Gold Foil & Broken Glass

Надежда. Белоснежный шёлк подвенечного одеяния облегал её силуэт, подобно савану прежней, незамысловатой юности, и Ха Ныль вглядывалась в собственное отражение, словно сивилла, пытающаяся прозреть грядущее сквозь мутное стекло алтарного зеркала.        В груди, точно запертая птица в келье, исступлённо колотилось сердце, отсчитывая последние мгновения, пока разум, цепляясь за спасительную соломинку хладнокровия, беззвучно, но властно чеканил внутренний приказ:        Раз…        Два…        Три…        «Просто выдохни, Ха Ныль, включи полный дзен и слови этот чёртов тайм-аут на десять секунд», — пронеслось в мыслях упрямое, чисто подростковое бунтарство, пытающееся сбить пафос момента.        — Волнуешься?        Она резко обернулась, и шёлк её подола с тихим шорохом взметнулся у ног, словно потревоженный саван.        Джин Сон.        Действующий чемпион по боксу, чьё имя наводило ужас на соперников в ринге.               Вспыльчивый хам, привыкший решать любые споры хуком справа.        Сейчас он стоял перед ней, затянутый в непривычно строгий, застёгнутый на все пуговицы костюм свидетеля, который парадоксальным образом подчёркивал его опасную, хищную грацию. Его плечи казались слишком широкими для этих пастельных стен, а весь его облик дисгармонировал с нежной эстетикой свадебного салона, точно грубо вытесанный базальтовый идол в соборе.        — Это моя свадьба, всё должно пройти идеально, — отчеканила Ха Ныль, и в её голосе, обычно медовом и кокетливом, прорезались стальные, собственнические нотки.        Джин Сон не сводил с неё глаз. Он видел насквозь каждую крупицу её тщательно скрываемого хаоса: как мелко дрожали её пальцы, когда она в сотый раз поправляла жемчужные шпильки в волосах, как лихорадочно блестели её глаза и как вызывающе, словно броня, сидело на ней это чертовски идеальное платье.        Криво усмехнулся, засунув руки в карманы брюк, и сделал шаг вперёд, нарушая её личное пространство.        — Я думаю, тебе не о чем волноваться. Эта свадьба ведь и есть твой идеальный конец? — в его вкрадчивом тоне скользнула ирония.        Поганец. Знал ведь, какой ценой ей достался Хён Сок.        Ха Ныль смутилась, на мгновение потеряв свою царственную осанку. На её щеках выступил румянец. То ли от гнева, то ли от внезапного укола совести.        — К чему эти слова? — она сощурилась. — Ты уже выпил?        Джин Сон хмыкнул, приподнял руку и шутливо свёл большой и указательный пальцы, оставив между ними жалкий миллиметр пространства:        — Совсем чуть-чуть.        …        Алтарь, утопающий в бледных бутонах, и фальшивая патока торжественных клятв должны были, по канонам дешёвого кинематографа и приторных сказок, знаменовать пресловутый, выстраданный хэппи-энд, финальный аккорд, за которым зрителю полагается облегчённо вздохнуть и закрыть книгу.        Однако реальность отдавала привкусом дешёвой бутафории.        Джин Сон замер по правую руку от Хён Сока, уподобившись безмолвному каменному изваянию, пока нанятая устроителями дама, сущий купидон в строгом кашемире, зачитывала литургию верности, монотонно вопрошая новобрачных об их готовности делить горе и радость до гробовой доски.        Вся эта рафинированная церемония в нарочито европейском стиле казалась боксёру изощрённым издевательством, фарсом, срежиссированным ради услады праздной публики.        Пытаясь отвлечься от душащего воротника, Джин Сон скользнул взглядом по партеру и наткнулся на кроткие глаза Ми Чжин.        Он выдавил улыбку, предназначенную исключительно для неё, но иллюзия рассыпалась, стоило заметить сидящего подле неё Йохана. Тот едва заметно, с присущей ему отстранённой грацией, кивнул приятелю, Джин Сон ответил столь же скупым жестом.        Под рёбрами разрастались скользкие болезненные комки.   Мерзость.      