Самый дорогой вампир

      Она открыла глаза.       Потолок был чужим. Белым. Идеально белым. Как в операционной. Как в морге.       Тело не болело. Это было странно. Она помнила боль. Помнила холод. Помнила, как вода заливалась в лёгкие, а внутри кто-то бился, хотел жить, а она хотела умереть. И вот теперь она лежала на мягкой постели, в тёплой комнате, и не чувствовала ничего. Пустота. Только пустота.       И он.       Он сидел в кресле напротив. Смотрел на неё. Не двигался. Не дышал. Вообще не дышал, это она поняла потом, когда прошло несколько секунд, а его грудь ни разу не поднялась.       Красивый. Слишком красивый. Такие лица не бывают у живых. Идеальные линии, бледная кожа, глаза тёмные, как дно той самой реки. Она хотела бы сказать, что испугалась. Но не могла. Страха не было. Только усталость и тупая пустота.       — Ты не умерла, — сказал он. Голос низкий, без эмоций. Как у диктора в новостях.       Она молчала.       — Я не дал.       — Зачем? — спросила она. Голос хриплый, чужой. Она не узнавала себя.       Он наклонил голову. Как птица. Как хищник, который рассматривает добычу, но пока не решил, хочет ли есть.       — Я выбираю, — сказал он. — Кто умирает. Кто остаётся. Ты хотела уйти. Я не позволил.       Она хотела засмеяться. Не вышло.       — Ты кто?       Он встал. Движения плавные, беззвучные. В комнате было темно, но она видела его лицо. Слишком хорошо видела. Слишком отчётливо. Каждую линию, каждую тень под скулами.       — Ты знаешь, — сказал он. — Ты уже поняла. Просто боишься сказать вслух.       Она хотела сказать, что не боится. Что ей всё равно. Что она вообще ничего не хочет, кроме одного, чтобы её оставили в покое. Но слова застряли в горле.       Он подошёл ближе. Наклонился. Она почувствовала холод. Не от воздуха. От него.       — Я дам тебе выбор, — сказал он. — Ты можешь умереть. Прямо сейчас. Я сделаю это быстро, ты ничего не почувствуешь. Или ты можешь остаться. Со мной. Навсегда.       Она смотрела в его глаза.       И думала.       — Навсегда, — повторила она. — Это долго.       Он улыбнулся. Впервые. Улыбка была холодной, но красивой. Всё в нём было красивым. Слишком красивым для этого мира.       — Для тебя это не будет проблемой, — сказал он. — Ты ведь уже хотела уйти. Теперь у тебя будет вечность. Ты сможешь уйти столько раз, сколько захочешь.       Она закрыла глаза.       И снова увидела воду.       — Хорошо, — сказала она. — Я остаюсь.       Он не спросил, почему. Не удивился. Просто кивнул, как будто знал.       Как будто всегда знал.       — Тогда вставай, — сказал он. — Время идёт. А у нас его много.       Она открыла глаза.       Она не знала, что будет дальше. Но впервые за долгое время ей было всё равно. В хорошем смысле. В смысле, что это не имело значения.       Она встала.               Он смотрел на неё. Долго. Слишком долго. Она стояла босая на холодном полу, и её пальцы сжимали край чужой футболки, в которой она очнулась.       — Первые десять лет, — сказал он медленно, растягивая слова, будто пробовал их на вкус. — Ты будешь питаться только мной. Только моей кровью. Никакой другой. Ни животной, ни человеческой. Только я. Поняла?       Она кивнула.       — Если ты меня разочаруешь, — продолжил он, подходя ближе, бесшумно, как тень. — Я просто уйду. А ты умрёшь. Медленно. Долго. Ты будешь чувствовать, как тело сохнет изнутри, как кожу стягивает, как мозг выжигает жажда. И никто тебе не поможет. Никто даже не заметит.       Она сглотнула. Горло было сухим.       — Я не разочарую тебя, — сказала она. Голос твёрже, чем она ожидала. — Никогда.       Он склонил голову, рассматривая её. Как вещь. Как предмет. Как картину, которую ещё не решил, стоит ли вешать на стену.       — Докажи, — сказал он. — Сними всё.       Она замерла.       — Что?       — Ты слышала. Полностью. Я должен оценить, достойна ли ты вечности. Пока что ты просто девочка, которая пыталась утопиться. Я не беру в вечность всех подряд.       Она смотрела в его глаза. В них не было насмешки. Не было похоти. Только холодное внимание. Она знала этот взгляд. Это был взгляд хирурга. Учёного. Того, кто препарирует и не чувствует ничего.       