Atomic

Плюнув на пальцы в перчатке, Уен коснулся ими выхлопной трубы мотоцикла: слюна зашипела от того, как сильно металл перегрелся. Белое солнце пустыни слепило даже в темных мотоциклетных очках, а стоградусная жара заставляла одежду липнуть к вспотевшему телу. Задняя шина слишком износилась, чтобы ехать больше пятидесяти миль в час; впереди было еще несколько тысяч. Ничего другого нельзя было ожидать в Мохаве, особенно вдалеке от Лас-Вегаса. Оставаться посреди пустыни тоже было нельзя, поэтому Уен побранил себя за неосмотрительность, которую можно было больше охарактеризовать как нахальность, залез обратно на мотоцикл и завел его, молясь, чтобы не пошли хлопки. Двигатель пока держался, хотя очень натужно. Его уже пару раз клинило, и Уен чуть не отправлялся в полет через руль, потому что это всегда происходило где-то на скорости в восемьдесят миль. За весь день Уен не видел по пути ни одной машины, а у него, как назло, закончилась смазка, чтобы смазывать быстро пересыхавшую в такую жару цепь. Он свернул на узкую дорогу сразу после таблички с названием маленького города, где надеялся найти если уж не автомастерскую и условный отель, то хотя бы добрых людей, готовых приютить на пару дней, пока он будет ломать голову, где достать запчасти. Выдох облегчения вырвался из груди Уена, когда он доехал до города и увидел, что здесь было больше трех домов, и на горизонте его жизни все стало выглядеть не так печально. В первую очередь он остановился у двухэтажного здания с заманчивой вывеской «кафе» — перекус был часа четыре назад, на пыльной обочине, состоявший из остатков завтрака из дайнера. Из жалости ему принесли бесплатный стакан лимонада, который Уен опустошил в несколько больших глотков, даже не морщась от кислоты, — сахар, похоже, вообще забыли добавить. Молоденькая девушка за барной стойкой, вряд ли старше двадцати, оглядела его с ног до головы, а потом поменялась с другой официанткой и подошла принять заказ. — Крутая вещица, — сказала она, достав блокнот и показав ручкой в окно на оставленный остывать в тени мотоцикл. — Спасибо, — ответил Уен. Он стянул перчатки, шлепнул их на стол, даже не посмотрел в меню, сразу проговорив уже заевшую фразу: — Мне ваше фирменное блюдо и черный кофе. С сахаром. Запеченная картошка, бекон и немного помидоров — намного более полноценный обед, чем те, которые Уену доводилось есть в течение недели. Девушка строила ему глазки из-за барной стойки, пока Уен пытался есть помедленнее, потому что вчера прочитал в газете, что так еда лучше переваривается. «Может…» — проскочила мысль у него в голове, но он сразу же от нее отмахнулся. Слишком много мороки впутываться в какие-либо отношения, особенно с впечатлительными девчонками, когда до дома две с половиной тысячи миль, даже если там Уена никто не ждал. Он прокатит ее пару раз по пустыне на мотоцикле, а она уже вообразит себе, что он готов забрать ее с собой из этой пустоши. Поэтому Уен отвернулся и старался не смотреть в ее сторону, уныло пережевывая масляный бекон. Оказалось, отель находился в том же здании, просто вход с вывеской над ним был расположен с торца, и Уену никак не получилось бы увидеть его со стороны кафе. За стойкой регистрации была та же самая девушка, что заглядывалась на него, только с ярко-красными волосами вместо блондинистых. Еще и близняшки. В номере было минимальное количество мебели; Уену не нуждался ни в чем, кроме кровати, душа и шкафа, которые, к счастью, присутствовали. Глаза слипались и мышцы ныли, но он все равно заставил себя сначала принять душ. Термометр при входе в отель показывал сто один градус в тени, при том, что наступал вечер. По телевизору ведущая погоды принесла ужасающую новость: невыносимая жара будет держаться до воскресенья, когда температура поднимется до ста одиннадцати. Проснулся Уен посреди ночи, замерзший, потому что заснул без одеяла, а заново вспотевшее тело охладилось под настойчивым ветром, задувавшим в комнату с полуоткрытого окна, которое Уен подпер стеклянной вазой. Спать пока больше не хотелось, и он, одевшись потеплее, вышел на улицу, встретившись лицом к лицу с прохладной ночной пустыней. Термометр показывал восемьдесят два. Вроде не так уж плохо, но тело все равно пробирало дрожью мурашек. Уен решил согреться сигаретой. В красной пачке Мальборо, купленной позавчера, была последняя; он слишком часто останавливался на перекур. Газ в зажигалке тоже заканчивался. Искра выбилась нормально, но совсем маленький огонек появился лишь через несколько прокруток колесика. Ветер не помогал. Вокруг было тихо, никого не видно, хотя Уен стоял прямо посреди города. Свет горел только в окнах бара вдалеке. Когда Уен подошел ближе, стали слышны рок музыка и пьяный смех множества людей. Дотянув сигарету до самого фильтра, Уен затушил ее о мусорку у бара и, расправив плечи, зашел внутрь, попав в другой, но привычный мир. В небольшом помещении было душно от количества людей и запаха алкоголя, поэтому ему пришлось снять свою излюбленную путешественную куртку, но вместо того, чтобы повесить на вешалку, он оставил держать ее в руках. Все-таки, в карманах было слишком много важных вещей, и они все точно не поместились бы в штаны. Была парочка свободных мест, правда, практически все из них за столиками, где уже сидели разные компании, а Уену не хотелось ни к кому присоединяться. У него было настроение выпить бутылку пива и заставить себя лечь дальше спать, может, стрельнуть сигарету на утро. К его удаче, совсем пьяный мужчина неловко вытащил из кармана кучку смятых купюр и сполз с барного стула, освободив место для одиночек. Барменша, посмеиваясь, провозгласила, что не хватает шести долларов, но мужчина лишь отмахнулся. Его никто не остановил. Вот они, правила маленького города: все друг друга знают, поэтому никто не беспокоится, когда посетитель уходит, не заплатив. Уен запрыгнул на освободившийся стул и попросил классику — Бадвайзер, — расплатился сразу, сделал глоток из горла, наслаждаясь прохладой ледяной жидкости и терпким вкусом солода. На удивление, никто не оглядывался на него, высматривая незнакомца среди приятелей. Похоже, люди заезжали сюда чаще, чем никогда. — …нет, правда, я не знаю, — донеслось до Уена громче остальных голосов. Он рефлекторно повернул голову в сторону источника звука, наткнулся взглядом на компанию из троих человек, стоящих слишком уж близко, смотрел, как они смеялись, отмечал, кто из них сказал данные слова. Двое из них буквально нависали над третьим, дюйма на четыре выше; самый низкий из них стоял к Уену спиной, и Уену были видны лишь его ухо, щека и кончик носа. Щека округлилась, парень засмеялся и сделал глоток пива из бутылки. В отличие от своих собеседников, которых Уен не слышал, хоть и видел, как двигались их губы, парень говорил все так же громко, взмахнув рукой перед своим лицом: — У меня никогда не выходили трюки, чтобы развлекать людей на вечеринках. Уен усмехнулся. Трюки — это по его части. Как-то сразу забылось нежелание ни с кем не общаться, и он крутанулся на стуле, все еще с Бадвайзером в руке, оглянул трио уже нормально, а не из-за плеча, решил, что не будет ничего плохого в том, чтобы подойти к ним. Именно это он и сделал; один из высоких парней сразу заметил его, уставился, перестав улыбаться, и остальные тоже обернулись. — Добрейшей ночи, джентльмены, — Уен старался выглядеть как можно дружелюбнее. — Прошу прощения, что вклиниваюсь в разговор, но вы затронули тему, в которой я мастер. Если хотите, я могу показать парочку легких трюков. Его слова явно заинтересовали всех троих, особенного низенького, — он был и не низенький вовсе, одного роста с Уеном, когда они встали друг к другу лицом, смотрел на Уена задорно, даже немного нахально. — Ну покажи, — сказал он, потянув уголок губ вверх. Уен начал с любимого: парень как раз поднял бутылку, и Уен подловил момент, с размаху ударил дном своей бутылки прямо по верху горлышка, но вместо того, чтобы пиво просто начало сильно пениться, у бутылки парня вылетело дно, и вся жидкость вылилась на пол. Дылды заржали хором, а низенький стоял в шоке, пока желтоватая лужа растекалась под подошвой его пыльных ботинок. Джинсы у него тоже забрызгались пивом. — Веселый трюк, не правда ли? — спросил у него Уен, держа в приглушенном свете бара растерянно-злобный взгляд черных глаз. Он сунул парню в свободную руку два доллара. — За мой счет. — Четыре, — ответил парень. Уен поднял бровь в непонимании. — Четыре доллара. Два за пиво, два за химчистку. — Как смотришь на то, чтобы я купил у тебя сигарету за два доллара? — Уен поднял два пальца, уточнив свои слова жестом. Все трое потерялись, один из дылд даже подавился пивом, повисла фигуральная тишина, учитывая музыку и разговоры вокруг. Вдруг низенький начал громко смеяться. — Сигарета! За два доллара! — он чуть ли не задыхался от того, насколько ему было смешно. Даже слезы выступили на глазах, которые он утер ладонью с разбитой бутылкой. — Ничего абсурднее в жизни не слышал. Пожав плечами, Уен сделал глоток пива, не отводя взгляда от парня, потому что это была сделка, от которой невозможно было отказаться. Однако его друг вмешался, пока низенький продолжал смеяться. — Я продам тебе сигарету за два доллара, а Хонджуну хватит и пива в качестве выплаты, — сказал он, кивнув в сторону смеющегося. Сразу же замолкнув, Хонджун открыл рот, но Уен, как и всегда, говорил быстрее всех. — По рукам! — он достал из кармана два доллара, обменяв их на одну сигарету Кэмела. Неплохой вариант, даже если не любимый Мальборо. Боясь возможной стычки, он поспешил сбежать. — Спасибо за приятную беседу, но настало время мне уйти. Утаскивая с собой в номер только наполовину выпитый Бадвайзер, Уен помахал троице на прощание, убрал сигарету в пустую упаковку от Мальборо и запрятал в выделенный специально для сигарет карман куртки, чтобы не помять. Под влиянием пива и усталости спал он до часу дня, когда жара стала слишком невыносимой, чтобы лежать в кровати, и его сонное тело все-таки пришлось загнать под холодный душ. Выйдя на улицу, Уен отметил две вещи: во-первых, на градуснике было сто два градуса; во-вторых, его мотоцикл стоял на солнце, и кто знает, сколько времени уже прошло с тех пор, как лучи радиоактивной