Хён Сок между тем являл собой образец неописуемой, почти ангельской благодетели.        Высокий, статный, с мягким контуром плеч, он трогательно робел, когда его пальцы скользили по фалангам сияющей, пунцовой Ха Ныль, увенчивая их золотым ободом союза.        А затем последовало неизбежное.        Скрепляющий узы поцелуй.        Они терзали губы друг друга непростительно, мучительно долго, словно стараясь доказать невидимым судьям подлинность своего триумфа, пока заворожённая толпа взрывалась аплодисментами. Гости ликовали с каким-то неистовым, почти первобытным упоением, прославляя этот союз фальши и расчёта.        Ми Чжин всегда обожала подобную сентиментальную мишуру. В голове Джин Сона, точно навязчивый бред, прокрутился гипотетический сценарий.        Возможно, когда-нибудь он организует для неё точно такое же помпезное торжество. Они непременно позовут Хён Сока с Ха Ныль в качестве почётных свидетелей, проведут бессонные ночи за составлением бесконечных списков гостей, дегустацией банкетного меню и выбором безупречных декораций.        И, разумеется, первый танец молодых под прицелом сотен глаз.        Звучит заманчиво, не так ли?        Подавив усмешку, Джин Сон продолжал стоять неподвижно, словно монумент, в такт общему безумию ударяя ладонью о ладонь и направляя новоявленным супругам свою самую фальшивую, самую тёплую улыбку.        Поистине, это была дьявольски красивая свадьба.        Шумный, пёстрый фуршет закружил гостей в безумном вихре веселья.        Гремела музыка, тарелки ломились от изысканных закусок, а тамада без устали зазывал захмелевшую публику на нелепые конкурсы.        Кульминацией этого тщеславия стало традиционное бросание букета. Ха Ныль закинула охапку нежных бутонов назад, и цветы, описав в воздухе высокую дугу, приземлились прямо в раскрытые ладони Ми Чжин. Девушка просияла и, расплывшись в счастливой улыбке, восторженно замахала своим трофеем Джин Сону.        В ту же секунду ладонь Йохана опустилась на плечо боксёра, слегка заземляя его посреди этого балагана.        — Теперь точно не отвертишься, — негромко, с усмешкой констатировал друг детства.        Джин Сон выдержал паузу, разглядывая пузырьки в своём бокале, прежде чем уронить в ответ:        — Ага. Влип по-крупному.        Хотя каждый с пелёнок знал, что Джин Сон спал и видел, как поведёт Ми Чжин под венец, ещё со времён детсадовских игр в песочнице.        Ложь. Шампанское лилось рекой, размывая границы дозволенного.        Джин Сон смеялся над бесхитростными шутками простодушного Васко, увлечённо поддерживал пустой светский трёп с подружками невесты, популярными блогершами, без умолку щебетавшими о трендах, и даже снизошёл до беседы с Джи Хо и Хён До. Эти двое крутились под ногами, надоедливые и нелепые; казалось, их пригласили сюда по чистой случайности или глупой ошибке организаторов, хотя на деле они являлись неотъемлемой частью их общего школьного прошлого.        Джин Сон брал от этой суматохи всё, силясь не смотреть в сторону молодожёнов.        Но стоило ему на секунду ослабить контроль и обернуться, как его взгляд, словно споткнувшись о невидимую преграду, зацепился за силуэт Су Чжон.        Она стояла чуть поодаль, в обрамлении полумрака, сопровождаемая безмолвной, пугающей тенью Чон Гона.        Мужчина, затянутый в тёмный костюм, казался ещё более отрешённым и холодным, чем она. Су Чжон то и дело приподнималась на цыпочках, доверяя его слуху какие-то тихие, ведомые лишь им двоим фразы. Чон Гон послушно склонял голову, улавливая её шёпот сквозь застилающий залу гомон, но неизменно хранил высокомерное молчание, и лишь изредка уголки его губ дёргались вверх, обозначая подобие ледяной усмешки.        Она была неоспоримо, порочно красива. Кровь и статус сквозили в каждом её жесте. «Хотя Ми Чжин всё равно лучше», — как заклинание, привычно полоснуло в сознании боксёра.        