Последняя поездка.

Дождь в октябре — это не просто вода. Это серая, липкая тоска, которая стекает по стеклам и проникает в кости. В квартире Лизы было сухо и пахло ванилью, попкорном и чем-то еще сладким, что Алёна пыталась испечь по видео из интернета. За окном город захлебывался, мокрые дороги блестели в свете фонарей, как черное зеркало, а фары редких машин размазывались по асфальту длинными, плачущими полосами. Внутри, на полу, уже был расстелен огромный плед, подушки валялись в беспорядке, будто их сбросили со всех диванов. Лиза снова переставила чашки, Саша в сотый раз проверила свет для камеры, а Тася сидела на подоконнике, прижав колени к груди, и смотрела, как капли разбиваются о карниз. Ей было холодно, хотя в комнате работали батареи на полную мощность. Наверное, это от тревоги. — Ну где она? — Алёна отложила ложку и уставилась в телефон. — Уже почти одиннадцать, а она даже не написала. — Сказала, что задержится по личным делам, — ответила Лиза, стараясь сохранять спокойствие. — Выедет, как только сможет. — Дождь такой, что даже собак не выгнать, а она на мотоцикле, — тихо пробормотала Саша, не глядя ни на кого. Тася не произнесла ни слова. Она просто сжимала телефон в руке, чувствуя, как корпус нагревается от пальцев, и ждала. Ждать она умела, но не в такие ночи. А в это время Женя зашла в свою квартиру. Она не стала включать свет — зачем? В полумраке, подсвеченная лишь уличным фонарем, прошла в спальню. На кресле висела черная толстовка, на полу стояли тяжелые коверсы. Она переоделась быстро, почти механически: черные оверсайз-джинсы мягко облегали ноги, толстовка скрыла все, что могло быть уязвимым. Она посмотрела на себя в зеркало — темный силуэт, почти растворившийся в тенях. Идеальный образ для ночи. Для человека, который хочет стать частью тьмы. Внизу, у подъезда, ее ждал мотоцикл. Черный, мокрый, блестящий под редкими огнями. Шлем, тоже черный, плотно лег на голову, и Женя застегнула ремешок — характерный щелчок, от которого внутри что-то каждый раз отзывалось спокойствием. Двигатель взревел, и в этом низком, уверенном рыке было что-то, что заставляло забыть о дожде, о холоде, обо всем на свете. Она выехала на дорогу. Визор шлема заливало водой, дворники на нем не предусмотрены, и мир перед глазами плыл, расплывался чернильными пятнами. Но она знала этот маршрут наизусть. Телефон на подставке высвечивал синим маршрут — оставалось 15 минут. Всего пятнадцать минут, и она будет в тепле, с подругами, скинет эту мокрую одежду, и они будут снимать глупые видео до утра. Но дорога была пустой, и ехать в тишине было скучно. Женя нажала на кнопку гарнитуры. — Привет, это я. — Женька! Ну наконец-то! — голос Таси в наушниках прозвучал так громко и радостно, что Женя улыбнулась. — А то мы уже начали думать, что ты нас кинула. — Я всегда приезжаю. Просто дождь... и эти дела. Слушай, а что Алёна там напекла? Только скажи, что не сгорело. — Кое-как, но съедобно, — засмеялась Тася. — Лизка уже нервничает, что ты всё ещё не здесь. Саша камеру настраивает, хочет снять, как мы будем в пижамах что-то там веселое делать. — Ох уж эти видосики, — Женя чуть сбавила скорость на повороте, покрышки мягко прошлись по мокрому асфальту, но мотоцикл держал дорогу. — Пусть готовятся, я приеду и устрою им шоу. Они разговаривали о пустяках. О том, что Лиза вчера поссорилась с мамой, что у Саши вроде как намечается свидание, что Алёна нашла старого кота на улице и теперь не знает, что с ним делать. Женя слушала и кивала, хотя Тася не могла этого видеть. Она любила эти разговоры. Они делали дорогу короче, а мир — менее страшным. Скорость была ровно 80 километров в час. Максимум, что разрешено на этом участке. Женя всегда соблюдала правила. Она была аккуратной, даже слишком. Но сегодня дождь был особенно злым. Мелкие капли превратились в тяжелые струи, которые хлестали по шлему, по плечам, стекали по