звезды добрались до него. Сиденье было неутешительно горячим, как и остальные части машины, которых Уен касался. Со вздохом Уен забрался на мотоцикл, повернул ключ зажигания, мягко покрутил ручку газа, молясь не услышать никаких проблемных звуков. Его желания не оказались исполнены — двигатель не то что не хлопал или заикался, он даже не работал; заводился и сразу же глох. С кикстартера тоже не шло, как бы Уен ни старался. Пришлось пешком тащить шестьсот фунтов на окраину города, где, как подсказали жители, находилась автомастерская. Много кто завороженно пялился на мотоцикл, особенно дети, но Уен давно привык к излишнему вниманию, а в убийственную жару, от которой не спасал слабый ветер, тем более все было не важно. Одежда пропиталась пóтом уже минут через пять проката мотоцикла под солнцем, и когда Уен все-таки довез его до мастерской, ему пришлось сделать небольшой перерыв в тени в стороне, выкурить купленный ночью Кэмел. Где-то на середине сигареты из открытого гаража мастерской вышел механик, в майке и джинсах, с запятнанной маслом тряпкой в руках. Вытерев о нее пальцы, он тоже закурил, повернувшись лицом к Уену, чтобы ветер не сдувал пламя подожженной спички. Уен подавился дымом, громко закашлялся, привлекая к себе внимание. Пронизывающий взгляд черных глаз больше не был наполнен злобой, как было в баре, а лишь заинтересованностью, подчеркнутой озорной ухмылкой. — Так это твой мотоцикл, — сказал Хонджун, подойдя ближе. — Какого года? — Семьдесят пятого, — ответил Уен, выпустив клуб дыма, сразу же унесшегося ветром на юг. Он хлопнул по кожаному сидению. — Надо провести капитальный ремонт. Чем быстрее, тем лучше. Все еще ухмыляясь, Хонджун обошел мотоцикл с облокотившимся на него Уеном, осмотрел со всех сторон, потрогал сухую цепь и стершуюся шину, попытался завести, но двигатель не поддался. Тогда он хмыкнул, прищурившись, вытащил изо рта тлеющую сигарету: — Пятьсот долларов. В этот раз Уен подавился так сильно, что согнулся от страшного кашля, а дым пошел у него носом. — Прошу прощения, но какого хуя? — спросил он на повышенных тонах. — Оплата труда, времени, расходников, помещения, налогов… — Хонджун гнул пальцы. — Еще надо будет заказать детали, еще ущерб за разбитое пиво, все это в пересчете на кризис и инфляцию… — Кризис закончился два года назад! Обдираловка! За такие деньги я и сам смогу все починить! — Ну тогда чини, — похоже, Хонджуна совсем не трогали возмущения Уена. Сложив руки на груди, он стоял в метре от мотоцикла, спокойный, словно ленивый кот. Сменивший направление ветер шевелил его короткие волосы и направлял сигаретный дым прямо в лицо, но Хонджун даже не морщился, держа поединок в переглядки с Уеном. — Я тут один, поэтому у тебя особо нет выбора. Когда передумаешь, приходи. Уену очень не хотелось, но пришлось передумать, потому что он не был особо уверен в своих силах в починке двигателя, а в такой глуши тем более не хотелось рисковать. Следя за тем, как Хонджун вдавил окурок в раскаленный асфальт, он решил, что отодвинуть гордость в сторону и уехать отсюда поскорее будет намного выгоднее для него самого, чем петушиться до последнего. Однако проблема заключалась в том, что он абсолютно никак не мог позволить себе потратить пятьсот долларов на ремонт. Так он и сказал: — Я не смогу заплатить пятьсот долларов. Хонджун лишь пожал плечами. — Как насчет договориться? Я могу помогать с небольшим ремонтом автомобилей и мотоциклов. Для своего оплачу детали и доставку. — Уен чуть ли не умолял. В какой-то момент он даже подумал встать на колени, но к этой тактике он прибегнет только в крайнем случае. В самом крайнем — еще и рот откроет. Эта мерзкая ухмылка на лице Хонджуна уже начинала слегка подбешивать. Словно раздумывая над приговором, Хонджун прохрустел шеей, оглянул Уена с ног до головы и обратно, потом мотоцикл. — Какая модель? — короткий вопрос заставил сердце Уена встрепенуться в надежде. — Хонда Голд Винг Джи Эль Тысяча, — протараторил он. — Семьдесят пятого, да. Хонджун кивнул. Первый рабочий день Уена в качестве автомеханика в захолустье Невады начался с заталкивания собственного мотоцикла в гараж мастерской, где его поставили в угол и накрыли брезентом до лучших времен. Уен надеялся, что лучшие времена наступят завтра. Пока что Хонджун провел ему экскурсию по мастерской, показал, где что лежит, и выдал один комплект формы в виде серо-синего комбинезона. На улице было уже сто пять градусов, поэтому Уен не застегнул комбинезон, оставил верхнюю часть завязанной вокруг талии, подвернул рукава футболки и принялся за работу. Остаток дня он менял масло, качал шины, бегал туда-сюда с инструментами, а под конец помыл пол с собственной подачи. Хонджун же так и не взялся за его мотоцикл, но Уен другого не ожидал; до самой ночи Хонджун копался с одной машиной, отвлекаясь только на то, чтобы выпить воды и покурить. Когда солнце село, Уен подошел к открытому капоту этой самой машины, заглянул с интересом, встав чуть в стороне от согнувшегося пополам Хонджуна. Снаружи красный Форд Мустанг был отполирован до блеска, где можно, где не была побита краска и не проеден ржавчиной металл. Внутри же все было плачевно: половина нужных для работы деталей вообще отсутствовала. Звук удивления, вырвавшийся из Уена, заставил Хонджуна резко повернуть на него голову, перестать шариться в том, что вообще присутствовало из механических внутренностей. Подняв бровь, он молчаливо смотрел Уену то в один глаз, то в другой. — Я закончил, — сообщил Уен, сунув руки в карманы комбинезона. В ответ Хонджун лишь кивнул. Ненадолго повисла неловкая тишина, во время которой они переглядывались, явно находясь на разных волнах. — Чего стоишь? Иди домой, — на этих словах Хонджуна Уен мысленно посмеялся. — Или тебе надо что? Платить я не буду, мы сразу об этом договорились. — Да нет… Просто хотел уточнить, во сколько приходить завтра. Опять молчание, но в этот раз Хонджун смотрел куда-то сквозь Уена, раздумывая над его расписанием. — К девяти. К девяти так к девяти. На следующий день Уен стоял у гаража в восемь тридцать утра, сразу в расстегнутом комбинезоне и вчерашней футболке, потому что на улице было уже восемьдесят пять градусов, и он вспотел, пока шел через весь город. Гараж был закрыт. Входная дверь тоже была закрыта, как бы Уен ее ни дергал. Постучав несколько раз, а потом еще несколько, но посильнее, он немного отчаялся, даже спустился с крыльца, достал сигарету из новой пачки Мальборо, купленной вчерашним вечером, закурил в тени, принимая свою судьбу в виде ожидания как минимум получаса до прихода Хонджуна. Правда, спустя минут пять дверь мастерской со скрипом открылась, и Хонджун вышел на крыльцо, держа во рту сигарету другой марки, не той, что была вчера при встрече. По привычке Уен постоянно отмечал, кто курит какие сигареты. В этот раз у Хонджуна был Лаки Страйк, а вчера был Кэмел. И опять они переглянулись, словно Хонджун совершенно не знал, что сказать, а Уен в душе не чаял, что у Хонджуна на уме. Когда Хонджун поднял руки, зажигая спичку, перед Уеном предстал прекрасный вид, от которого температура воздуха подскочила от восьмидесяти пяти сразу до ста десяти. Конечно, вряд ли можно было ожидать другого от автомеханика, но Уен все равно пялился на объемные мышцы груди, сжатые между крепкими бицепсами, словно никогда в жизни не видел накаченного тела; кажется, еще чуть-чуть, и у него потекли бы слюни. — Ты рано, — только и сказал Хонджун. Его слова зажевывались сомкнутой в губах сигаретой. Даже не поздоровался. — Не люблю опаздывать, — пожал плечами Уен. Второй день отрабатывания починки мотоцикла начался с того, что Хонджун, задавив недокуренную сигарету прямо о крыльцо, взмахнул рукой, повернулся обратно к двери, молча пригласил Уена пройти внутрь мастерской, где встал за кассовый аппарат. Сунув руки в глубокие карманы рабочего комбинезона, Уен стоял с другой стороны стойки, словно покупатель, готовый расплатиться за проделанную работу. Повисла тишина, рассекаемая одними резкими бренчаниями кассового аппарата. С серьезным лицом Хонджун пересчитывал выручку, а Уену было неинтересно смотреть на шестерых президентов и Бенджамина Франклина в его руках, поэтому он смотрел на самого Хонджуна: как еле шевелились губы, пока он считал про себя, как хмурились брови, как одна непослушная короткая прядь, выбившаяся из зализанной прически, покачивалась в такт движениям головы, как загрубевшие, но все равно ухоженные пальцы перелистывали банкноты. Уена удивило, что они были чистые: никакой грязи под аккуратно подстриженными ногтями, кожа тоже без пятен машинного масла. Не получилось вспомнить, видел ли он когда-либо настолько дотошного до собственной внешности автомеханика. Конечно, с первого взгляда ему стали ясны предпочтения Хонджуна; тот словно и не скрывался — все галочки в мыслях Уена были проставлены. Уен, может, и не был полноценным геем, но, вопреки стереотипам, нюх на всех отклонявшихся от традиционных отношений людей у него был развит хорошо. Возможно, именно это и подтолкнуло его подойти тогда в баре. В любом новом месте в первую очередь ищешь себе похожих, даже если для этого приходится разбить чужую бутылку. — Я посмотрел твой мотоцикл, — сказал Хонджун после того, как закончил разбираться с кассой. Он взял в руки лист, где аккуратным мелким почерком был написан список, судя по всему, деталей для Хонды Уена. — Конечную цену пока назвать не смогу, потому что поставщику не звонил, но ориентировочно будет под две сотни. — Уен кивнул. — Двести я смогу заплатить. — Сколько ты проехал миль? Состояние у мотоцикла такое, будто ты всю Америку на нем объездил, — внимательный взгляд Хонджуна словно снимал защитные слои с личности Уена, которые он так-то и не надевал. — Можно и так сказать. Я накрутил две с половиной тысячи, а хозяин до меня сказал, что пробег под двенадцать. Все-таки практически все десять лет он был в активном пользовании. Я отремонтировал, что смог, но моих умений недостаточно, чтобы лезть глубже замены проржавевших болтов и перегоревших свечей. — Две с половиной? — Хонджун удивленно фыркнул. — Это ты откуда столько ехал? — Из Нью-Йорка, — коротко ответил Уен. — А, нюёка? — подразнил Хонджун, совершенно ужасно имитируя акцент. — Ну