Джин Сон отвернулся, и одним махом осушил очередной бокал, позволяя игристому алкоголю одурманить растревоженный разум.        В конце концов, глупо отрицать очевидное: Хён Сок и Ха Ныль действительно представляли собой эталонную, сошедшую с обложек глянца пару.        Пройдя рука об руку сквозь горнило школьных лет, разделив на двоих первые лучи сетевой славы во время совместных стримов и благополучно получив университетские дипломы, они закономерно подошли к этой священной черте.        Сценарий их грядущего благополучия казался предрешённым: через пару лет мирно закричит первенец, они обзаведутся каким-нибудь приторно-уютным загородным коттеджем и в конце концов запрягут его, Джин Сона, нянчиться с этой мелкотой и возить их в детсад.        И он, чёрт возьми, ни за что не откажется.        Более того, Джин Сон надеялся, что они проявят великодушие и позволят ему самому выбрать имя ребенку.        Впрочем, кого он обманывал?        Если судьба пошлёт им наследника, его нарекут Хён Соном, если же родится ладная девчушка — Джин Сок.        Правда, зная дотошный нрав Ха Ныль, она наверняка перепоручит эту миссию Ми Чжин, а та, со своей утончённой натурой, выберет что-то созвучное и мягкое.        Ё Джин? Или, может, Ми Сон?        Твою мать.        Джин Сон болезненно зажмурился, чувствуя, как опьянение бьёт в виски.        О каком, к чёрту, семейном эдеме он грезит, стоя посреди чужого праздника жизни с чужими именами на губах?        …        Живительная, обжигающая влага наконец-то сделала своё дело, пуская по венам блаженное, усыпляющее бдительность тепло.        Тяжёлые оковы реальности пали, уступая место обманчивой, невесомой лёгкости и безудержному веселью, способному заглушить любой внутренний крик.        В памяти Джин Сона этот праздничный вечер отпечатывался рваными, расфокусированными вспышками.        Он смутно, сквозь плотную пелену размытости, запоминал момент, когда в каком-то диком порыве кружился в нелепом танце с Хо Бином под улюлюканье толпы.        Позже сознание выхватило кадр: как он уволок в сторону притихшую Ми Чжин и, задыхаясь от алкогольных паров, сердито выговаривал ей, что не стоит так откровенно заигрывать с Йоханом.        Его взбесило, довело до белого каления то, как предательски пунцовели её щёки, стоило этому слепому ублюдку просто оказаться рядом.        Стыдный, грязный провал.        Помнил, как собственнические инстинкты заставили его впиться в её губы.        И то, как Ми Чжин с отвращением оттолкнула его, а затем её ладонь со свистом опустилась на его щеку, оставив гореть не столько кожу, сколько его уязвлённое состояние.        Память напрочь стёрла хронологию того, как посреди ночи он грузился в салон такси, оказавшись в тесных объятиях в стельку пьяной Ха Ныль и точно такого же пьяного Хён Сока.        Как они ввалились в роскошный отель и штурмовали стойку регистрации, бронируя люкс на троих, хохоча и то и дело спотыкаясь на безупречно ровном ковролине.        Под измученные, благочестивые вздохи ночных сотрудников они в голос насмехались над громоздкими репродукциями великих живописцев, украшавшими стены вестибюля, находя в высоком искусстве лишь повод для циничного стёба.        Оказавшись в лабиринте спальных этажей, они умудрились уйти в отрыв. Джин Сон на ходу, нервными рывками срывал с себя пуговицы рубашки и безжалостно рвал узел галстука, пока они втроём с весёлым гиканьем бежали по бесконечному коридору.        Замкнутое, зеркальное пространство лифта стало их первой ловушкой.        Хён Сок и Ха Ныль, поддавшись первобытному импульсу, сцепились в бесстыдном поцелуе у зеркальной стены, не заботясь об онемевшем присутствии свидетеля.        Шёлковый подол свадебного платья запутался между их ногами, но Хён Сок, увлечённый этим пьяным ритуалом, вдруг вслепую протянул руку назад.        