черной толстовке и смешивались с грязью на асфальте. Она почти не видела дороги. Только отражение собственной фары, расплывчатое и белое, и черноту вокруг. — Слушай, там через полкилометра поворот, сбавь, а то скользко, — предупредила Тася. — Вижу, вижу, — Женя притормозила, нажала на задний тормоз, и колесо чуть повело в сторону. Сердце на секунду ухнуло вниз, но она выровняла руль. — Всё норм, просто лужа. Она снова разогналась. Ровная дорога, казалось, успокаивала. Ещё чуть-чуть — и она будет дома. Уже не у себя, а у Лизы. Там, где смех, пледы, тепло и подруги. Там, где не нужно быть сильной и быстрой. Там можно просто лежать и молчать. Она не заметила ту лужу. Или заметила, но было уже поздно. Она была слишком большой, слишком черной, и мотоцикл въехал в неё с таким резким звуком, будто наступил на гладкий лёд. — Ой, — вырвалось у неё, и это слово прозвучало как-то по-детски, удивлённо. А потом время остановилось. Совсем. Не замедлилось, не растянулось, как бывает в кино, — оно просто перестало существовать. Был только миг, один единственный миг, в котором всё решилось. Переднее колесо пошло юзом, и Женя почувствовала, как мотоцикл начинает жить своей собственной жизнью, отдельно от неё. Руль вырвало из рук, она попыталась схватить его, но пальцы соскользнули с мокрого металла, и в этот момент она поняла, что уже ничего не контролирует. Абсолютно ничего. Мотоцикл завалился на бок с глухим, мокрым хрустом — пластик ломался, металл скрежетал по асфальту, высекая искры, которые на мгновение осветили мокрую дорогу и тут же погасли в лужах. Женю выбросило из седла. Она не помнила, как это произошло. Просто вдруг оказалась в воздухе, летящей над дорогой, и в этом полёте не было ничего красивого. Только холод, пронизывающий до костей сквозь мокрую толстовку, и ужас, который наконец добрался до сознания. Она ударилась о землю плечом. Кость встретилась с мокрым асфальтом, и Женя услышала, как она хрустнула. Не громко, тихо, почти деликатно, но этот звук был таким отчётливым, будто кто-то сломал сухую ветку у самого уха. Боль пришла не сразу — сначала было онемение, а потом огонь, дикий, жгучий огонь, разлившийся от плеча по всему телу. Она покатилась по асфальту, и каждый новый оборот приносил новую боль: колено, таз, рёбра — она не знала, что ещё сломано, она просто чувствовала, как её тело разбивается о мокрую, холодную поверхность. Шлем спас её голову, но она всё равно ударилась виском. Толстый пластик принял удар на себя, но внутри было так темно, будто она смотрела на мир через мутное стекло. Глаза закрылись сами собой, и, когда она снова открыла их, она лежала на спине. Мотоцикл валялся метрах в пяти, его фара всё ещё горела, упрямо разрезая темноту, и в этом жёлтом свете Женя видела дождь. Миллионы капель падали на неё, на её лицо, на разбитые руки, и каждая была как ледяная игла. Она попыталась пошевелиться. Сначала пальцами. Левая рука слушалась, но правая — нет. Она не чувствовала её совсем. Только боль в плече, которая пульсировала с каждым ударом сердца, и это сердце билось так быстро, так громко, что Женя слышала его сквозь шум дождя. Она попыталась приподнять голову, но шея отозвалась резкой, пронзительной болью, и она опустила её обратно на асфальт. Вода заливала ей глаза, смешиваясь с чем-то тёплым, что стекало по виску. Женя знала, что это кровь. Она чувствовала её вкус на губах — солёный, металлический, чужой. Дождь лил на неё, и капли разбивались о разбитое лицо. Толстовка, такая тёплая и уютная ещё полчаса назад, теперь намокла и прилипла к телу, но она не чувствовала холода. Только странную, тягучую тяжесть, которая растекалась по ногам, по рукам, по груди, будто её накрывали одеялом, но не согревающим, а ледяным и тяжёлым. Где-то рядом валялся телефон. Она видела его краем глаза — экран был разбит, трещины расходились паутиной, но синий свет маршрута всё ещё горел. Три