и как живется в Большом яблоке? — Много червей. Крыс тоже много. Как животных, так и людей. У Хонджуна был обворожительный смех. По крайней мере, хихикал он точно очень мило для вкусов Уена, таким низким голосом, со стянутыми в улыбку губами. Лучше стянулась только его грудь тканью майки, когда Хонджун засунул обе ладони в задние карманы джинсов. Оставив Уена без ответа, он прошагал в гараж, а Уен последовал за ним. Сегодня у него из заданий была все так же замена масла, подкачка шин и подача инструментов, к которым добавились попытки воскресить неработающую фару. Как прилежный работник, Уен разбирался со своими поручениями на отлично и довольно быстро. К середине дня Хонджун уже не мог придумать, что бы еще дать ему сделать, поэтому с чистой душой отпустил домой, но Уену была противна одна мысль гулять в сто шести градусную жару; сидеть в душной комнатке отеля тем более не хотелось. В итоге он решил остаться в мастерской. Закончив с остальными машинами, Хонджун принялся ковыряться в красном Форд Мустанге, что навело Уена на мысли об особенной связи между ними. — Можно нескромный вопрос? — спросил он Хонджуна, от которого из-под капота торчала одна задница. — Нельзя, — приглушенно ответила задница. Уен упорно ее не послушался. — Это твой Форд? — хлопнув машину по белой крыше, все-таки задал он свой вопрос нескромно. Задница молчала. Послушно ожидая от Хонджуна хоть какого-либо слова, Уен осмотрел машину со всех сторон: царапины и облупившаяся краска, ржавчина на местах, где металл соприкасался с воздухом, серые пятна на белой крыше. Не так плохо, как могло бы быть, но сразу было понятно, что какое-то время за автомобилем не ухаживали. — Теперь да, — Хонджун все же сдался и решил рассказать хоть что-нибудь о себе. На лице Уена расцвела небольшая победная улыбка, которую он спрятал, когда голова Хонджуна вынырнула изнутри машины, закрыв Уену обзор на задницу. — Мне ее отдали. — Вздохнув, Хонджун оперся о край капота, рассмотрел проделанную работу и захлопнул его, явно удовлетворенный. Сразу же он достал из кармана тряпку и стал вытирать руки. — Не сигарета за два доллара, конечно, но бесплатный Форд Мустанг тоже звучит как сказка. — Он усмехнулся. У Уена чуть не отвалилась челюсть, но он взял себя в руки в последний момент и притворился лишь слегка заинтересованным. — Да? И что же это за сказка такая? Хонджун загадочно качнул головой, едва заметно улыбнувшись. Взмахом руки он пригласил Уена на перекур под тень гаражных ворот, потому что на солнце пейзаж был весь искажен от раскаленного воздуха. Пока Уен втягивал сигаретный дым в легкие, ему казалось, что небольшая точка, маячившая на другой стороне дороги, — обман зрения, однако она вдруг сорвалась бежать все ближе к автомастерской, ощутимо увеличиваясь в размерах. Когда она сменила траекторию и начала нестись прямо на Уена, он вскрикнул, подпрыгнув на месте; его спас ботинок Хонджуна, который подхватил существо под пузо и откинул как можно дальше. Ящерица шлепнулась на спину посреди дороги, мгновенно перевернулась на живот и молнией убежала в направлении пустыни. Уен провожал ее ошарашенным взглядом до тех самых пор, пока она не скрылась из виду. — Вместо крыс у нас тут игуаны, — нейтральным тоном прокомментировал Хонджун. Совершенно спокойно докурив сигарету и вдавив бычок в мусорку на входе в гараж, он повернулся к Уену, опершись спиной о стену. — Лучше тарантулов и скорпионов, это точно. Сознание Уена почти отказалось воспринять сказанные ему слова, глаза сконцентрировались на четырнадцать дюймов ниже, чем должны были бы. Быстро пройдясь взглядом по сложенным на груди загорелым рукам Хонджуна, он взвесил все за и против, стряхнул наполовину истлевшую сигарету и решил открыть рот, готовый к тому, что Хонджун его пошлет. — У тебя есть парень? Из Хонджуна сразу же вырвался неописуемый звук удивления, а потом он подавился слюной и долго пытался откашляться, согнувшись и раскрасневшись. Уену даже было немного неловко, однако у Хонджуна вышло отдышаться. Положив одну ладонь на грудь, другой он утер выступившие слезы, выпрямился, снова оперся о стену, устремил пронзительный взгляд прямо Уену в глаза, смотря на него с серьезным выражением лица. Уен уже собрался извиниться и опустить тему, но Хонджун, к удивлению, ответил: — Ты не сможешь расплатиться за починку мотоцикла сексом, — его голос был слегка охрипший от кашля, лицо тоже еще розоватое. Горячая волна возмущения прошлась по телу Уена, от макушки до пят. — И не собирался! Я что, похож на хиппи? — Нет, но не удивлюсь, если тебя посещали такие мысли. Всегда приятно сэкономить. — На собственном опыте знаешь? — как только слова вылетели из Уена, малая часть его мозга притормозила и все-таки решила подумать, однако эмоции в данный момент взяли верх, поэтому ему было совершенно не стыдно за язвительный комментарий. Он скопировал позу Хонджуна, прижавшись со скрещенными руками к стене так, что угол упирался чуть левее позвоночника. На удивление, Хонджун лишь громко засмеялся. Его полноценный смех затронул струны одинокой души Уена еще сильнее, чем хихиканье. Он околдовывал настолько, что Уен не заметил, как Хонджун красиво ушел от разговора в целом. Сверкнув ослепляющей улыбкой, Хонджун развернулся и зашагал из гаража прочь к кассе. Точнее, он подошел к висевшему на стене у кассовой стойки телефону, как Уену было видно через оставленную открытой дверь, снял трубку и набрал номер. — О! Кстати, — крикнул Хонджун Уену через всю мастерскую, зажав нижнюю часть трубки, — а как тебя зовут-то? — Уен Чон, — ответил Уен на автомате. Спросить имя человека, которого ты взял на работу, только на второй день? Хонджун действительно был что-то с чем-то. — Приятно познакомиться. Я… — Хонджун, — перебил его Уен. — Твой друг в баре назвал твое имя. — Поллок. Не родня с Джексоном Поллоком, — добавил Хонджун. В ответ на его слова Уен лишь кивнул. Из гаража не было слышно, о чем Хонджун говорил по телефону, но серьезное выражение его лица и то, как он постоянно писал в блокноте, подсказали Уену, что это было что-то важное. Поэтому он стоял, прислонившись к стене, молча ожидая окончания звонка. Ему все так же не хотелось уходить. Если уж и гулять, то ночью, когда температура упадет градусов на двадцать. Намного приятнее было наблюдать за склонившимся над стойкой и выпятившим бедро Хонджуном в призрачной прохладе автомастерской, чем жариться под испепеляющим солнцем. Уен обвел взглядом гараж, кажется, раз в сотый за эти два дня. Правда, только сейчас он заметил, насколько это место отличалось от тех мастерских, в которых он бывал раньше. Никаких плакатов на стенах, ни с машинами, ни с женщинами, радио не было выкручено на полную громкость, а с полки для инструментов Уену светила своей яркой улыбкой Ширли Маклейн с обложки недавнего выпуска Интервью. Уен хмыкнул. Конечно же Хонджун читал Интервью. Свежий ветер задувал прямо в гараж, и Уен подставил ему потное лицо, раздумывая, что стоило бы умыться. Пообедать тоже было бы неплохо. Завтракал он в восемь утра, перекусов не было, потому что Уен ничего себе не купил, а часы над дверью к кассе показывали начало пятого. Он ведь не мог целый день давить голод сигаретами. Разговор Хонджуна с неизвестно кем продолжался еще в течение тринадцати минут, за которые Уен успел напеть все песни, въевшиеся ему в голову этим утром, пока он завтракал в кафе. Когда Хонджун наконец положил трубку, Уен сразу же подошел к нему, шлепнул ладонями по стойке, опершись на собственные вытянутые руки. — Не хочешь поесть вместе? — спросил он с энтузиазмом. Хонджун в ответ усмехнулся, недолго раздумывая. — Нет, спасибо, — тон голоса у Хонджуна был дразнящийся, прямо как его улыбка. Уену хотелось съязвить в ответ подростково-глупой фразой, из которой он вырос лет пятнадцать назад, утереть Хонджуну его острый нос, но он вовремя остановился, зная, что именно этого Хонджун и ждал. У него неприятно засосало под ложечкой от голода. — Что ж, — Уен покачивался взад-вперед на руках, уведя взгляд прочь от Хонджуна, — твоя потеря. Тогда до завтра? — Завтра суббота, — бросил Хонджун, отчего Уен сразу же повернул голову обратно на него. — Мастерская — то есть я — не работает по выходным. Приходи в понедельник. Заметно сдувшись, Уен все же коротко попрощался и ушел прочь из автомастерской, забыв даже умыться напоследок. Уже на улице, прогуливаясь под свежим ветром, он заглянул в свою упаковку Мальборо и не досчитался пары сигарет. Солнце светило во всю, на небе не было ни единого облака, а редкие порывы воздуха сдували длинные волосы прямо Уену в лицо. Он бродил по городу до самых сумерек, пообедал и одновременно поужинал в небольшом семейном ресторане со слишком большим количеством пицц с латуком в меню, выкурил оставшиеся сигареты, закупился сразу блоком Мальборо и парой бутылок Бадвайзера по пути в отель. Выходные он провел за просмотром телевизора в номере, даже не думая высунуть нос на улицу в сто одиннадцать градусов в воскресенье, несмотря на сильный ветер, под которым должно было быть не так невыносимо. У Уена были другие проблемы: он методично пересчитал каждый цент в кармане, сложил их с суммой на банковском счете, вычел расходы. Итог его проблем — ему хватит денег жить в отеле еще максимум неделю. В понедельник в мастерскую заглянул один из барных дружков Хонджуна. Они о чем-то долго шептались и хихикали, пока Уен занимался сменой смазки и свечей в машинах. Даже натянул слетевшую цепь на велосипеде маленькой девочки, упавшей из-за этой самой цепи прямо перед открытым гаражом мастерской, за что получил в подарок подтаявшую конфету. Конфета была довольно вкусная; Уен чуть ею не подавился, когда Хонджун неожиданно шлепнул ладонью ему между лопаток изо всех сил. — Развлекаешься? — спросил он задорным тоном. Уен утер лицо от пота. — Работаю, как видишь. В отличие от некоторых. Хонджун улыбнулся, одарил Уена хитрым взглядом, который чуть-чуть взбесил, но это скорее всего потому, что Уен был голоден. — Придется поработать еще немного. Таким образом Уен оказался внутри легендарного отданного за бесплатно Мустанга. Хонджун, судя по всему, за выходные успел заново отделать салон: белая кожа сидений была гладкая, без единой трещины, все швы