***
18 часов и 18 минут назад
***
— Вот оно! — молодой следователь подскакивает с места, останавливая запись колёсиком, — он был соседом семьи Свифт перед тем, как его убили. Странности в поведении пары... Он хочет вновь прокрутить запись, но Маки останавливает его резким движением руки: — Не нужно. Дэниэл употреблял наркотики, и убили его из-за разборок между бандами. Его воспоминаниям нельзя доверять полностью, — категорично заявляет он, — ты заметил нестыковки? То, что мы видим сейчас, похоже на недавний новостной сюжет о шпионах. Это просто его подозрительность, и, может быть, раздражение к соседям, наложившееся на недавно увиденное. Всего лишь проекция. Все тут же поворачиваются к экрану, и теперь озвученное кажется очевидным. Докладчик заметно сникает, остальные хмурятся: — Сохраните кадр для отчётности и смотрим дальше, — ровным голосом приказывает Маки, — и помните, что мы ищем шпионов, ведущих двойную жизнь, а не просто убийц или наркобаронов. И даже не террористов. Здесь нужен другой, ещё более тонкий подход. Ясно? Команда нестройно кивает, — наверное, им всем нужно отдохнуть, после просмотренных кадров из жизни наркомана. — А пока, перерыв, — объявляет Маки, и кабинет тут же опустевает: но он не уходит и остаётся один. Вместо паузы, Маки крутит колёсико управления влево-вправо, теперь в одиночестве, пересматривая уже увиденное, — интуиция подсказывает ему, что эта запись МРТ ничего не даст, и им нужно будет копать дальше. Он хмыкает, против воли погружаясь в воспоминания, — прошло уже достаточно времени после его перевода в Международный отдел, и как-то так получилось... Что он оказался в той же роли, от которой хотел сбежать. Дела здесь были другие, крупные, гораздо более масштабные, затрагивающие интересы целых государств, но в центре не хватало технических возможностей, и, возможно, тех, кто погрузился слишком глубоко. Настолько, что уже невозможно было вынырнуть. Потому, Маки стал для них находкой, и теперь он снова руководит группой. Но в этот раз, он знает, что не допустит той же ошибки. Он намеренно ведёт себя с подчинёнными ещё холоднее и строже, чем когда-то в Японии. Осознание того, что он пообещал, уезжая, пришло к нему не сразу. А когда пришло, обрушилось неподъёмно тяжёлым грузом вины. Ведь что он сделал? Сдался перед своими чувствами, подверг опасности, утянул за собой, и, зачем-то, подарил ложную надежду. Просто Маки не мог смотреть, как Аоки плачет. Так безутешно, что не мог и слова вымолвить, не сорвавшись на слёзы. В моменте, Маки это казалось чем-то безусловно ужасным, и он забыл, сколько слёз Аоки уже пролил, — из-за него, потеряв что-то действительно важное, — и сколько ещё прольёт, если Маки всё же даст слабину и позволит ему остаться рядом. Именно поэтому Маки делает это осознанно, — меняет контакты и номера, обрывая все нити и не связываясь ни с Аоки, ни с Девятым отделом вообще, — оставляет своё главное детище. Так будет правильнее и безопаснее для всех. Лучше пусть он нарушит данное им по неосторожности, — по острому желанию — слово, чем потом будет оплакивать Аоки, как когда-то оплакивал Судзуки. Маки в это искренне верит, но эта вера не мешает ему наблюдать со стороны, беспокоиться и через анонимные каналы проверять, как обстоят дела в Девятом отделе. Узнавать, как далеко Аоки продвинулся, какие дела раскрыл. И, конечно, винить себя за это, и тщательно продумывать пути отступления, по ночам, вместо сна, если вдруг его как-то раскроют. Это было маловероятно, но Маки всё равно почему-то думал об этом. Наверное, потому, что привык рассчитывать всё наперёд. Благодаря своей тайной слежке, Маки знает, что Аоки стал новым ориентиром для их отдела. Маки этим всей душой гордится, но не хочет думать, что именно данное им обещание даёт Аоки на это сил. Он закрывает лицо ладонями, тяжело вздыхая, — очередная бессонная ночь давала о себе знать. Но сами сны порой были хуже, чем эти бесконечные мысли. Ведь они были наполнены воспоминаниями, такими, будто он просматривал запись своих секретов, что хранил в глубинах разума. Он знал, что эта запись будет такая: хаотичная, рваная, страшная. И с этими редкими проблесками света, бьющими таким ярким контрастом, что всё это только усиливает впечатление бреда. "Вы мне нравитесь", — и крепкие, сильные объятия, вытаскивающие из самой тьмы. "Прости, Судзуки. Я пока не могу присоединиться к тебе", — не после того, как услышал это вслух. "Это... Приказ?", — попытка. "Маки-сан, если я скажу ещё хоть слово, сорвусь", — отчаяние. "Давай не будем торопиться. Я дождусь", — шанс на освобождение, которого никогда не должно было быть. Колёсики чемодана с мерным звуком катятся по дорожке, — он оборачивается, зачем-то всё ещё оборачивается, чтобы встретить эту светлую, невозможную улыбку. Самую счастливую и красивую. Даже у Аоки, он не видел такой никогда. В груди разливается запретное тепло: это хочется забыть. Или хочется помнить всегда? Он всё ещё надеется, что его мозг впоследствии будет уничтожен, и никто не увидит, никто не узнает, никто не догадается. Никто не пострадает. Больше — никто.***
