Дорога обратно

      Веленские тракты никогда не отличались радушием. А уж мелкие дороги и подавно. Это знает каждый, кто хоть раз удостоился чести помесить здешнюю грязь сапогом. Сегодняшний день не был исключением. Да и с чего бы? В это время года здесь бывает только дождь, сырость, серая портянка над головой и бесконечный черный лес. Черный непролазный лес, кишащий чудовищами. Изредка из него выныривали деревни. Бедные, полузаброшенные, неопрятные и тихие. Идеальное место для ведьмака, который ищет быстрой работы.       Именно поэтому он и был здесь. Лошадь шла неспеша, чуть опустив голову. Сыпал мелкий дождь. Дорогу развезло. Сырость пробиралась под доспех, рубаху, забиралась в сапоги и перчатки. Словно навязчивая невыносимая любовница, мертвая, судя по отсутствию хоть толики тепла.       Всадник взобрался на холм, осторожно спустился по скользкой грязи в низину. Там дорога круто уходила влево и после нескольких рядов высоких елей начинался ольшанник. Лошадь брела дальше, и перед ними открылась небольшая почти лишенная деревьев равнина. В равнине расположилась небольшая деревня, неожиданно живая, пахнущая дымом, кислой капустой и страхом. — Вот мы и на месте, Плотва, — хрипло проговорил беловолосый всадник и слегка похлопал ее по шее. — Ольховый лог.       Лошадь фыркнула. Не недовольно, напротив, будто бы слова немного ее приободрили. Пошла быстрее.       Люди смотрели из под навесов, из маленьких оконец хижин. Не подходили. Старушка перекрестилась, дородная баба с ведрами на коромыслах плюнула под ноги и пробормотала скверное ругательство. Обычное дело. Ведьмаков не встречают улыбкой.       Плотва остановилась у колодца сама. Откуда-то из под копыт с пронзительным визгом метнулась рыжая клочковатая кошка, забралась на плетень, вылупила круглые зеленые глаза и зашипела, изо всех своих кошачьих сил показывая маленькие клыки. Всадник спешился легко, будто не сидел до того в седле множество часов подряд. Поправил два длинных меча за спиной и огляделся.       У корчмы стояли трое мужиков с топорами. У старого амбара две женщины крестились, глядя на лес. На воротах висела свежая еловая ветка, обмотанная красной ниткой. От лешего, должно быть. Или от проблесков разума. От второго такие вещи помогали лучше.       Староста высыпался из скрипучей двери и подошел почти бегом. Его толстые щеки, красные от холода и важности, тряслись при каждом шаге. В глазах читалась уверенность, будто он уже решил половину дела, а ведьмаку осталось лишь поставить точку с помощью меча. — Ты ведьмак? — Да. — Наконец-то. Леший у нас. — Где труп?       Староста запнулся на секунду, посмотрел в желтые глаза и закрыл рот. Щеки колыхнулись. Тут же он открыл его снова и затараторил: — Дак у мельницы то. Токма ты сперва послушай. Тварь то давно тут лазит. Лес ночами гудит, скот дохнет. Детишки плачут. А и следы, следы то у нас такие тут… — Где труп? — все так же спокойно повторил свой вопрос ведьмак.       Староста нахмурился, но все же решил оставить свое недовольство при себе. — Туда.       По дороге он продолжил болтать без умолку, еле поспевая за широким шагом. Про лешего, про злой лес, про старые времена, про то, что раньше люди лучше знали, кого слушаться, и меньше совали нос, куда не надо. Про хозяек леса и Мелителе и черт еще пойми о чем. Ведьмак слушал вполуха. Он давно привык, что трупы и места резни говорят гораздо красноречивее людей.       Дождь усилился. Теперь мелкие капли сыпались сплошной стеной. Ложились на волосы, ресницы, нос. Словно воздух весь наполнился водой. Еще немного и можно утонуть, сделав вдох.       У мельницы собралась толпа. Не плотная. Люди держались на расстоянии, вытянув шеи. В центре, в грязи, лежал человек. Его безжалостно поливал дождь. Мужчина лет сорока, лесоруб. Лицо серое. Куртка разорвана. На груди глубокие раны.       А рядом, на корточках у тела, сидела женщина. Ведьмак уже успел тяжело вздохнуть, предвкушая очередное противостояние отчаянной истерике несчастной вдовы. Но подойдя чуть ближе он понял, что ошибся. Противостояние, похоже, будет совсем иного рода. — Едрить твою мать, баба эта все таки приперлась, гуль ее побери! — прорычал себе под нос староста, сделавшийся в миг еще более мрачным.       