ровные, углы хорошо затянуты. С рамки зеркала заднего вида свисал деревянный крест на потертом шнурке, и это была единственная старая вещь, какую Уен заметил в машине. Вид сквозь лобовое стекло был полностью закрыт поднятой крышкой капота, куда, по идее, сейчас должен был смотреть Хонджун. — Давай! — по команде Уен крутанул ключ зажигания. Двигатель издал неожиданно громкий рык, но через секунду стих до нормально-привычного мурчания. Из-за капота донесся радостный смех. Хонджун пригласил отпраздновать успешную починку автомобиля, на что Уен охотно согласился. Может из-за плохого знания города, а может из-за предвкушения выпивки за чужой счет, он не сразу заметил, что Хонджун вел его в противоположную бару сторону, прочь от торговой улицы. Они болтали на пустые темы, Уен рассказывал про жизнь в Нью-Йорке, как мало там песка и ящериц, насколько высоки небоскребы Манхэттена, чем Нью-Йоркская пицца отличается от остальных, как долго можно гулять по Центральному парку. Он говорил, говорил, говорил — как не в себя, как давно уже не выходило, как очень-очень хотелось все эти две с половиной тысячи миль; конечно, на пути ему встречались люди, которые с удовольствием поддерживали разговор, но сам он не останавливался нигде дольше, чем на пару ночей, вскакивая на мотоцикл ранним утром, до жары, и уезжая дальше на запад. Единственным местом, какое Уен посетил на целую неделю, был Лас-Вегас — туда-то он и держал путь с самого начала. А теперь, просадив добрую часть накоплений в казино и застряв посреди пустыни, он не знал, плакать ему или смеяться. Рядом с Хонджуном хотелось больше смеяться, завораживать его нелепыми историями и увиденными красотами, чтобы у него глаза становились ярче, круглее, прямо как его рот, пока он тянул «о-о-о», пытаясь представить рассказанное. — Честно, даже уже и не помню, что я там делал, но вот иду я по Манхэттену и вижу: стоит куча людей, все смотрят вверх. Конечно, я тоже поднял голову, а там этот сумасшедший! Ходит по канату туда-сюда, полицейские его пытаются достать с обеих башен, он обратно разворачивается. Всю жизнь буду помнить. Смех лился из Хонджуна рекой, комментарии всплывали чуть реже, но на лице у него все держалась широкая улыбка, от которой тонкие губы практически пропадали, обнажая оба ряда зубов, — и так до самого места назначения. Когда Хонджун приостановился перед самым обычным двухэтажным домиком, выкрашенным в светло-голубой цвет, брови Уена сами поползли на лоб. Они столкнулись взглядами. Хонджун пожал плечами и сказал: — Мы пришли. Это дружелюбие, взращенное жизнью в маленьком сообществе? Не стал ли бы Хонджун тогда только больше осторожничать? Или же чисто влечение? Его приглашают провести ночь? Уену было до конца не ясно, но он об этом не беспокоился, ведь в любом случае он останется в выигрыше. Его тело зудело в предвкушении. В доме было темно. Все окна на первом этаже были закрыты занавесками, поэтому Уен оказался не готов встретить еще целых двоих людей, валявшихся на пестром диване посреди гостиной. Он сразу же узнал их; судя по всему, у Хонджуна было только два друга, с которыми тот везде гулял. — О, сигаретный, — воскликнул один из них, когда Хонджун включил свет. Уен кивнул, мотнув лезущей в глаза челкой, поздоровался, остучал пыльные ботинки о порог, стащил их и вошел внутрь, расправив плечи. — Это Юнхо, — Хонджун указал на парня, который продал Уену сигарету. Юнхо помахал в ответ с немного смущенной улыбкой. — А это Минги, — палец Хонджуна перевелся на соседнего человека, заходившего днем в мастерскую. Пламя настроения Уена потухло где-то вполовину, но он не дал себе отчаяться. Может, эти двое уйдут через пару часов... Они сидели вчетвером до самой ночи. В какой-то момент ловким движением руки у Минги между пальцев появился косяк, и воздух наполнился знакомым сладковатым запахом, от которого тяжелели веки. С одной затяжки у Уена получилось удержать дым в легких почти минуту, чувствуя, как его тело расслабилось привычным образом. Выдохнув, он сразу же глотнул половину третьей выданной бутылки пива и закусил поджаренным сэндвичем с сыром. — Итак, папочкина машина починена, — сказал Минги посреди обсуждения прошедшего бейсбольного матча, пуская колечки дыма. Он повернулся к Уену с хитрым выражением лица. — Теперь Хонджуну придется взяться за твой мотоцикл, как бы он ни хотел оттянуть момент. — Почему? — Уен спросил с удивлением. — В смысле, почему оттягивает? Минги усмехнулся, покачав головой. Вдруг рука Хонджуна появилась в поле зрения, выхватила косяк из пальцев Минги, и голова Уена сама повернулась в сторону вместе с тем, как косяк плыл по воздуху до тех самых пор, пока не оказался у губ Хонджуна. — Бесплатная рабочая сила, — прокомментировал Хонджун. Его голос звучал сдавленно из-за вдохнутого дыма, а брови сложились домиком. — Он у нас ленивый, — Минги ткнул Уена локтем в бок. — Только и может, что мечтать и кататься по пустыне. — Эй! — выкрикнул Хонджун. Зажав косяк между зубов, он навалился на Минги, прижал его к дивану, начал щекотать, одновременно с этим загнав Уена в угол между подлокотником и вышитой подушкой. Колено Хонджуна врезалось Уену в лодыжку, но Хонджун не заметил удара, слишком увлеченный, а по комнате разносился смех Юнхо и крики Минги. У Уена же насущной проблемой являлась крепкая задница в джинсах, занимавшая все поле его зрения. Без раздумий он шлепнул по ней со всего размаха, заставив Хонджуна замереть. Атмосфера мгновенно стала неловкой. Спасибо, что Уен хотя бы додумался убрать ладонь. — Ах, прости, — выдавил он из себя, встретившись с растерянным взглядом Хонджуна. Уен был уверен, что у него на лице была такая же гримаса, смешанная с испугом. Со стороны послышался хохот. — Нам оставить вас вдвоем? — спросил Юнхо, пока Минги выползал из-под Хонджуна, спихивая его с дивана. — Нет, я пойду, — Уен встал на ноги, вроде бы как-то отшутился, пройдя к главной двери. Быстро зашнуровав ботинки, он сбежал с невнятными прощаниями. На улице было жарко, но слабый ветер дарил хоть какое-то облегчение помутневшему сознанию. Уен потянулся за сигаретами, поджег последнюю из пачки, как вдруг его схватили за плечо из-за спины. Голова повернулась на автомате, в животе похолодело, когда он увидел Хонджуна. Однако Уен все равно улыбнулся. У Хонджуна на лице появилась ответная легкая улыбка. — Я просто хотел сказать, что все нормально, — у Хонджуна слегка хрипел голос, пока он говорил. — Пиво, травка… И не такое случалось. Неловкий смешок вырвался из Уена вместе с облаком дыма от зажатой в губах сигареты. Он потер потный затылок. — Хорошо, — ответил Уен. Слова Хонджуна не успокоили его ни на каплю. Поразительно, но в следующие несколько дней Хонджун совершенно не говорил о произошедшем, будто правда простил и отпустил, а Уен не решался сам начать разговор. Работа шла медленно, но верно; по крайней мере, у Уена. Хонджун же корячился с мотоциклом, и вроде даже что-то у него выходило, пока резкий звонок телефона у кассы не принес горестные новости. — У поставщика нет нужных частей на складе, придется заказывать с завода, — у Уена на этих словах пробежали мурашки по спине. — Это займет недели полторы-две. Конечно. Конечно жизнь так подставила его. Надо было брать необкатанную Ямаху, но Уен ведь купился на уговоры и расхваливания прошлым хозяином его мотоцикла, взял эту десятилетнюю лошадку, наевшись обещаний, что при должном уходе она ни за что не подведет. Теперь же он сидел на другом конце Америки, пялился в пустоту пустыни вместо приевшихся прямоугольных дорог и Центрального парка, пока с конца сигареты падал пепел и сразу же сдувался ветром. «Где мне жить все это время?» — должно было крутиться у Уена в голове, но Хонджун решил за него этот вопрос раньше, чем он успел подняться. — Ты можешь пожить у меня, — Хонджун подошел к нему со спины, и Уену пришлось развернуться к нему полубоком, задрать голову, чтобы смотреть выше протертой на коленях джинсы. — Думаю, отель дорого обходится. Даже если нет, всегда приятно сэкономить. Уен вытаращил глаза, сделал настолько глубокий вдох, что аж чуть не проглотил сигарету, поперхнувшись и в итоге выплюнув ее на асфальт, вскочил на ноги и бросился обнимать Хонджуна, зажав его голову обеими руками. — Спасибо, спасибо, спасибо! — закричал он на всю пустынную улицу. Без каких-либо промедлений, сразу, как рабочий день кончился, Уен побежал собирать немногочисленные вещи в комнате отеля и уже спустя час стоял на пороге дома Хонджуна. Дверь была открыта. — Эй! Есть кто? — громко спросил Уен, как только зашел в дом. Никого не было. На кухне горел свет, и все. Бросив пыльную сумку рядом с диваном, Уен обошел весь дом, заглянул в каждую комнату, но не нашел ни единого живого существа кроме огромного паука в углу кухни, под самым потолком. В тот же момент с улицы раздался долгий машинный гудок, после чего пошли короткие гудки до тех самых пор, пока Уен не выглянул из-за шторы. Хонджун сидел за рулем своего новопочиненного кабриолета, откинувшись на спинку сидения, и все жал и жал на клаксон. — Бери пиво в холодильнике и иди сюда! — крикнул он, как только заметил Уена. На его лице блистала довольная улыбка. Уен сделал, как ему сказали: вытащил дюжину холодного пива, выскочил наружу и поспешил к Форду, где Хонджун уже потянулся открыть ему пассажирскую дверь. Пиво отправилось назад, а сам Уен плюхнулся на услужливо отведенное ему место справа от водителя. Мотор гулко зарычал, когда Хонджун выкрутил руль, чтобы выехать на основную дорогу, и они понеслись неизвестно куда. По крайней мере, Уену не было известно. Хонджун же смотрел только вперед, набирал скорость под самый порог ограничения, а как только они выехали за черту города, вдавил педаль газа в пол, разогнавшись до семидесяти миль в час. Ветер свистел у Уена в ушах, а волосы Хонджуна, метавшиеся в разные стороны, мелькали черными полосами на фоне красного заката. Пустыня завораживала своей пустотой, мелкими деревьями и тощими кустами. Там и тут взгляд Уена выцеплял признаки жизни: птиц, ящериц, скорпионов. В небе низко летел самолет. — У меня тут новая кассета есть, — Хонджун протянул Уену кейс с аудиокассетой внутри, еще даже не распечатанный. На обложке была фотография полуголого Билли Айдола на