Его горячие пальцы вцепились в ладонь замершего рядом Джин Сона, сжимая её в такт своим чужим ласкам.        Боксёр изо всех сил уводил взгляд в сторону, чтобы не видеть этого.        Двери люкса захлопнулись, и они обессиленно рухнули на необъятное ложе, где Хён Сок предсказуемо оказался посередине.        Они ещё долго, до колик в животе, захлёбывались безрассудным, истеричным хохотом, выплёскивая остатки свадебного напряжения.        Смеялись над любой нелепицей ушедшего дня: над тем, как неуклюжий Васко умудрился опрокинуть на себя гигантский шоколадный фонтан, как самоуверенный Хо Бин смешно заикался и бледнел, пытаясь выдавить светский комплимент Су Чжон, и над тем, как Джин Сон, словно привязанный, на протяжении всего венчания не отводил взгляда от Хён Сока…        Стоп.        Слова повисли в воздухе смогом. Джин Сон осёкся, и смех застрял в его горле, оставив после себя лишь сухость и внезапное отрезвление.        Что, чёрт возьми, он здесь делал, развалившись на брачной кровати среди этих двоих?        Его законное, выверенное годами место было совсем в другом сценарии. Он должен был сейчас осторожно придерживать за талию пьяную Ми Чжин, везти её в их квартиру, заботливо укладывать спать, укрывая пледом, и засыпать рядом.        Вместо этого он добровольно шагнул в чужую преисподнюю.        Джин Сон повернул голову, пытаясь справиться с нахлынувшей тошнотой, и наткнулся на прямой взгляд Хён Сока.        Тот смотрел на него в упор.      Вожделение.   Взгляд новоиспечённого мужа был подёрнут мутной, расфокусированной пеленой дорогого алкоголя, но в этом сквозило необъяснимое, обезоруживающее тепло и усталость человека.        Вдруг Ха Ныль, точно хищная птица, резко подалась вперёд и нависла всем телом над Хён Соком, сминая остатки своего платья. Она собственнически, с отчаянной, почти агрессивной жаждой прильнула к его губам. Хён Сок послушно ответил на поцелуй, его челюсть разомкнулась, принимая её ласку, словно неизбежный долг.        Но его глаза остались приоткрыты. И сквозь пелену навязанных поцелуев, сквозь нависшие локоны Ха Ныль, он упрямо, неотрывно продолжал смотреть на замершего Джин Сона.        И всё это, каждый проклятый шаг, каждая крупица выверенной годами лжи, внезапно обретало свой уродливый и неоспоримый смысл.        Картинка сошлась с кощунственным щелчком.        Джин Сон не хотел становиться свидетелем. Но у него просто не повернулся язык сказать «нет», когда Ха Ныль, сияя от счастья, упорхнула к нему за столик в кафе и с замиранием сердца протянула это треклятое приглашение.        Не хотел возвращаться в их опустевшую с Ми Чжин квартиру, зная, что застанет её на диване в неизменной позе. Она даже не соизволит оторвать головы от экрана смартфона, чьё холодное свечение озаряло её лицо, пока пальцы набивали очередное сообщение Йохану. Человеку, который годами мастерски носил маску преданного друга детства, делил с Джин Соном счастливые и горькие моменты, а за его спиной трахал его женщину.        Вся его жизнь с Ми Чжин была бесконечным, изнуряющим ритуалом подражания. Джин Сон ненавидел выбирать эти строгие костюмы, ненавидел выдавливать из себя дежурные, выхолощенные комплименты всякий раз, когда она примеряла свои демонстративно скромные, целомудренные платья. Но он упорно продолжал играть эту роль, потому что Хён Сок на его месте поступил бы точно так же.        И теперь, глядя на то, как Ха Ныль целует губы их общего божества, Джин Сон с пугающей чёткостью вспомнил тот предзакатный час в пустом школьном классе.        