— Отличная работа. Под руководством эксперта Маки раскрываемость дел повысилась, и вы смогли вычислить этих шпионов. Их арест или депортация, при переговорах — лишь вопрос времени. Но у нас на примете ещё одно дело, и мы так же будем расширять международный штат. По эксперту Маки, мы знаем, что на японский опыт можно положиться. В этом месте мы все объединены одной целью, и конфликта интересов не будет... Слишком безумно. Наверное, Маки действительно сходит с ума, если позволяет разуму так разыграться и даже просто допустить такую мысль. А потом, к ним присоединяются новые люди по программе обмена опытом, и Маки видит знакомое лицо. Досадно, но все его попытки сберечь рушатся об эту невозможную реальность того, кем Аоки является на самом деле: готовый самолично спасать незнакомую девочку на вертолёте, рискуя собственной жизнью. И Маки думал, что он так просто отпустит его? — Ты приехал ко мне. Зачем? — Маки холоден и резок как обычно: он понимает, что нужно Аоки по-настоящему, и не тратит время на пустые разговоры. — Вы пропали со всех радаров, Маки-сан, — тихо отвечает Аоки, — я... Предполагал, что так и будет. Я знал, что вы сделаете так... Сами. Больше, чем того требует конфиденциальность работы. Знал, что вы не приедете и не выйдите на связь, поэтому я… — Если знал, тогда зачем... — Маки повышает голос: хочет отпугнуть вспышкой агрессии, будто Аоки не может сличить эту его маску. — Потому что я помнил то, что было настоящим — это ваше обещание, — Аоки вдруг берёт его за руку, и обжигающее тепло его ладони заставляет Маки замолчать в смятении, — и не делайте вид, что сказали это по неосторожности или из жалости ко мне. — Аоки, — звучит почти обессиленно. — Не отворачивайтесь, — Аоки твёрдо стоит на своём, — всё это время я думал об этом. О том, что я могу сделать, чтобы вы... Дождались как можно скорее. Маки посылает ему вопросительный взгляд. — Я пошёл на дальнейшее обучение и повышение квалификации, в сфере международных исследований, чтобы меня могли отправить на стажировку сюда, — принялся объяснять Аоки, — я старался держать Девятый отдел так, как его держали вы. Чтобы он... Не потерял больше ни одной жизни. Я смог совмещать всё это с воспитанием племянницы. Ради… Маки не даёт ему договорить: сжимает ладонь Аоки в ответ, так же заставая его врасплох. Он понимает: Аоки сделал это всё, имея лишь те его слова своим якорем. Безрассудно, самоотверженно, но так на него похоже. Ведь именно за это Маки его так полюбил, и поклялся защищать, как самое дорогое, что у него есть в жизни. Аоки преодолел всё это расстояние, имея лишь те далёкие слова, слепую веру, и знание ответных чувств, которое со стороны Маки никак не гарантировало близость, — скорее наоборот, прибавляло боли. Но на каждый шаг дальше, что делал Маки, Аоки делал шаг ближе. Расстояние между ними с того самого дня, когда Маки пообещал общее будущее, а Аоки взял это на веру, не сократилось. Значит, Маки должен был сделать последний шаг, — равносильный тому, что за всё это время проделал Аоки, и перешагнуть уже своё прошлое, свои страхи и опасения, глупые попытки бегства от Аоки и от самого себя, — окончательно. И Маки делает его, наконец позволяя почти болезненному счастью проникнуть внутрь. — Спасибо, что даже так... Не сдался. Не могу сказать, что я на это надеялся. Скорее, надеялся на обратное, но сейчас... Помыслить не могу, чтобы было как-то иначе, — Маки описывает то, что чувствует, предельно открыто, пусть это и даётся ему с трудом. — Я так сильно скучал по вам, Маки-сан, — честно признаётся Аоки: в его интонации проскальзывает что-то похожее на нежность, — знаете, а вы… Почти не изменились. Маки не уверен наверняка, о чём говорит Аоки: о его внешности, поведении, или об этих двух вещах сразу, — наверное, всё же, последнее. Но, как бы то ни было, в его голосе звучит теплота, которая заставляет Маки сполна почувствовать, как сильно его желали увидеть вновь, — к горлу подступает предательский ком. — И ты, Аоки, — сглотнув, отвечает Маки негромко и осматривает Аоки внимательнее: всё та же укладка, мягкая улыбка, и очки, — тоже почти не изменился. Только взгляд стал более уверенным. Опыт даёт о себе знать. Надеюсь, ты вскоре вернёшься и продолжишь руководить отделом. — Вернусь. Обязательно вернусь, Маки-сан, — заверяет его Аоки, — но только… Когда вы дадите мне новое обещание. — Новое? Это какое? — недоумевает Маки: ему это нравится и не нравится одновременно. — Что насчёт новой встречи? — Аоки вдруг приближается и заглядывает ему прямо в глаза, — если вы приедете в Японию на праздники... — Ты хочешь слишком многого, — отрезает Маки жёстко, и, чуть отстранившись, выдыхает, — но я постараюсь. На лице Аоки снова расцветает та неповторимая улыбка, что так часто приходила Маки во снах. Уже ради неё, Маки готов был рискнуть всем. Вопреки всему, вопреки себе: он, как и обещал, дождался.