Руки дрожали. Она подняла их к вороту футболки. Потянула вверх. Ткань скользнула по коже, по животу, по груди. Она стояла перед ним голая. Плечи вжаты, руки закрывают тело настолько, насколько это вообще возможно.       Он медленно обошёл её. Шаг. Ещё шаг. Она слышала его дыхание, нет, не дыхание. Ничего не слышала. Он был абсолютно бесшумен. Только холод, который исходил от него, касался её кожи, и от этого соски сжались, покрылись мурашками.       — Опусти руки, — приказал он.       Она опустила. Стыд обжёг лицо, щёки горели, но она стояла. Прямо. Как на линейке. Как перед расстрелом.       — Повернись.       Она повернулась. Спина, лопатки, ягодицы. Она знала, что у неё хорошая фигура. Знала. Всегда знала. Тонкая талия, большая круглая грудь это единственное, что в ней было правильно. Единственное, за что её можно было любить. Или ненавидеть. Или просто использовать.       — Хорошо, — сказал он за её спиной. — Не идеально, но терпимо.       Она не знала, обижаться ей или радоваться.       — Ты не пыталась прикрыться, — добавил он. — Это плюс. Но ты дрожишь. Это минус. Ты должна привыкнуть. Ты больше не человек. Тебе не должно быть стыдно за тело. Тело просто инструмент. Ничего больше.       Она стояла, глядя в стену, и чувствовала, как его холодное присутствие приближается сзади.       — Теперь иди сюда, — сказал он. — Я хочу попробовать тебя на вкус.       Она повернулась. Неуверенно шагнула к нему. Ещё шаг. Его лицо было так близко, что она видела в его глазах своё отражение. Испуганное. Голое. Живое.       Он наклонился. Провёл пальцами по её шее, по ключице, остановился там, где бился пульс. Она думала, что сейчас он укусит её. Хотела зажмуриться, но не могла. Не могла отвести взгляд.       Но он не укусил. Он просто смотрел. И ждал. Она поняла. Он ждал, когда она сама сделает шаг. Сама покажет, что готова. Она придвинулась ближе. Подставила шею. Вдохнула. Пахло старым деревом и чем-то сладким, почти мёдом. Очень далёким, едва уловимым.       — Молодец, — прошептал он.       И тогда она почувствовала укус.       Она не закричала.       Укус был острым, быстрым, как порез бумагой, только глубже, сильнее. Она почувствовала, как его зубы вошли в шею, и на секунду ей показалось, что он выпивает не кровь, а саму жизнь. Тёплую, липкую, настоящую.       Он пил. Долго. Или нет? Время расплылось. Она стояла, приоткрыв рот, и не могла дышать. Не потому, что ей было больно. А потому, что внутри что-то менялось. Тянуло из груди, из живота, из пальцев. Будто она таяла. Будто её забирали по частям. Она чувствовала, как кровь уходит, как тело холодеет, как ноги подкашиваются. Потом темнота. Глубокая, тёплая, как вода в ноябре. Она снова тонула.       Она умерла.       Она знала, что умерла. Потому что перестала чувствовать боль. И холод. И себя.       А потом она почувствовала, как что-то тёплое, густое льётся ей в рот. Она не могла глотнуть. Не могла шевелиться. Но оно само текло. По губам. По языку. В горло.       Его кровь. Она пила. Не хотела. Но тело пило. Мёртвое тело, которое вдруг стало живым. Снова. По-другому. Она открыла глаза.       Всё было другим. Слишком ярким. Слишком чётким. Она слышала, как тикают часы в соседней комнате. Как дышит сосед за стеной. Как капает вода на кухне. Она слышала его дыхание нет, не дыхание. Его тишину. Он не дышал.       Он стоял над ней. Смотрел. На его запястье была свежая рана. Она затягивалась на глазах.       — Ты мертва, — сказал он. — Я дал тебе свою кровь. Ты обратилась. Поняла?       Она села. Тело слушалось идеально. Лёгкое, послушное, сильное. Она провела рукой по своей руке — кожа бледная, почти прозрачная. Никакого румянца. Никакого тепла.       — Я не спасаю людей, — продолжил он. — Я делаю то, что хочу. Мне стало любопытно, что выйдет из такой, как ты. Самоубийца. Трус. Ничтожество.       Она смотрела на него. Внутри всё кипело. Впервые за долгое время она хотела ударить. Но не могла. Тело не слушалось. Только смотрело. Ждало.       Он наклонился, взял её за подбородок, запрокинул голову.       — Теперь ты одна из нас. Но ты слабая. Новая. Голодная. И первые десять лет, — его голос стал твёрже, — ты будешь питаться только мной. Моей кровью. Никакой другой. Ни животной, ни человеческой. Только я. Поняла?       Она кивнула.       — Я буду называть тебя... — он замолчал, глядя куда-то сквозь неё, — Алиса.       — Но меня зовут...       — Я знаю, как тебя зовут, — перебил он. — Мне не нравится. Теперь ты Алиса. Ты поняла?       Она сглотнула. Снова кивнула.       — А ты? — спросила она. Голос дрожал, но она решилась. — Как мне тебя называть?       Он улыбнулся. Уголками губ. Холодно и снисходительно.       — Сначала — "господин", — сказал он. — Потом — возможно, ты заслужишь что-то ещё. Но сначала — господин. Я понятно объясняю, Алиса?       — Да, — ответила она. — Господин.       Он подошёл к шкафу, открыл его. Внутри висела чёрная одежда. Вся одинаковая. Простая. Никаких украшений, никаких вырезов. Только ткань. Только чёрный цвет.       — Оденься, — сказал он, кивая на шкаф. — Будешь жить здесь. В этой комнате. Пока не привыкнешь. Не вздумай выходить. Не вздумай разговаривать с кем-то. Если я не разрешил — молчи. Тебя не существует для этого мира. Ты умерла. Ты понимаешь?       Она стояла, голая, смотрела на чёрную ткань и думала о том, что ей всё равно. Она уже привыкла не существовать. Это было проще, чем жить.       — Понимаю, господин, — сказала она.       Он сделал шаг назад, ещё раз окинул её взглядом. Сверху вниз. Вдумчиво, без эмоций.       — Ты мне не нравишься, — сказал он. — Пока что. Ты слишком послушная. Это подозрительно. Люди, которые хотят умереть, не становятся такими покорными сразу. Ты либо врёшь мне, либо сама не знаешь, чего хочешь.       Она открыла рот, чтобы возразить, но он поднял руку.       — Молчи. Я ещё не закончил. Ты получила шанс. Если ты его не используешь, я уйду. Запомни: я не спасаю. Я выбираю. И я уже пожалел, что выбрал тебя. Ты слишком сломанная, Алиса. Сломанные не выживают. Они умирают раньше или позже. Это всегда вопрос времени.       Она смотрела в его глаза. В них было спокойствие. Абсолютное. Как в могиле.       — Я не умру, — сказала она тихо. — Я не могу. Ты сам сказал — теперь я твоя. Ты не отпустишь меня просто так. Ты хочешь проверить меня. Ты хочешь убедиться, что я не зря потратила твоё время. Я не потрачу. Я буду стараться.       — Стараться? — усмехнулся он. — Ты правда думаешь, что это про старания? Это про суть. Либо есть, либо нет. Ты есть, Алиса? Или тебя нет?       Она замолчала.       Вопрос повис в воздухе. Холодный, тяжёлый.       — Я не знаю, — честно ответила она. — Но я хочу узнать.       Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул.       — Ладно, — сказал он. — Узнавай. У тебя есть вечность.       И вышел из комнаты.       Закрыл дверь. Бесшумно.       Она осталась одна, голая, в тёмной комнате, с чёрной одеждой в руках и нитью в груди, которая пульсировала в такт чужому сердцу.       И она поняла, что впервые за долгое время хочет жить. Не ради себя. Ради того, чтобы не разочаровать его. Чтобы он не ушёл.       Она оделась. Чёрное платье было длинным, простым, как монашеская ряса. Плотная ткань скрывала всё. И это было правильно. Она больше не хотела быть видимой. Теперь она могла быть тенью. Его тенью. Алиса села на кровать, подтянула колени к груди и закрыла глаза. Она ждала. Ждала, когда он вернётся, чтобы забрать её снова. Или когда он не вернётся, чтобы она умерла. Ей было всё равно. Почти.       Через три дня она поняла, что больше не может так. Он приходил каждую ночь. Молча. Садился в кресло. Смотрел. Иногда подходил, брал её за запястье, проверял пульс. И уходил. Ни слова. Ни взгляда. Ничего. Она чувствовала нить. Она пульсировала, тянулась к нему, и каждый раз, когда он уходил, нить натягивалась до боли. Она хотела, чтобы он остался. Хотела, чтобы он снова укусил её. Чтобы он коснулся её. Хотя бы пальцем.       Но он не касался. Он проверял её. Испытывал. Ждал. Кормил молча.       На четвёртую ночь она решилась.       