минуты. Три минуты до дома Лизы. Три минуты до тепла, до смеха, до подруг. Она была так близко. Так нелепо, так жестоко близко. В наушнике, который чудом остался в ухе, голос Таси казался таким далёким, будто шёл из другого мира. — Жень? Жень, что это было? — кричала Тася. — Все в порядке? Женя! Ответь мне! Женя хотела ответить. Она открыла рот, но вместо слов из него вырвался только хрип — мокрый, болезненный хрип. Она попыталась вдохнуть, и рёбра отозвались острой болью, будто кто-то сжал их в тисках. Она не могла дышать глубоко. Только поверхностно, коротко, и каждый вдох был как удар ножом. Она смотрела в небо, и чёрное октябрьское небо смотрело на неё. Дождь падал на её открытые глаза, и она не моргала. Просто смотрела, как капли разбиваются о зрачки, и думала о том, как странно устроена жизнь. — Женя, — голос Таси дрожал, в нём слышались слёзы. — Ты слышишь меня? Пожалуйста, скажи что-нибудь. Женя слышала. Она слышала всё. И дождь, и ветер, и голос подруги, который был таким испуганным, таким близким, но она не могла дотянуться до него. Она попыталась поднять правую руку, чтобы коснуться наушника, и увидела, что рука лежит под странным углом. Кисть была вывернута, и в полумраке фары Женя увидела, как из-под порванного рукава толстовки течёт что-то тёмное и густое. Она смотрела на это и не чувствовала боли. Только холод. Бесконечный, всепоглощающий холод, который поднимался от асфальта, проникал сквозь мокрую одежду, сквозь кожу, в самое нутро. Она закрыла глаза. Сделала это просто так, чтобы отдохнуть от дождя, который всё бил и бил по лицу. Сразу стало легче. Боль ушла куда-то на задний план, а вместо неё пришла тишина. Даже дождь перестал шуметь. Только голос Таси, всё более отчаянный, всё более громкий, но он тоже начал затихать, будто кто-то убавлял громкость. — Женя, — кричала Тася в телефон, и в комнате Лизы все замерли. — Женя, ответь. Что с тобой? Пожалуйста, вставай. Женя! Но Женя не вставала. Она лежала на мокром асфальте, в трёх минутах от дома, в трёх минутах от тепла, от ванильного запаха, от смеха подруг. Её чёрная толстовка была порвана, коверсы слетели с одной ноги, и босая ступня белела под дождём, как мраморная. Лицо было бледным, почти прозрачным, и капли дождя скатывались по щекам, смешиваясь с кровью из рассечённого виска. Она выглядела как сломанная кукла, которую кто-то бросил на обочине. И дождь продолжал падать, не жалея её, не укрывая от чужих глаз, — он просто лил, и лил, и лил, стирая с асфальта тёмные разводы. В наушнике больше не было её голоса. Только шум ветра и шипение дождя. Тася снова и снова повторяла имя, но ответа не было. И с каждой секундой тишина становилась всё тяжелее, всё громче, пока не заполнила собой всё вокруг. А в квартире Лизы эта тишина была самой страшной. Никто не двигался. Алёна стояла с чашкой в руках, и чай стекал по её пальцам, но она не замечала. Лиза прижала ладонь ко рту, и её глаза были широко раскрыты, в них застыл ужас, который не находил слов. Саша медленно опустилась на плед, будто ноги её подкосились, и смотрела в одну точку на стене, не моргая. Тася всё ещё держала телефон у уха. Она слышала только дождь. Только этот бесконечный, ледяной шум, который лился из динамика, как вода из прорванной плотины. Она слышала, как ветер завывает в микрофоне, как где-то далеко проезжает машина, как капли стучат по разбитому пластику. Но голоса Жени там больше не было. — Женя, — прошептала Тася, и голос её сорвался, превратившись в хриплый, мокрый шёпот. — Женя, ты там? Пожалуйста... ну пожалуйста, ответь. Она прижала телефон к уху так сильно, что побелели костяшки пальцев. Она зажмурилась, будто могла силой мысли заставить подругу отозваться. Но в трубке было только шипение. И вдруг — что-то похожее на движение. Тася вздрогнула, вцепилась в телефон, прислушиваясь с отчаянной надеждой. Ей показалось, или она действительно