красном фоне. — А, Рэбел Йелл, — Уен усмехнулся. — Мне нравится Билли Айдол. Я даже целовался с ним пару раз. — Да? Где ты умудрился его встретить? — Хонджун оглянулся на него, приподняв брови от изумления. — В своих снах. Уен засмеялся над собственной глупой шуткой (которая совсем ею и не была), Хонджун последовал за ним цепной реакцией, и они оба смеялись полной грудью, несясь по совершенно прямому шоссе к горизонту. Вместо края света Хонджун привез их на аэродром; на тот момент уже стемнело. Он припарковался на небольшом холме у самой ограды, откуда можно было наблюдать за взлетавшими и садившимися самолетами без каких-либо оглушительных звуков. Кассета Билли Айдола остановилась. Одним ловким нажатием на кнопку изъятия Хонджун высвободил ее из недр машины и убрал обратно в кейс. Потом он вылез с водительского сиденья, хлопнул дверью, обошел машину по полукругу до багажника, вытащил плед, по пути обратно захватил одной рукой коробку пива и начал расстилаться прямо на капоте. — Что насчет работы завтра? — спросил Уен, когда они уже разлеглись на капоте, держа по бутылке еще достаточно холодного, чтобы не быть мерзким, пива. В этот же момент небольшой самолет начал заходить на посадку. — Да похер на работу, — ответил Хонджун с безразличием. — Если бы я только мог, я бы больше никогда не занимался автомеханикой. — Чем бы ты тогда занимался? Хонджун пожал плечами и отхлебнул пива из бутылки, устремив взгляд в небо, где звезды слегка мигали на темном полотне космоса. — Мне всегда нравился дизайн, — сказал он. В ответ Уен лишь невнятно промычал и тоже повернул голову к небу. Млечный Путь проходил коричневой полосой с юго-запада, сужавшейся прямо в середине неба в еле заметный белый хвост. Сбоку от Пути мерцала самая заметная и большая звезда. Уен был уверен, что это Вега. — Лас-Вегас назвали в честь Веги? — пробормотал он. Его бутылка пива опустела пару минут назад, поэтому он потянулся за следующей через Хонджуна, но Хонджун сам взял ему новую бутылку. — Нет, — Хонджун поднес бутылку к губам и вскрыл крышку зубами, а потом выплюнул ее в неизвестность ночи. — В девятнадцатом веке испанцы назвали его так из-за кучи воды и растительности, которые спасли им жизнь в пустыне. В младшей школе у нас была постановка на эту тему, я там играл одну из главных ролей. Чуть не подавившись пивом, Уен рассмеялся. Тихий ветер приятно обдувал его лицо, огоньки самолетов мерцали вдалеке, а сверху купол ночи нависал своими блестящими космическими телами, отражавшимися в глубоких зрачках Хонджуна. — А, театральщик, — почти шепотом сказал Уен, сильнее повернув голову набок, отчего его щека прижалась к изношенному пледу. — Какой же ты гей, я не могу. — У тебя с этим проблемы? — усмехнулся в ответ Хонджун. Уен лишь пожал плечами. — Меня все устраивает. Возможно это было из-за пива, а может из-за приятной компании, но Уен впервые за долгое время вправду чувствовал себя ничем не отягощенным. Никаких мыслей о том, что нужно разобраться с определенной проблемой, у него не было, как и остальных мыслей в целом. В голове было пусто, а в сердце дрожала хрупкая грусть по хорошим временам, сплетенная с гиперосознанностью настоящего и надеждой на будущее. Рядом лежал Хонджун. Движения вышли немного неловкими, но Уен смог приподняться на локте и не съехать с капота, выдохнув с такой силой, будто его тело весило тонны три. Замахнувшись, он перебросил свободную руку через талию Хонджуна, подтянулся ближе, навис над ним, отчего Хонджун скосил на него взгляд. — Что? — спросил он с пьяной улыбкой. — Что? — передразнил Уен. И все равно, первым подался вперед Хонджун. От него пахло пивом, сигаретами и одеколоном, а губы были влажные и горячие. Весь Хонджун был горячим, словно Уен пекся под жарким солнцем Мохаве, лежа голым животом на раскаленном песке. Он жадно целовал Хонджуна, буквально вылизывал ему рот; иногда они даже стукались зубами и смеялись, как парочка подростков, наконец дорвавшихся до уединенного места, где никто не смог бы их поймать. Где-то неподалеку закричала птица. Пуговица на джинсах Хонджуна поддалась с легкостью, футболка задралась еще легче, потому что Хонджун выгнул спину, и вот Уен уже заполз ладонью в чужие трусы, крепко ухватив все еще мягкий член, заставив Хонджуна поперхнуться на вдохе. В ответ Хонджун взялся за плечи Уена и издал самый прекрасный стон, какой Уен только слышал в своей жизни. Конечно, он мог преувеличить в такой момент, но чувствовалось оно именно так. Обратно в город машину вел Уен. Свесив левый локоть с двери с опущенным стеклом, он держал руль одной правой рукой, давил педаль газа в пол, словно совсем и не был пьян. Вместо Билли Айдола играло просто радио — выбранная наугад станция с музыкой, а не поздненочными шоу. Горизонт уже светлел, хотя луна была еще высоко в небе. Хонджун качал головой в такт музыке, иногда напевая припевы, но в основном просто мыча. Полкоробки уже совсем теплого пива размеренно звенело на заднем сидении. Ветер дул в лицо, свист в ушах лишь сильнее будоражил, делая атмосферу игривой донельзя. — Без рук! — Уен отпустил руль, подняв обе руки над головой. Дорога была прямой, поэтому беспокоиться было не о чем. — О! — он указал пальцем на табличку, мимо которой они промчались. — Давай махнем в Вегас! На автомате обернувшись к табличке, которая давно осталась позади, Хонджун лишь рассмеялся. — А как же работа? — съехидничал он. — Если моему начальнику похеру на работу, то и мне тоже! В итоге в Лас-Вегас они не поехали, но и на работу на следующий день тоже не пошли. На часах был почти час дня, когда Уен наконец проснулся от шума на кухне и запаха еды. Его тело онемело от неудобной позы на диване, но он не жаловался; бесплатно на то и есть бесплатно. — Вы, городские, всегда так долго спите? — спросил Хонджун с усмешкой, как только Уен появился на кухне. Между губ у него была зажата сигарета, а загорелые руки были заняты методичным помешиванием разбитого в скрэмбл омлета деревянной лопаткой. Уен лишь промычал в ответ — горло пересохло во сне, а язык прилип к нёбу. — Кстати, я постелил тебе в гостевой комнате, поэтому на диване спать не придется, — сказал Хонджун. Никак не в силах прийти в себя, Уен опять просто промычал. — Я прекрасно знаю, как от него может ломить поясницу. Почему Хонджун когда-либо спал на ужасном диване в собственном доме, Уен спрашивать не стал. Вместо этого он с кивком благодарности принял от Хонджуна кружку воды. — Голова болит? — спросил Хонджун с ноткой заботы в голосе. — Нет, — отозвался Уен. — Просто… плохо. Перед ним оказалась тарелка с омлетом, еще дымившимся после жарки на сковороде. Справа от тарелки Хонджун положил вилку, а слева — кусок хлеба. Сам же он сел напротив, вытащил сигарету изо рта, затушил ее в пепельнице и сделал глоток кофе. — На тебя кофе кончился, — сказал он прежде, чем Уен успел раскрыть рот. Кофе кончился, еда кончилась, даже сигарет почти не осталось. Твердой рукой и крепким словом Уен был послан в магазин, пока Хонджун нежился в облезлом кресле на крыльце, слушая музыку на Волкмэне. Когда Уен вернулся из магазина, он не отправился сразу готовить, нет, — он даже не разобрал пакеты с продуктами, оставив их в тени крыльца, потому что Хонджун поймал его на входе, разрезав путь между Уеном и дверным проемом своей рукой. Волкмэн у него был совсем маленький, золотого цвета; такой с легкостью помещался в карман джинсов. Хонджун стянул наушники с головы, повесил их на шею, вынул из плеера кассету и поменял на другую. На полной громкости, так, чтобы Уен тоже слышал, заиграл японский сити поп. — У меня друг сейчас гастролирует по Японии, — сказал Хонджун, положив голову на спинку кресла. — Вот прислал мне. Такако Мамия. — Ого… Вау, — только и смог сказать Уен. Правда, через полминуты дар речи вернулся к нему. — Ты как такого друга вообще сумел завести? — В Вегасе можно повстречать много разных людей, — Хонджун усмехнулся. — Особенно когда в тебе несколько крепких коктейлей, становишься дружелюбнее. Уен вздохнул. Ему надоело стоять, поэтому он уселся прямо на пыльное крыльцо, ничуть не заботясь о состоянии своей одежды. Смотря в даль прямой дороги, по бокам которой выстроились дома, он вытащил из кармана новую пачку Мальборо, но прежде, чем даже картонная крышка оказалась открыта, у него перед носом замелькала все та же навязчивая хонджунова рука. Они сидели и молча курили, пока обе стороны кассеты не проигрались от начала до конца. Тогда Хонджун просто поставил другую кассету. Продукты же в это время таяли и портились на воздухе, нагретом палящим июньским солнцем до ста восьми градусов. Почти неделя прошла, прежде чем Уен узнал неутешительные новости: детали для мотоцикла необходимо было заказать за границей, что значило больше затрат, как денежных, так и временных. — Так и все пятьсот долларов выйдут, — прокомментировал Хонджун после того, как положил трубку телефона автомастерской. Уена настигло отчаяние. Упав на колени перед Хонджуном, он сложил руки в молитвенном жесте. — Пожалуйста, у меня нет таких денег! Я все оставил в Вегасе! — Тогда придется отправиться обратно в Вегас и вернуть их, — Хонджун вздохнул. — Потому что я тоже не осилю такую сумму. У них было два пакетика травы, семьдесят пять сигарет, пять последних номеров Интервью, багажник, наполовину заполненный пестрыми костюмами, и целый парад планет различных аудиокассет, альбомов, рока, панка, попа… а также полбутылки текилы, литр рома, ящик пива, пол-литра воды и две дюжины банок Колы. Не то, чтобы это все было нужно в поездке, но раз собрались в Лас-Вегас, то стоило отрываться до конца. Как хорошо, что размер одежды у них был одинаковый, поэтому Уену была выделена часть цветных рубашек с тропическими узорами, две пары штанов — одни белые, другие голубые, — а также модные кожаные ботинки. Солнечные очки, не дававшие ветру бить в глаза, пока Хонджун выжимал из своего красного жеребца сотню миль в час, Уен тоже позаимствовал. — Ты очень классно выглядишь, но для Вегаса не пойдет, — сказал Хонджун, когда они только вернулись к нему домой, чтобы собрать вещи. На двери автомастерской уже висела табличка «закрыто на неопределенный срок». — По крайней мере, не для того, чем мы собираемся заниматься. У Уена