Грязное воспоминание, похороненное на самом дне сознания, всплыло во всех деталях: Ха Ныль, замершая на коленях, её пальцы, спускающиеся к ширинке Хён Сока, и сам парень, который поначалу слабо, нерешительно пытался оттолкнуть её прочь. Но стоило Хён Соку вскинуть голову и встретиться взглядом с замершим в дверях Джин Соном, как его сопротивление прекратилось. Он остановился, позволяя девчонке делать всё, что ей вздумается, и неотрывно, с немой мольбой смотрел на боксёра сквозь пыльные лучи солнца.        Словно говорил:        «Ну же, прерви нас».        Смысл.        Джин Сон вспомнил, как однажды, будучи в гостях у Хён Сока, дождался, пока хозяин выйдет на кухню, и, повинуясь дикому, не поддающемуся логике импульсу, украл его старую, застиранную футболку, ту самую, которую парень носил чаще всего.        Вспомнил, как запирался в своей комнате, часами лежал на кровати, прижимая к лицу краденую ткань и жадно, до головокружения вдыхая чужой парфюм, смешанный с естественным запахом кожи Хён Сока.        Это было его тайное, постыдное причастие.        Когда Ха Ныль наконец отстранилась, упав обратно на своё место, её грудь высоко вздымалась под измятым корсетом, а на губах уже блуждала пьяная улыбка, готовая вот-вот перерасти в очередной приступ смеха. Но издать хоть звук ей было не суждено.       Воздух в комнате словно превратился в раскалённый свинец.        Джин Сон больше не колебался. Отречение, приличия, образ верного парня Ми Чжин и статус благочестивого друга.        Рухнуло.        Сгорело дотла.        Повинуясь первобытному, годами подавляемому инстинкту, боксёр подался вперёд, сгруппировавшись на локтях, и тяжело навис над Хён Соком. Его рука без церемоний захватила шёлковый узел свадебного галстука, грубым рывком увлекая парня вверх, навстречу своему неизбежному безумию.        Их губы сошлись с отчаянной силой.        Когда Джин Сон на долю секунды оторвался, чтобы глотнуть воздуха, его тут же накрыла новая волна голода, и он впился вновь.        И снова без остатка, стирая в кровь любые барьеры.        Губы Хён Сока и впрямь оказались до умопомрачения сладкими, отдающими дорогим игристым и той самой запретной, девственной чистотой, которую Джин Сон миллионы раз рисовал в своих самых постыдных ночных фантазиях.        Опьянение.        Ха Ныль, чей разум был напрочь парализован алкоголем и шоком, лишь бессмысленно хлопала ресницами, еле соображая, какая хрень сейчас разворачивается между её новоиспечённым мужем и их лучшим другом. Она была слишком пьяна, чтобы закричать, слишком дезориентирована, чтобы защитить своё достоинство.        Да и Хён Сок, казалось, утратил связь с реальностью, полностью отдавшись моменту.        Его ладони, больше не робкие и не скованные страхом разоблачения, взлетели вверх, обхватив чётко очерченные, напряжённые щёки Джин Сона, пальцами впиваясь в кожу и с жадным порывом притягивая боксёра ещё ближе.        Когда они наконец разорвали этот изнуряющий, пьяный поцелуй, между их лицами оставалось всего пара сантиметров.        Они замерли, смешивая горячее, прерывистое дыхание, не обращая внимания на затихшую рядом невесту.        — Ну наконец-то, — опаляя чужие губы хмельным признанием, выдохнул Хён Сок, и в его затуманенных глазах впервые за весь этот бесконечный день промелькнуло подлинное, живое облегчение. — Я думал, ты так и не решишься.        За плечами Хён Сока тянулся длинный, извилистый шлейф из случайных и намеренных связей, запутанный лабиринт чужих тел и мимолётных увлечений.        Он делил постель с Ким Юи, принимал покровительство Су Чжон и даже в те редкие, пропитанные опасным азартом ночи отдавал себя её грозному телохранителю, Пак Чон Гону, чьи грубые прикосновения оставляли на коже невидимые клейма.        Хён Соку было вполне комфортно в этой череде лиц: все они проявляли инициативу, брали то, что им хотелось, а он… он просто плыл по течению, никогда не отвечая отказом.        