Когда он вошёл в комнату, она не сидела на кровати. Она стояла у окна. Полуобнажённая. Платье сползло с плеч, ткань держалась только на талии. Полная грудь была открыта, соски напряжены от холода, который исходил от него. Она повернулась. Медленно. Как училась перед зеркалом последние три часа.       — Господин, — сказала она тихо. Голос ровный, но внутри всё дрожало. — Я хочу вам что-то показать.       Он остановился. Не удивился. Не улыбнулся. Просто смотрел. Внимательно. Как всегда.       — Показывай, — сказал он.       Она шагнула к нему. Второй. Третий. Остановилась в полушаге. Подняла руки, коснулась его груди. Ткань рубашки была холодной. Ледяной. Но она не отдёрнула руки.       — Я хочу быть полезной, — прошептала она. — Не просто тенью. Я хочу, чтобы вы хотели меня. Не только кровь. Всё.       Он не отстранился.       Она расстегнула пуговицы на его рубашке. Одна за другой. Пальцы почти не дрожали. Она удивилась себе. Внутри горел страх, но она заставляла себя двигаться.       Он смотрел на неё сверху вниз. И ничего не говорил.       Она коснулась губами его ключицы. Кожа была холодной, как мрамор. Но она целовала. Медленно, вжимаясь в него всем телом.       И он не останавливал её.       Она опустилась на колени. Расстегнула его брюки. Его член был бледным, напряжённым. Она обхватила его губами, стараясь делать всё так, как видела в фильмах. Слышала от подруг. Внутри было отвращение, но она подавила его. Она думала только о том, чтобы он не ушёл. Чтобы он остался. Чтобы нить перестала болеть.       Он стоял неподвижно. Её усилия не вызывали у него никакой реакции. Лицо оставалось каменным, даже когда она постаралась глубже.       — Хватит, — сказал он сухо.       Она замерла, подняла на него глаза.       — Вставай, — приказал он. — Раздевайся.       Она встала. Платье упало на пол. Она стояла перед ним голая. Вся дрожала, но не от холода.       Он подошёл. Резко развернул её, прижал к стене. И вошёл в неё. Сухо. Больно. Не давая ей времени привыкнуть.       Она вскрикнула и закусила губу. Он не обращал внимания. Двигался жёстко, ритмично, как механизм. Она чувствовала, как её тело подчиняется ему, как внутри распускается странное тепло, как боль смешивается с чем-то другим. Она почти кончила — впервые в жизни, — когда он резко остановился.       Он кончил. Беззвучно. Без эмоций.       И сразу отстранился.       Она сползла по стене, тяжело дыша. Влажная, горячая, сбитая с толку. Она смотрела на него снизу вверх и улыбалась. Ей казалось, она победила. Она смогла. Она заставила его хотеть её.       Он застегнул брюки. Поправил рубашку. И посмотрел на неё.       В его глазах не было ничего.       — Скучно, — сказал он. — Очень скучно.       Она замерла. Улыбка сползла с лица.       — Что?       — Ты предсказуема, Алиса. Сначала ты пыталась умереть. Теперь ты пытаешься меня соблазнить. Зачем ты это делаешь? Чтобы я остался? Чтобы я полюбил тебя? Чтобы я думал, что ты особенная?       Она молчала. Ей было холодно. Снаружи и внутри.       — Ты не особенная, — сказал он. — Ты просто ещё одна сломанная игрушка, которая пытается казаться целой. Ты думаешь, если я тебя трахну, я стану твоим. Но я ничей. Я никогда не буду твоим.       Она смотрела на него. Глаза защипало, но она не плакала. Не дала себе.       — И что теперь? — спросила она. Голос предательски дрогнул.       Он пожал плечами.       — Теперь я устал, — сказал он. — Это было скучно. Ты не умеешь давать то, что я хочу. Может быть, со временем научишься. А может, нет.       Он повернулся. Направился к двери.       — Господин! — окликнула она. — Пожалуйста...       Он остановился. Не оборачиваясь.       — Пожалуйста, что? — спросил он холодно.       Она не знала, что сказать. Пожалуйста, не уходи. Пожалуйста, дай мне ещё шанс. Пожалуйста, сделай мне больно. Пожалуйста, сделай так, чтобы я чувствовала хоть что-то.       Она молчала. Он вышел. Дверь закрылась.       Нить в груди натянулась до предела. Не порвалась. Но стала тоньше. Болезненнее.       Она сидела на полу, голая, пустая, и смотрела в закрытую дверь. И впервые за долгое время она не знала, хочет она умереть или жить. Она просто ничего не чувствовала. Абсолютно ничего.       