в голове сразу пронеслись сюжеты фильмов про казино, какие он только смотрел. Жульничество, драки, перестрелки, приключения… Лас-Вегас встретил их неоновыми вывесками, пестревшими на фоне алого заката, и криками пьяной драки в переулке. Вместо отеля Хонджун привез их к клубу. — Мы почти не опаздываем, — Хонджун хлопнул дверью Мустанга и поспешил к багажнику, откуда, даже не выглянув, кинул в Уена нежно-розовую рубашку с рисунком красных цветов. — Быстро, переодевайся, — приказал он, тоже надев розовую рубашку поверх белой футболки. Здание клуба с мигавшей вывеской стояло рядом с такими же небольшими заведениями, названия у которых разнились от самых обычных до откровенно вызывающих. Однако самым похабным из всех, какие Уен мог разглядеть по обеим сторонам улицы, было «Сладостные страсти» прямо перед его глазами. Приоткрытые ярко-красные неоновые губы, из которых будто бы вылетали эти два слова, лишь сильнее намекали, что вполне возможно происходило за закрытыми дверями. — Стой здесь, — Хонджун подтолкнул Уена ко входу в клуб. — Я сейчас вернусь. В тот же момент он побежал в цветочный через дорогу. «Только сегодня! Невероятно завораживающее выступление очаровательной Камелии!» было написано красками на самодельном плакате на стене клуба. На фоне был нарисован цветок камелии и силуэт женщины в полоборота. Куда Хонджун его привез? Когда они спустились по небольшой лестнице в зал, свет уже не горел, не считая софитов на сцене и ламп у барной стойки. Играл мягкий джаз. Столиков было немного — штук восемь, но все они были заняты, как и барные стулья. Хонджун провел их в полутьме сквозь людей и столы к небольшой полукруглой лестнице; она была выкрашена в белый, контрастировавший с темно-фиолетовым интерьером клуба. Лестница вела на балкон (тоже белый, с черным полом), где находились диваны VIP-зоны. Без какого-либо стеснения Хонджун уселся на один из диванов на двоих, небрежно кинув большой букет нежно-розовых гвоздик на столик у своих колен. Уен сел рядом. — Два клубничных дайкири, — Хонджун подозвал официанта небрежным взмахом руки. — Почему все должно быть сладко-розовым? — спросил Уен, как только официант ушел с их заказом. — Потому что с Камелией только так и можно. Задорный джаз сменился более тягучей мелодией, сразу придавшей интимности начавшемуся выступлению. Диван с Камелией был вынесен на сцену двумя мужчинами. Обивка дивана была красного цвета, подлокотники и ножки золотые, и Камелия в своем бледно-розовом платье с глубоким вырезом будто плыла на нем, а не просто сидела. Уену пришлось напомнить самому себе, что надо дышать. Жгучий вкус клубничного дайкири лишь дополнил образ у него в голове; почему-то он решил, что характер у нее должен был быть таким же острым, как и носки ее лодочек. Под влившийся в музыку саксофон Камелия вскинула руки, одетые в длинные белые перчатки, и начала двигать ими, медленно, словно пыталась загипнотизировать публику. С Уеном у нее это выходило. Хонджун в какой-то момент сам закрыл ему челюсть. — Даже не думай в нее влюбляться, — прошептал он Уену в самое ухо с усмешкой. — Тебе не понравится. В тот же момент Камелия поднялась с дивана и сделала шаг вниз по лестнице. Разрез ее платья шел до самого бедра. Нога, худая и гладкая, выглянула из-под юбки. Камелия спустилась еще на пару ступенек, а Уен не мог оторвать взгляда от стройных мышц, напрягавшихся каждый раз, как она переносила вес на одну ногу, ловко балансируя на высоких шпильках. — Что мне точно понравится, так это если она наступит на меня. Хонджун засмеялся не так уж и громко, но очень оживленно: откинулся на спинку дивана, даже стукнулся затылком о нее, и то трясся всем телом, приложив ладонь ко лбу, то делал глубокий вдох, чтобы успокоиться, но тогда его взгляд падал на Уена, и на губах Хонджуна опять появлялась широкая улыбка. Лицо у него раскраснелось — Уен отлично видел в полутьме багряный румянец от лба до шеи. — Тебе явно хватило одного коктейля, — Уен перехватил руку Хонджуна, когда тот поднял ее, чтобы опять позвать официанта. В ответ Хонджун недовольно выпятил губы. — Ты ведь не хочешь быть совсем в зюзю под конец вечера? Нам еще нужно найти, где переночевать. — Вообще-то место есть! — воспротивился Хонджун, попытавшись толкнуть Уена в грудь, но Уен все еще крепко держал его запястье. — Просто завалимся к Ками, как обычно. — Ладно, ладно, — вздохнул Уен. Он сам махнул официанту и заказал две кружки черного кофе. На сцене Камелия чувственно сняла с себя воротник из белых перьев. Ее длинные розовые волосы теперь спадали на оголенные плечи, которыми она повела в стороны, а потом свела их вперед, чуть наклонившись, чтобы было видно ее небольшую грудь в декольте. У Уена присох язык к нёбу. Он на секунду совсем забыл об окружающем мире, в том числе о Хонджуне. Хонджуну этой секунды хватило, чтобы ухватить Уена за затылок, податься вперед, одновременно с этим держа Уена на месте, и прижать свои губы к его. Тело Уена мгновенно замерло. Они все же были в общественном месте; Хонджун целовал его на глазах у других людей. — Расслабься, — прошептал Хонджун Уену в сомкнутый рот, опалив кожу горячим выдохом. — Мы здесь никому не интересны. Ладонь скользнула Уену по плечу, Хонджун обнял его крепче за шею. Хоть Уен в итоге ответил на поцелуй, сначала он все равно оглянулся по сторонам. Из всех, кто находился в клубе, на них смотрела только Камелия. Она даже подмигнула, пока стягивала перчатку с левой руки. Один из мужчин, принесших диван, поймал перчатку у края сцены, брошенную Камелией в ритм музыке. Кто-то внизу присвистнул. Тогда Камелия послала воздушный поцелуй в сторону столика засвистевшего человека. Правая перчатка была брошена в другой угол сцены, где ее поднял второй мужчина, несший диван. Официант без единого слова поставил на стол две кружки кофе, а Хонджун в это время медленно, но верно полз Уену на колени, все держа его в затянувшемся поцелуе. — Кофе принесли, — только и смог промычать Уен. Кофе оказался кислее, чем ему нравилось, но он все равно выпил всю кружку в несколько глотков, мешая терпкие вкусы алкоголя и сигарет с кофейной кислотой. Его взгляд все держался на Камелии. — Гадость какая, — донеслось со стороны Хонджуна. Он кривлялся, хмурился и гримасничал, но кофе понемногу пил. Пока Уен смотрел на него, на краю зрения Камелия взлетела. Мужчины держали ее на своих плечах, носили по всей сцене, а она танцевала в воздухе, являясь идеалом грации. В конце ее положили обратно на диван. Зал взорвался овациями, свистом и криками еще до того, как занавес полностью опустился. Уен не особо что понимал из-за головокружения; то ли было слишком громко и душно, то ли слишком много всего происходило для его помутненного сознания. По окончании выступления Хонджун утащил его за кулисы. Они почти что бежали вдоль узкого черного коридора, старались не столкнуться с другими людьми, не помять ничей костюм. Кое-как Уен смог остановить Хонджуна перед самой дверью с приклеенным к ней листом бумаги, на котором жирными буквами было написано «Камелия». Он отпросился в туалет. Отпросился, конечно, громко сказано. Было это так: — Мне нужно… — Уен кашлянул, пытаясь вспомнить хотя бы одно подходящее слово. В голове было предательски пусто. Хонджун угукнул, похлопал его по плечу и указал пальцем левой руки дальше по коридору без единого слова. В правой руке у него был букет, который он чуть не забыл на столике. Холодная вода сотворила чудо — после умывания Уен более-менее осознавал реальность. Яркий свет и тишина тоже помогли. Обратно он шел твердой походкой, трезвый, словно и не пил вовсе. Гримерка Камелии была наполнена розовым и дымом; Уен зашел после короткого стука, не дожидаясь приглашения. Хонджун сидел в кресле чуть ли не поперек, закинув ноги на подлокотник и подперев лоб кулаком. Его взгляд мелькнул в сторону Уена, когда тот только появился в комнате. Камелия же сидела на табурете у туалетного столика, лампочки вокруг зеркала которого мягко освещали ее спину. На ней теперь был обычный белый халат, а волосы были короткие и черные, в длинных пальцах лежал мундштук с наполовину выкуренной сигаретой. — Наконец-то, — проворчал Хонджун, нетерпеливо дернув свисавшей с кресла ногой. — Это Уен. Я про него говорил. Камелия повернулась к Уену лицом, отчего у него снова перехватило дыхание, но на этот раз по совершенно иной причине. Вблизи, без макияжа и костюма она никак не походила на женщину, однако красота и очарование остались при ней даже вне сценического образа. — Приятно познакомиться, — Камелия протянул Уену раскрытую ладонь. — Сонхва, Камелия, Ками, Лия — как хочешь. Только, пожалуйста, не Кам. Хонджун хрюкнул со смеху. Уен же кивнул и пожал Сонхва руку, хоть ему и пришлось закусить щеки изнутри, чтобы не улыбнуться, словно ему было десять. — Как твой тур, Ками? — спросил Хонджун, переведя внимание обратно на себя. Тур явно был важной темой для Сонхва, потому что тот встрепенулся сразу, как услышал вопрос. — Просто отлично! — улыбался Сонхва немного странновато, но мило. Его голос поднялся на пару тонов, он все говорил о разных местах — странах, городах, клубах и сценах, где выступал, куда ходил как зритель, откуда его выгоняли за непристойное поведение. О последнем Сонхва рассказывал со смущенными смешками и порозовевшими щеками, словно он был воплощением Девы Марии, а не человеком, по пьяни подравшимся с другим трансвеститом из-за того, что тот обозвал Сонхва педиком. — Милый мой, это даже не самое безумное, что со мной случалось в жизни, — Сонхва хихикнул, заметив, как у Уена раскрылся рот от удивления. — Дело было в семьдесят девятом… Дверь в гримерку резко распахнулась и влетела в плечо Уену, все стоявшему в проходе. Вмиг вся комната оказалась окутана сладким ароматом цветов, собранных в многочисленные букеты, охапкой внесенных одним человеком. Их положили на отдельный стол, где до этого лежал лишь букет от Хонджуна, отчего розовые гвоздики исчезли из виду. — Эй! — Сонхва потянулся к мужчине, принесшему цветы, и подергал его за край пиджака. — Вытащи гвоздики снизу, это от моего друга. — А, хорошо. Корейскую речь Уену удалось распознать не сразу — после смерти бабушки с дедушкой он по-корейски ни с кем и не разговаривал, успел забыть за