услышала шорох? Словно кто-то пошевелился там, на мокром асфальте. — Женька! — закричала она в трубку так громко, что в комнате все вздрогнули. — Жень, ты слышишь? Я сейчас... я сейчас вызову скорую! Только скажи мне что-нибудь! Пошевелись! Пожалуйста! Но шорох не повторился. Только дождь. Монотонный, бесконечный, безжалостный дождь, который лил и лил, не давая никакой надежды. Тася опустила телефон. Рука её дрожала, и аппарат выскользнул из пальцев, мягко упав на плед. Она повернулась к подругам, и в её глазах стояли слёзы. Не текущие, нет — она даже не плакала. Просто стояли, полные ужаса и неверия, и губы её дрожали, когда она произнесла: — Она не отвечает. Я слышала, как она упала. Я слышала удар. Она... она не отвечает. В комнате повисла мёртвая тишина. Никто не знал, что делать. Никто не мог произнести ни слова. Только ветер за окном выл, и дождь барабанил по стеклу, будто кто-то невидимый стучал снаружи, пытаясь войти. И в этом стуке было что-то зловещее, что-то окончательное. — Мы должны... — начала Лиза, но голос её прервался. — Мы должны кого-то вызвать. Скорую. Полицию. Мы должны... — Я уже звоню, — сказала Саша, и пальцы её дрожали, когда она набирала номер. Она смотрела на экран, и буквы плыли перед глазами. — Я звоню. Сейчас. Алёна наконец опустила чашку, и та стукнулась о стол с глухим звуком. Она подошла к Тасе и обняла её, чувствуя, как та дрожит. Дрожит так сильно, будто стоит под тем самым дождём, будто холод пробрался внутрь неё, в самое сердце. — Она приедет, — прошептала Алёна, и голос её был таким же дрожащим, как у Таси. — Она просто потеряла телефон. Она приедет. Но Тася молчала. Она знала. Она слышала этот удар. Глухой, тяжёлый, как звук падающего камня. Она слышала, как замолкает голос подруги, как обрывается дыхание. И в этом молчании, которое теперь заполнило всё, она уже знала правду. Ту, которую никто не хотел произносить вслух. Телефон на асфальте всё ещё светился синим. Экран был разбит вдребезги, но маршрут горел, упрямый и ненужный. Три минуты. Три минуты до дома, где ждали подруги, где горел свет, где было тепло и пахло ванилью. Три минуты, которые разделили жизнь и тишину. Три минуты, которые Женя никогда не преодолеет. Дождь лил, и вода стекала по её щекам, смешиваясь с кровью. Она лежала неподвижно, и тело её казалось чужим, разбитым, брошенным на обочине ненужной вещью. Чёрная толстовка впитала в себя столько воды, что стала тяжёлой, как свинец, и придавливала её к земле. Коверс слетел с правой ноги, и босая ступня белела в темноте, мокрая и безжизненная. Пальцы левой руки чуть подрагивали, будто она пыталась что-то схватить, но не могла. Глаза были приоткрыты, и дождь падал прямо в них, но она не моргала. Она просто смотрела в чёрное октябрьское небо, и в этом взгляде не было ни страха, ни боли — только пустота. В наушнике, который всё ещё был в её ухе, изредка пробивался голос Таси. Он был далёким и тихим, как радио, которое уходит на другую волну. — Женя... мы вызовем помощь... ты слышишь? Мы здесь... мы с тобой... Но Женя уже не слышала. Или слышала, но не могла ответить. Она лежала на мокром асфальте, и дождь заливал её, стирал с лица, с рук, с разбитого мотоцикла все следы. Стирал её саму. Медленно, капля за каплей, унося в канализационные стоки её последнее тепло, её последние мысли, её последнее дыхание. А в квартире Лизы, за три минуты от этого места, горел свет. На столе остывал чай. Подушки ждали, когда на них ляжет кто-то, кто больше никогда не придёт. Камера всё ещё мигала красным огоньком, записывая тишину, которая стала громче любого крика. Тася стояла у окна, прижав лоб к холодному стеклу, и смотрела в темноту. Она смотрела туда, где за поворотом, в трёх минутах от тепла, лежала её подруга. Она смотрела и молчала. И дождь за окном казался ей теперь не просто водой — он был слезами октября. Слезами, которые уже никогда не высохнут.