Он не приходил.       Первый день она ждала. Сидела на кровати, смотрела на дверь, прислушивалась к шагам. Ничего. Тишина. Только ветер за окном и её собственное дыхание.       Второй день. Она ходила по комнате, касалась стен, считала шаги. От кровати до двери. От двери до окна. От окна до кровати. Она повторяла этот маршрут сотни раз, как зверь в клетке.       Третий день. Она не спала. Не могла. Нить в груди пульсировала, тянула, болела. Она прижимала ладонь к груди и чувствовала, как что-то внутри сжимается, сохнет, умирает. Она пила воду. Не помогало. Она пыталась есть. Не могла. Еда была безвкусной, как бумага.       Четвёртый день. Пятый. Шестой.       Она перестала считать.       Она лежала на полу, голая, смотрела в потолок и ждала, когда всё закончится. Жажда была внутри неё. Не в горле. Внутри. В груди, в животе, в пальцах. Там, где раньше была кровь, теперь была пустота. И эта пустота требовала заполнения.       Она вспоминала его лицо. Его холодные глаза. Его слова: «Если я уйду, ты умрёшь». Она думала, что готова. Думала, что смерть это легко. Она уже хотела умереть однажды. Но тогда это был выбор. А теперь приговор.       Она выжила.       Седьмой день. Она встала. Шатаясь, держась за стены, она дошла до шкафа. Надела чёрное платье. Погладила ткань, как кожу. Открыла дверь.       Впервые за семь дней.       Коридор был тёмным и пустым. Она пошла. Не знала куда. Просто вперёд. Лестница. Ещё один коридор. Дверь. Наружу. Город встретил её шумом, светом, запахами. Она зажмурилась. Слишком ярко. Слишком громко. Но запахи... запахи были другими. Они ударили в нос, в горло, в ту самую пустоту внутри. Она могла различать каждого прохожего по запаху. Кто ел на завтрак, кто пил кофе, у кого болит зуб, у кого течёт кровь под повязкой.       Кровь.       Она остановилась. Вдохнула глубже. Сладкий, тёплый запах. Такой близкий. Такой правильный. Она пошла на него, как собака на след. Тёмный переулок. Мужчина. Пьяный. Он не заметил её, пока она не подошла вплотную.       — Эй, красавица, — пробормотал он. — Чего в темноте стоишь?       Она не ответила. Она смотрела на его шею. На пульсирующую жилку. И внутри неё что-то щёлкнуло.       Она набросилась на него. Быстро. Слишком быстро для человека. Зубы вонзились в шею, и горячая, солёная кровь хлынула в рот. Она пила. Жадно. Хрипло. Он пытался оттолкнуть её, но она была сильнее. Намного сильнее. Его руки безвольно упали, когда она выпила почти всё.       Она оторвалась. Вытерла рот тыльной стороной ладони. Посмотрела на тело у ног. И засмеялась. Смех был хриплым, сухим, нечеловеческим. Она смеялась, пока не упала на колени, пока слёзы не потекли по щекам.       Он обманул её.       Он сказал, что она будет питаться только им. Сказал, что умрёт, если он уйдёт. Сказал, что она его собственность, его тень, его игрушка. Но она была жива. Сытая, сильная, живая. Он хотел, чтобы она была слабой. Он хотел, чтобы она зависела от него. Он хотел, чтобы она умоляла его, ждала его, страдала без него. Он лгал ей. С самого начала. Она встала. Посмотрела на труп. Потом на свои руки. На кровь под ногтями. На чёрное платье, испачканное красным.       — Господин, — прошептала она с улыбкой. — Ты думал, я умру без тебя? Ты думал, я буду ползать у твоих ног?       Она запрокинула голову. Ночь была ясной, звёздной. Холодной. Как он.       — Ты ошибся, — сказала она в пустоту. — Я не игрушка. Я тварь. И твари не умирают от скуки.       Она вышла из переулка. Шаг ровный, уверенный. Внутри больше не было пустоты. Внутри была сила. Горячая, дикая, голодная. Она больше не ждала его. Она больше не боялась его. Она хотела найти его. Она хотела посмотреть в его глаза и сказать: «Ты хотел сломанную куклу? Я сломалась. Но теперь я умею собирать себя заново». Она шла по городу. И город пах кровью. Вкусной, тёплой, человеческой. И она улыбалась. Потому что теперь она была свободна. Свободна от него. Свободна от страха. Свободна от вечности, которую он обещал. Она сама решала, как ей жить. И она решила жить ярко.