долгие годы, так что теперь пришлось напрячься, чтобы адаптироваться к другому языку. — Поставь их в красивую вазу. — Мужчина подошел к полке, где стояли несколько ваз, потянулся к ближайшей, но Сонхва сразу его остановил, — нет, другая! С пупырками! Красная стеклянная ваза с шарообразными выпуклостями по всей поверхности и суженным горлом стояла чуть подальше на полке, сзади прозрачных квадратных ваз, и до нее мужчине пришлось тянуться, а потом еще осторожно вытаскивать, придерживая дно. После того, как гвоздики были обрезаны и поставлены в вазу с холодной водой, мужчина встал посреди комнаты и представился, кивнув сначала в сторону Хонджуна, а потом в сторону Уена. — Чонхо практически не знает английского, поэтому тебе, Хонджун, тяжело придется, — хихикнул Сонхва. Он перевел взгляд на Уена. — Насчет тебя не знаю, милый мой. — Я в целом понимаю, но говорить вряд ли смогу, — Уен пожал плечами, сунув руки в карманы штанов. Повисла тишина, в которую Сонхва просто смотрел на Хонджуна, а Хонджун бегал взглядом по стенам, полкам и многочисленным вешалкам, плотно сжав губы. Чонхо неловко присел на стул рядом с Сонхва. Уен все так же стоял в проходе, прислонившись спиной к обклеенной старыми афишами стене — кто-то явно скупился поклеить новые обои вместо уже ободранных, так что людям пришлось изворачиваться. Справа от него, около туалетного столика, стояла тоненькая пальма в огромном горшке; постоянный сигаретный дым в тесной гримерке не шел ей на пользу, судя по пожелтевшим листьям. — Итак, — Сонхва сложил руки на груди, — что тебе нужно? По загорелому лицу Хонджуна поползли багровые пятна смущения. Сделав глубокий вдох и зачесав назад короткие волосы, он все же смог поднять глаза на Сонхва. — Мне… — Хонджун кашлянул. — То есть не мне, а Уену. Нужны деньги на починку его мотоцикла, в общем. Да. — Надо же. Опять все замолчали. Уен переглядывался между Сонхва, Хонджуном и Чонхо, чувствуя, будто ему нужно влезть в разговор. Но Сонхва рассмеялся раньше. — Хонджун никогда не просил у меня денег, — сказал он Уену, глянув на него из-за плеча. — Даже когда в молодости без цента в карманах ходил. — Говоришь так, будто я старый, — буркнул Хонджун. Сонхва лишь отмахнулся от него. — Сколько, милый мой? — Сонхва повернулся к туалетному столику, пошарился в сумке и достал чековую книжку с ручкой. Все его действия были четкими и аккуратными, такими манерными, каких Уен и у женщин никогда не видел. — Пять сотен, — ответил Уен, сглотнув вязкую слюну. Писал Сонхва легко и быстро, а почерк у него был на редкость красивый. Уен настолько засмотрелся на буквы, что не сразу понял, что вместо пятисот долларов на чеке была написана сумма в тысячу. — Т-тысяча? Сонхва придвинулся ближе, с мягкой усмешкой покачал головой и приложил свой длинный тонкий палец к губам Уена. — Только на Хонджуна не трать, а то он обидится. Хонджун и так обижался весь вечер. Как бы он ни старался притворяться, на лице у него все было написано так же ярко, как на вывесках Лас-Вегаса. Списав плохое настроение на алкоголь, Уен не дал ему сесть за руль — вместо этого Хонджун раздавал указания, куда и когда Уену повернуть машину, чтобы поскорее оказаться у Сонхва дома на ночевку. Сам Сонхва сказал, что еще останется на афтепати, и просто отдал Хонджуну ключи. За время поездки Уен спросил три раза, что случилось, но Хонджун не поддался. — Боже, ты прямо как одна моя бывшая, — пробурчал Уен сквозь тяжелый вздох на очередном повороте. Хонджун в это время смотрел в сторону, пыхтя сигаретой. — Даже не начинай про бывших, — огрызнулся Хонджун. — Ты тогда тут не сиди и не куксись втихомолку, — Уен никогда не был любителем молчаливых обид, поэтому предпочитал сразу выводить человека на разговор. Даже если и с эмоциями. — Прямо скажи, что не так. Это потому что Ками дала мне кучу денег? — Не в деньгах дело, — тихо ответил Хонджун после недолгой паузы. У Уена язык зачесался спровоцировать Хонджуна. — Но в Ками? Уен знал. Конечно он знал, с самого начала, с поцелуев в клубе. С того, как Хонджун притворялся, будто совсем не ревнует. Как старался держать лицо. Красное и напыщенное, но такое милое. Зажатой между пальцев сигаретой Хонджун указал на нужный дом. Удивительно, но Сонхва не жил в роскошном розовом дворце; наоборот, его дом был самым обычным снаружи, узким, двухэтажным, с белыми стенами и черной черепицей. По крайней мере, таким он казался в свете фонарей — солнце давным-давно зашло за горизонт. Как только двигатель машины заглох, Хонджун выдернул Уена из салона и силком потащил к двери, на ходу вытащив ключи из кармана брюк. Уен успел мельком увидеть сжатые губы и напряженное лицо, так сводившее его с ума. Хонджун не дал ни включить свет, ни снять ботинки, сразу поволок Уена на второй этаж, в комнату, явно ему давно знакомую. Кровать оказалась намного мягче, чем Уен ожидал. Хонджун толкнул его, и он плюхнулся на нее с тихим охом. — Не хочу ничего про нее слышать, — злобно пробормотал Хонджун, пока лез Уену на колени. Ламели жалобно заскрипели под их общим весом. Вкус ревности в поцелуях чувствовался ярче табачной горечи, грозные прикусы уеновой нижней губы заставляли его хихикать, крепче хватать Хонджуна за волосы, за шею, за воротник дурацкой розовой рубашки, тянуть ткань во все стороны, лишь бы пролезть руками к голой коже. Послышался треск расходящихся швов, но Хонджун никак это не прокомментировал — он даже не оторвался от поцелуя, только шумно выдохнул через нос, потянувшись к застежке штанов Уена. В комнате и так было душно, а с Хонджуном на бедрах стало так жарко, что у Уена потек пот по вискам. Хонджун совсем его задавил, прижал к стене у изголовья кровати, командовал его телом без всякого смущения, не давая Уену ничего делать самому. — Полегче, ковбой, — прошептал Уен со смешком. — Кровать сломаешь. Вместо ответа Хонджун укусил Уена за плечо, причем достаточно сильно, чтобы Уен застонал от боли. Наутро на месте укуса налился яркий синяк, точь-в-точь повторявший форму хонджуновых зубов. Уен все пялился на него под лучом солнца, падавшим ему на руку, пока Хонджун сладко сопел в свою половину подушки. В дверь осторожно постучали. В следующее мгновение она со скрипом приоткрылась, и из щели показался Сонхва. — Доброе утро, — пробормотал он с нежной улыбкой. — Если хочешь, можешь присоединиться к нам на завтрак. Конечно же, Уен согласился. Его заурчавший желудок согласился отдельно — за прошедшую ночь Уен потратил достаточно много сил, чтобы проголодаться до крутящего живота. Аккуратно переступив через спящего Хонджуна, Уен вылез из кровати, натянул майку и брюки для приличия, умылся, причесал волосы и только после этого спустился на первый этаж, где Сонхва с Чонхо сидели за обеденным столом. Приятно пахло свежесваренным кофе. — Сегодня у нас омлет с маминым кимчи, — объявил Сонхва, указав ладонью на третью тарелку на столе. — Уж прости, милый мой, я не успел купить продукты, чтобы приготовить что-либо посущественнее. — Ничего страшного, я сейчас готов съесть что угодно. Я в целом не придирчивый. — Уен поспешил сесть за стол. Слюни так и норовили потечь изо рта, но первый кусок омлета был съеден раньше. — Это хорошо, — Сонхва взял вилку в руку. — А то Хонджуна вообще невозможно кормить. Ты хотя бы можешь за ним доедать. Кстати, ты ведь из Нью-Йорка? Путешествуешь? — набив рот омлетом, Уену ничего не оставалось, кроме как кивнуть. — Никто по тебе там не скучает? — теперь Уен покачал головой. — Не, никого нет, — ответил он после проглатывания омлета. — И работы нет. Поэтому я просто таскаюсь по миру, пока есть возможность. А вы? — Я вернулся домой после тура. Чонхо потянулся за мной, он первый раз в Штатах. Когда Хонджун все же удосужился вылезти из кровати и спуститься к остальным, было давно поздно даже для полдника, что уж говорить о завтраке. Уен вместе с Сонхва и Чонхо сидел в гостиной, смотрел на кассете, как Тони Монтана вел переговоры после смерти Омара. — Не наебывай меня, Тони. Даже не пытайся наебать. — Вы бы еще громче включили, — проворчал Хонджун с кухни после того, как выпил целый стакан воды. — Очень приятно просыпаться под крики, выстрелы и маты. — Не строй из себя святого, — съязвил Сонхва. Уен уже был готов ехать обратно, возвращаться во врéменную рутину, ведь как можно было долго держать бизнес неактивным? Но Хонджун лишь вопросительно поднял бровь и твердым тоном сказал, что не собирается уезжать в ближайшие пару дней, ведь ему нужно многое обсудить с Ками, нагнать месяцы бытия порознь. — Мы вместе ходили в школу, когда я переехал из Кореи в Вегас. Вечер наступил совсем незаметно. Уен присоединился к Сонхва на кухне, чтобы помочь приготовить ужин. Хонджун с Чонхо сидели у телевизора, где шел бейсбольный матч. Половинка помидора под пальцами Уена чуть раздавилась. — Хонджуна вырастил приемный отец, белый, — Сонхва продолжил говорить, не отвлекаясь от лепки котлет. — Почему вы мне это рассказываете? — перебил его Уен. Сонхва сначала посмотрел на него большими глазами, а потом улыбнулся. — Потому что иначе тебе придется прожить здесь лет десять, прежде чем Хонджун расскажет о себе без врак. Или же быть тем, к кому он бежал каждый раз, когда что-то случалось. То есть мной. Так что слушай внимательно, если хочешь влезть ему не только в штаны, но и в сердце. Сонхва оказался мастером в любовных делах. По крайней мере, в чужих. Когда Уен играючи спросил, почему у Сонхва нет мужа, Сонхва зарделся. Овощное рагу заманчиво побулькивало под крышкой, самодельные котлеты слегка шипели в масле. Взгляд Уена упал на Хонджуна, сидевшего вполоборота спиной к кухне. Уен давно заметил — Хонджун всегда сидел настолько странно и неудобно, насколько мог. И вот, глядя на своего временного начальника, спасителя его шкуры, Уену пришла лишь одна мысль на ум, которую он поспешил озвучить Сонхва: — Да я не особо-то горю желанием вступать в отношения. Ночью синяк укуса все зудел, а Уен в отместку прижимал его к прохладной стене, быстро нагревавшейся в месте соприкосновения с горячей кожей. Лето подходило к середине, ночи стали совсем невыносимыми, тем более когда приходилось делить кровать с другим человеком. Уен лежал без одеяла — слишком жарко — и с закинутой за голову левой рукой, в которую Хонджун