Секс в пустых школьных классах, роскошные порочные времяпровождения в комнатах элитных пентхаусов, регулярный, тщательно срежиссированный шип-контент ради рейтингов и восторженных комментариев подписчиков на Паприке — Хён Сок воспринимал всё это как увлекательное, лишённое обязательств приключение, весёлую игру в имитацию страсти.        Однако ни один из этих эпизодов, ни одно чужое объятие не могло выдержать даже малейшего сравнения с теми развратными грёзами о Джин Соне, которые он лелеял под коркой сознания. Никто из его многочисленных партнёров не был способен пробудить в Хён Соке трепета, сколько рождал один-единственный, полный вожделения взгляд этого вспыльчивого боксёра. Признание.        — Ребят?.. — донёсся сбоку неопределённый, осипший голос Ха Ныль.        Она приподнялась на локтях, её фата съехала набок, а в затуманенных алкоголем глазах метался запоздалый, панический ужас.        — Что вы… что вы делаете?        Все эти мнимые приличия и страхи перед общественным судом в одночасье обесценились, превратившись в никчёмный пепел.        Настоящее, осязаемое безумие захлестнуло Джин Сона с головой, и теперь было абсолютно неважно, к каким выводам придет Ха Ныль, застывшая в своём измятом подвенечном шёлке.        Плевать, что почувствует Ми Чжин, если эта гадкая правда когда-нибудь всплывёт наружу.        Каково ей будет осознать, что Джин Сон, преданно шагавший с ней рука об руку с самого детства, всё это время держал её за руку ради спасительного фасада, пока его изголодавшееся сердце принадлежало не ей, не какой-то абстрактной женщине, а законному мужу их общей подруги?        Было глубоко плевать на собственных родителей, консервативных, закоренелых гомофобов, которые с брезгливым раздражением переключали телевизионные каналы, стоило на экране мелькнуть двум проявляющим нежность мужчинам. Пусть его лишают наследства, проклинают или вычёркивают из семейной хроники.        И уж тем более Джин Сона не заботила армия его преданных фанатов. Пускай спортивные таблоиды захлебнутся в ядовитых сенсациях, смакуя новость о том, что непобедимый, свирепый чемпион по боксу по уши влюблён в женатого кумира Паприки.        В этот конкретный миг, посреди залитого ярким светом отельного люкса, на всё это было безоговорочно насрать.        Потому что Джин Сон сделал шаг, и Хён Сок ему ответил.        …        Беспощадный утренний свет пробивался сквозь тяжёлые портьеры, обнажая разгром некогда роскошного люкса.        Ха Ныль с трудом поднялась с пола, виски стягивал железный обруч похмелья.        Её свадебное платье, шедевр дизайнерского искусства, за который она так отчаянно боролась, теперь представляло собой безобразное, измятое зрелище: подол был испачкан серой дорожной пылью, кружево на рукаве безжалостно порвано, а корсет сдавливал грудь.        В голове зияла гулкая пустота. Она совершенно не помнила остатки этой ночи и не имела ни малейшего понятия, как вообще здесь очутилась.        Опираясь ладонью о холодную стену, Ха Ныль медленно двинулась из гостиной вперёд по коридору.        Каждый шаг отдавался глухим набатом в ушах.        У самого порога спальни она замерла, словно наткнувшись на невидимую стену.        На дорогом паркете в хаотичном, грязном беспорядке валялись разодранные элементы мужских костюмов, безупречные пиджаки, растоптанные галстуки, брошенные носки.        Белоснежные простыни на огромной кровати были скомканы в тугие узлы, будто на них разворачивалось яростное сражение.        А посреди этого хаоса блестели использованные презервативы.        И в эту секунду туман рассеялся, уступая место трезвой ясности.        Ха Ныль смотрела на эти следы чужой, запретной страсти, и внутри у неё что-то безвозвратно оборвалось.        Фасад идеальной жизни, который она так скрупулёзно выстраивала, собирая по крупицам завистливые взгляды Су Чжон и лайки подписчиков, рухнул.        Ей больше не нужно было ничего спрашивать.        Поняла, что проиграла. Угасание.