Она не повернулась, хотя явно слышала. Ведьмак подошел еще ближе, встал рядом. Сначала он увидел руки. Длинные сухие цепкие пальцы, испачканные землёй. Она держала тонкую металлическую палочку и осторожно отодвигала край разорванной ткани, не касаясь кожи больше, чем нужно.       Потом разглядел её саму. Судя по фигуре - крепкая молодая женщина, в тёмной мокрой накидке. Густые каштановые волосы выбились из-под платка, прилипли к виску и щеке, к длинной изящной шее. Подол юбки уже весь в грязи. Лицо спокойное, серьезное, с изогнутыми яркими бровями и тем выражением, которое у людей часто принимают за холодность.       Она подняла на него глаза. Темные, большие, усталые и очень внимательные глаза, в которых не было ни страха, ни отвращения, ни восхищения. Вот такое встречалось редко. — Ты ведьмак. — у нее был довольно низкий голос, мягкий но сильный. Словно у человека, которому не нужно стараться, чтобы его услышали. — А ты мешаешь., — сказал он спокойно, глядя ей прямо в глаза.       За его спиной староста довольно ухмыльнулся. Наконец эту озверевшую бабенку поставят на место. — Я пришла раньше. Так что это ты сейчас мешаешь.       Толпа онемела и переглянулась. — Гм… — многозначительно произнес ведьмак. Мельком глянул вокруг трупа. — Ты следы затоптала. — Наши бравые хлопцы сделали эту работу за меня. Проявили инициативу, — она медленно поднялась, выпрямилась во весь немалый для женщины рост. Судя по движению, изучала мертвеца она уже довольно долго, ноги устали сидеть на корточках. На ней была просторная шерстяная юбка, светлая рубаха, стянутая на узкой талии кожаным поясом. Плечи и голову укрывал платок, норовящий слезть вниз от любого движения. — Но что-то все же осталось. Повезло что они не приучены доделывать начатое до конца.       Беловолосый внимательно посмотрел в ее лицо. — Ты лекарка? — Когда кто-то болеет. — А сейчас? — А сейчас кто-то врет.       “Зараза” — подумал ведьмак, — “все лезут со своими причудами”. Староста резко выкрикнул откуда-то со спины: — Вот! Видишь? Она всё мутит. Я говорил, не надо было её пускать. Ведьмак, ты делай своё дело. Леший задрал Семка!       Упрямая женщина даже не повернула головы. — Леший срезал ремень на его сумке ножом? — в темных глазах блеснул огонек ехидства.       Ведьмак перевел взгляд на тело. Теперь заметил. Ремень действительно был не порван, а разрезан. Когти и клыки так не умеют. Это была сталь. Не слишком острая, в не слишком твердой руке. Но сталь.       Староста вспыхнул. — Да что ты понимаешь?! — Меньше, чем леший с ножом, видимо. — негромко сказала она.       Приглашенный специалист по лешим присел у мертвеца. Дождь стирал много запахов, прятал их под свои любимые — сырость, мокрую землю, озон. Но все убрать он был бессилен. Чуткий нос узнал кровь, вымокшую шерстяную одежду, вчерашние голубцы, след самогона. Запаха зверя здесь не было абсолютно точно. Раны на груди были глубокие, но странные. Слишком ровные. Когти твари рвут иначе, даже острые. Леший то и вовсе не склонен разрезать плоть. Он мог бы раздавить, разорвать на части, сломать, насадить на ветки. А тут… Кто-то наивно пытался изобразить зверя. Вышло скверно. — Не леший. — сказал он.       Староста побелел пятнами. Женщина с темными глазами коротко взглянула на ведьмака. В ее глазах мелькнуло что-то, не торжество, скорее раздраженное облегчение: наконец кто-то заметил очевидное. — Моя работа здесь не нужна, — глухо сказал он, — я охочусь на чудовищ, не на убийц.       В толпе всхлипнула и залилась надрывно, тихими и очень жалобными слезами молодая женщина. Похоже жена помершего. Упрямая лекарка тут же шагнула туда, куда вела дорожка следов. “Зараза…”       Через несколько минут ведьмак уже шагал по грязи, отдаляясь от толпы, мертвеца и женского плача, в сторону ручья. Он шел по следам. Много уже затоптали, еще больше развезло дождем, но все же он легко прослеживал цепочку небольших ямок. В них стояла вода.       