жути жадный, Зандик. Не хочу делиться тобой даже со смертью — с этой высокомерной дамой, думающей, что к ней неизбежно попадет каждый. Мы обманывали её уже ни раз — старая, презренная карга. Ради того, чтобы еще раз утереть ей нос, я жертвую собой, чтобы следовать за тобой. Ты любил гоняться за невозможным, Зандик, а я всегда любил следовать за тобой.