Почти рядом, но чуть впереди, уверенно шагала Марена. Так звали эту темноглазую, он услышал в толпе. Она так же ясно видела след, что и настораживало, и удивляло. Не показывала дорогу, не суетилась, просто шла вперед. Он позволил ей идти, точнее не сопротивлялся когда она молча ушла вперед. Пошел следом. Стало любопытно.       У ручья земля была мягкая. Здесь прошли большие мужские сапоги. Ещё одни, мельче. Волочение. Потом странный след, похожий на копыто или раздвоенную лапу, но слишком глубокий с одной стороны. — Подделка. — едва взглянув заключила женщина. — Деревянная колодка? — На палке. Ставили следы уже позже, только так будто копытный был пьяный и кривой одновременно. А с лешими так обычно не бывает. Кажется. — легкая усмешка тронула ее губы. — Ты следовица? — Называют так. — Хм… — А тебя как называют? — прямой взгляд в глаза. Ни капли страха перед кошачьими зрачками, внушительным ростом и суровым лицом. Любопытно.       Велик был соблазн ответить “ведьмак, мясник из Блавикена, мутант, урод, убийца”. — Геральт. Из Ривии.       Она показала палочкой куда-то вправо, где корни старой ивы грызли берег и уходили в воду. Там в грязи лежал крошечный обломок черного воска. Геральт взял, понюхал. “Печать”. — У старосты такие на долговых расписках. — Зачем лесорубу долговая расписка у ручья? — Вот именно, ведьмак.       Они пошли дальше вдоль берега. Дождь стихал. Над водой расползалось плоское облако тумана. Лес стоял рядом, тёмный, мокрый, без всякой особой мистики. Обычный лес, который люди уже успели назначить виноватым. Геральт ощущал Марену рядом. У неё не было запаха страха. Была настороженность. Усталость. Сырость шерсти, травы в сумке, дым, кожа. И ещё что-то сухое, горьковатое. Полынь. Она вдруг остановилась. Он уже понял почему. Здесь папоротники на входе в лес были примяты, земля у них сначала разворочена, потом утоптана слишком ровно. Отпечатки поддельной лапки тянулись дальше по берегу.       За папоротником начиналась узкая тропка к старому угольному выжигу. Они шли молча, осторожно. Геральт неслышно, как кот. Марена старалась, но под ее сапогом то и дело трещала ветка, чавкала земля. Геральт шёл по запаху, по глубине следов, по следам волочения, по грязи на корнях. Марена замечала другое: какая ветка сломана слишком высоко для раненого, где человек остановился, чтобы поправить ремень, где, чтобы перехватить груз поудобнее.       В конце тропинки, под навесом из веток, они нашли чье-то место. Следы двух людей. Обрывок верёвки. Пятно крови на коре. ту самую деревянную лапу на палке. И пустую маленькую флягу из-под крепкого самогона. Марена подняла флягу двумя пальцами. — Семко не пил. — Знала его? — Лечила его жену. Он не пил три года. После того как чуть не замёрз в канаве и поклялся ей не трогать.       Геральт посмотрел на флягу. — Значит, поили или подставили. — Скорее подставили. Он бы запах почувствовал. — Бывает пьют не по своей воле.       Марена замолчала. Потом кивнула. «Да». Это Геральту понравилось. Редкое качество для людей - способность принять чужой вывод, если он точнее. Встречается примерно так же часто, как трезвый свидетель в корчме.       Они и дальше работали вместе. Тщательно осмотрели все здесь, поразмыслили, прошлись еще раз по тропке к ручью. Делились выводами. Спорили. Потом замолчали, потому что оба поняли одно и то же.       Семко не был случайной жертвой. Он нашёл долговые записи старосты, заподозрил неладное и хотел отнести их в соседнюю деревню, где был писец. Его перехватили у угольного выжига. Убили. Потом сымитировали нападение лешего, чтобы поднять страх и заставить людей не ходить в лес, где спрятаны настоящие бумаги.       К вечеру они нашли тайник. Под старой колодой, завернутые в промасленную ткань, лежали расписки, списки долгов, переписанные на мёртвых и пропавших, и несколько чужих печатей.       Марена сидела на корточках у колоды, мокрая, усталая, с грязью на подоле и еловыми иголками в волосах. Смотрела бумаги. — Теперь староста попробует тебя убить. — спокойно произнес ведьмак, стоявший рядом. — Меня? — Меня сложнее. Поэтому сначала тебя.       Она подняла голову. На лице не было страха. Только понимание, холодное и быстрое. — Значит, пойдём сразу через деревню.       Геральт на миг нахмурился, не уловив причинно-следственной связи. — Чтобы он испугался раньше, чем додумается. — сказала она с хитрой полуулыбкой.       “Хм”, — был ответ ведьмака. С ведьмачьего можно было перевести как: “хорошая идея, с этим я могу помочь”.       Они вернулись к мельнице уже почти в сумерках. Староста ждал там с четырьмя мужчинами. Топоры, вилы, один охотничий арбалет, плохо спрятанный под плащом.       Геральт остановился на краю площадки, чуть поодаль от этой компании. Марена встала рядом. Не за него, рядом. — Ну что, — спросил староста, — Нашли лешего?       Геральт бросил к его ногам деревянную колодку с вырезанным копытом. — Нашли.       Люди зашептались. Марена достала бумаги. — И его бухгалтерию.       Староста стал бледным и очень тихим. Геральт подумал, что тварь сегодня все таки есть. Просто не лесная.       Арбалетчик дёрнулся первым. Геральт успел знаком сбить болт в сторону. Мужик с вилами бросился на него почти сразу, но ведьмак уже был рядом, двигался быстро и экономно. Выбил оружие из рук, ударил коротко, больно, но не опасно, сбил с ног. Люди кричали. Кто-то побежал подальше, кто то придвинулся ближе, чтобы ничего не пропустить. Соседская коза, совершенно неизвестно откуда взявшаяся, боднула одного из помощников старосты в колено с такой точностью, что Марена позже сказала: “в ней всё-таки есть гражданская позиция”.       Староста схватил Марену за рукав. От него пахнуло кислым запахом и злым намерением.       Она ударила его локтем в горло, потом коленом в живот, вырвалась и отступила. Не красиво, не ловко как воин. Зато быстро, зло и с полным пониманием, куда бить человеку, который считает тебя удобной добычей. Он свалился в грязь, хрипя и держась за горло. Толстые щеки тряслись как холодец, но выглядело это совсем не аппетитно. Его помощники уже лежали кто где, молчали или тихо скулили.       Чуть позже их связали, бумаги передали людям, а вдова Семко узнала правду и долго стояла молча у стены мельницы. Марена наконец села на старый бревенчатый порог, выдохнула и огляделась. Сумерки сгустились, туман уже стелился и по земле, полз от воды в низину. Было зябко, прохладно и сыро. Ноги в сапогах гудели, зато на душе было почти спокойно.       Ведьмак уже стоял у колодца рядом со своей лошадью. Мягко погладил ее по шее. — Уезжаешь? — спросила Марена. — Контракт закрыт. — Ты же не убил лешего. — Лешего не было. По этому мне ничего и не заплатят.       Он поправил седельную сумку и легко запрыгнул в седло. — Спасибо. — слово, которое он никак не ожидал услышать, прозвучало спокойно и одиноко. Неожиданно тепло. Он посмотрел на нее, уставшую, строгую. На щеке грязь, непослушные волосы рассыпались по плечам, обняли длинную шею блестящими локонами. Не хрустальная красавица из баллады. Не дева, которую спасают из башни. Молодая женщина, невероятно притягательная, живая, настоящая. Женщина, которая не побоялась залезть в грязь своими тонкими пальцами, потому что правда лежала там, и кто-то должен был её оттуда выковырять. — За что? — За то, что не уехал. Что был груб и честен. Что не убил никого. — Я не убиваю людей. Только чудовищ.       Она подняла бровь и молча смотрела ему прямо в глаза. Он первым отвёл взгляд, поняв, что засмотрелся. — Говорящими они полезнее, чем мертвыми.       Марена еле заметно улыбнулась. Геральт шагом тронул Плотву. Потом остановился. — Марена. Будь осторожней. — Ни за что.       Теперь улыбнулся уже он. Всего на пару мгновений, но искренне, широко. Взглянул на нее последний раз и пустил лошадь по мокрой дороге, в серый туман.       Марена сидела на пороге мельницы и смотрела ему вслед чуть дольше чем собиралась. Потом поежилась, встала, подняла сумку. Посмотрела на деревню, где теперь начнутся крики, пересуды, оправдания и сплетни. Вздохнула и пошла по дороге в сторону ольхового леса, туда, где на отшибе стояла ее маленькая хижина.       А где-то на пустой холодной дороге ведьмак выругался про себя, потому что слишком хорошо запомнил запах Марены из Ольхового Лога: полынь, дым, мокрая шерсть, лечебные травы и упрямая человеческая честность.