как раз вонзил свои острые зубы прошлой ночью, иначе он не помещался между Хонджуном и стеной. Рука уже успела затечь. От усталости и позднего часа самые неприятные мысли, какие только могли, стали лезть в голову. Больше всего на свете Уен ненавидел вспоминать, но лица давно исчезнувших из его жизни людей вспыхивали под закрытыми веками без какого-либо спроса. Чувство вины скопилось у него во лбу и медленно перетекло к сердцу, парализовало в неудобной позе, давало лишь натужно дышать. В реальность вернул резкий шлепок по животу; Уен даже охнул от боли. Он уже собирался выругаться на Хонджуна, как заметил, что тот сладко спал, перевернувшись на живот, и явно ударил его во сне. Было слишком жарко, чтобы надевать что-либо кроме джинсов — не то чтобы кто-то вообще смог увидеть Уена посреди ночи. Так он думал до тех пор, пока не выскользнул из-за двери спальни и не заметил полоску света чуть дальше по коридору. К счастью, половицы не скрипели под босыми ногами. Подкравшись как можно ближе к соседней комнате, Уен прижался к стене, ожидая застать нечто запретное. Вряд ли бы такое произошло, но сердце все равно громко билось в горле, так, что даже пришлось прикусить губу. Сначала в щели были видны только согнутые в коленях ноги, одна пара, с плотно прижатыми к ковру ступнями и ладонями сверху легких штанов. Уен подвинул голову, словно настраивал фокус на камере, а не собственные глаза, и ему открылась другая часть картины, наполненная бóльшим количеством происходившего. Сонхва сидел в кресле, Чонхо сидел у него в ногах, читал вслух книгу, которую Сонхва держал у него перед лицом. Они говорили слишком тихо, Уен не мог расслышать точных слов, но время от времени голос Сонхва мягко прерывал Чонхо, похоже, исправляя, на что Чонхо кивал и продолжал читать с запинками. Они успели прочитать страницы три, прежде чем Уен наконец решил закончить подглядывать; нараставший в горле зуд напомнил о первоначальных планах. На улице оказалось хуже, чем в доме — это даже немного выбило из колеи, когда привычными были прохладный воздух и свежий ветер. Наверное, Уен забыл, каким было лето на самом деле, а теперь погода вернулась ему мстить. К тому же, из всех возможных мест, она добралась до него в пустыне. Он сидел тут уже почти месяц, поразительно! Однако, признаться честно, ему вроде как не особо хотелось обратно в дорогу. Несмотря на жару, выжимавшую последние силы из его северо-восточного тела, ему нравилось в Неваде, полынном штате, полном песка, камней и отчаянных душ. Уену тут было самое место. Все лучше, чем загруженный Нью-Йорк. Он мог бы взять расписку на мотоцикл, добраться самолетом домой, устроиться на первую попавшуюся работу, переводить с каждой зарплаты понемногу на починку, а когда все было бы готово, оформить доставку в Нью-Йорк, начать заново. Зажав зажженную сигарету между губ и сложив руки на животе, Уен откинулся спиной на стену дома. Дым он выдыхал носом и даже ни разу не поморщился. В такие моменты, в темноте ночи, в глубоком одиночестве, воспоминания давно прошедших лет накатывали с большей силой, чем в любое другое время, и отделаться от них было практически невозможно. А вспоминать было что — недаром Уен жил на свете уже тридцать второй год. Первые картинки из вереницы самых ярких, постоянно следовавших друг за другом, вспыхнули вместе с красным фейерверком неподалеку. Четвертое июля. Ровно семь лет назад в этот день Уен в последний раз держал ладонь своей матери, еще живую и даже слегка теплую, прежде чем ее увезли на операцию, с которой она вернулась мертвой. С тех пор праздник не вызывал былой радости, но и всепоглощающей грусти тоже не было. Была лишь меланхолия. Скорбь давно прошла, за ней исчезли сожаления о несбывшемся, о невысказанных чувствах и несвершенных делах. Последней исчезла вина. «А что, если бы я поступил иначе?» Ничего. Ничего не изменить, потому что без знания будущего нельзя влиять на настоящее. Все выйдет так, как оно выйдет. Решения, которые ты принимаешь, всегда самые лучшие и верные для тебя. Когда дверь на задний двор, около которой стоял Уен, открылась, он невольно вздрогнул. Пепел с истлевшей сигареты полетел ему на джинсы. Послышался тихий смешок со стороны. — Вышел посмотреть на фейерверки, милый мой? — на мягком лице Сонхва была такая же мягкая улыбка, но вид у него все равно был уставший. — Поздравляю с праздником. — Вас тоже, — Уен кивнул, улыбнувшись в ответ. — Но нет, просто не спится. На плечах Сонхва лежала тонкая шаль, словно он мерз посреди летней ночи; черная паутинка пряжи сливалась с его волосами. Он аккуратно закрыл за собой дверь, даже придержал ее, чтобы точно не хлопнула. Уен протянул открытую пачку сигарет, но Сонхва вежливо отказался одним жестом руки. — Я уже почистил зубы. Не хочу, чтобы остался привкус. Уен пожал плечами. — Тяжело спать на новом месте? — спросил Сонхва. — Типа того. — Уен зажег вторую сигарету. — Никак не могу привыкнуть к жаре в пустыне. С ящерицами и скорпионами я уже смирился, а вот погода не щадит. Довольная улыбка сама появилась у Уена на лице, стоило Сонхва тихо засмеяться над его словами. Рядом с Сонхва становилось спокойно. Новые фейерверки взрывались тут и там, освещали весь небольшой задний двор в красные, синие, золотые оттенки, а сердце постепенно выравнивало свое биение, ритм становился более расслабленным, все невзгоды забывались. Мелодия, которую Сонхва тихо напевал, идеально подходила под настроение. Уен сразу узнал песню: последний и лучший альбом Саймона и Гарфанкела он в свое время заслушал до дыр. — Как мост над неспокойной водой, я себя уложу, — слегка подпел Уен, хотя его тон больше походил на простое растягивание слов. — Вам подходит эта песня. — Если тебе нужен друг, я плыву прямо позади, — Сонхва уже запел по-настоящему, тихим нежным голосом. — Как мост над неспокойной водой, я утешу твои мысли. Между ними повисла приятная тишина. Уен больше не чувствовал себя одиноко. — Это странно, что мне кажется, будто мы вправду уже друзья? — спросил он. Сонхва в ответ засмеялся и подмигнул. Когда гром прогремел над самой автомастерской, заглушив шумы инструментов, а дождь начался моментом позже, Уен выбежал на улицу, раскинул руки в стороны и проскользил коленями по бывшему еще горячим асфальту, ловя широко разинутым ртом крупные капли. Они были такими тяжелыми, что ему пришлось зажмуриться от слегка неприятного перестукивания воды по коже, но облегчение вместе с влажным воздухом наполнили его легкие, сознание и душу, изнывшиеся по привычно-сырому Нью-Йорку. Наслушавшись новостей о приближающемся сезоне муссонов, Уен успел нафантазировать себе непрекращающиеся ливни, раскаты грома, рвущиеся из чернильных туч, грозно висящих над беззащитной пустыней, не дающие спать по ночам яркие вспышки молний, может даже небольшой смерч. Какое же счастье распирало его, когда Хонджун вез их, а капли все сбегали по стеклам Мустанга. Хонджун его радости не разделял. Наоборот, он жаловался на отсутствие солнца, пока они бродили между полок в супермаркете, хотя с начала дождя прошла только пара часов. Не выдержав бубнежа под боком, Уен устроил перепалку на тему лучшей погоды прямо у мясного холодильника. Косые взгляды покупателей их совсем не смущали. В итоге они сошлись на свиных отбивных и жареных овощах; готовить, конечно же, должен был Уен. Пока он стоял у плиты и устало смотрел на шкворчавшие на сковороде куски мяса, за окном все стучал дождь. Хонджун лежал на диване в гостиной — из кухни были видны лишь его ступни в посеревших от усердной носки белых носках. Оттуда же тихо играла музыка, но за шипением масла Уен не мог точно расслышать, кто пел. Вроде как Хонджун подпевал. В моменты смены прожарившихся отбивных на сырые пение было слышно четче всего, немного неловкое и сбивавшееся, когда Хонджун путал лирику. Иногда он приостанавливался на мгновение, чтобы сделать затяжку сигареты, и тогда до Уена доносился терпкий запах, который он успел запомнить за несколько дней, проведенных с Сонхва, ведь это точно были его сигареты. У них был уникальный аромат: слегка вишневый, не слишком сладкий, но и не тяжелый, как у того же Мальборо или Лаки Страйка. Уен никогда раньше таких не встречал. В окне гостиной блеснула молния. Раскат грома последовал почти сразу — значит, шторм висел над самым городом. Вспышка осветила полутемную гостиную и добралась до кухни, где ее перебил искусственный желтый свет люстры. Уен скучающе перевернул отбивные на сковороде. — Эй, у тебя есть английское имя? — вопрос сам вырвался из него. Странным образом Уен никак не мог отпустить тот короткий разговор с Сонхва о прошлом Хонджуна. — Льюис, — лениво отозвался Хонджун. — Даже не думай меня так называть. — А у меня нет. — Уен продолжал смотреть на медленно темневшее мясо. — Наверное из-за того, что мы жили в корейском квартале, мои родители решили не утруждаться. Хонджун ответил молчанием. — Мои родители развелись, когда мне было тринадцать, — трепетное чувство уязвимости щекотало Уену грудь, пока он говорил, — и мы с мамой переехали в другое боро. С отцом я не общался уже очень давно, у него другая семья. Мы даже не шлем друг другу открыток по праздникам. Наверное, мамина смерть должна была бы нас сблизить, но нет. В последний раз мы виделись на похоронах семь лет назад. В гостиной все так же было тихо. — Ты хотя бы знаешь своих родителей, — Хонджун наконец подал голос, когда очередная песня закончилась. Его ноги перевернулись, означая, что теперь он лежал на животе. — Мои где-то в Северной Корее, если еще живы. Они отдали меня американскому солдату на воспитание, когда мне еще и года не было. Хотели спасти от войны. На ум не приходило никакого ответа, Уен лишь закусил губу в раздумьях. Он потянулся снять крышку с кастрюли с овощами. Скопившийся пар обжег его запястье; недостаточно сильно, чтобы ранить, но Уен все равно тихо выругался, прежде чем помешал овощи. — Ужин готов, — сказал он чуть громче своего обычного голоса. Со стороны дивана сразу послышалось оживленное шевеление, и буквально через несколько секунд слегка помятый Хонджун появился на кухне, с растрепанными волосами и уставшим взглядом. Шторм кончился около полуночи. Уен проводил ночь в одиночестве в гостевой комнате, недвижимо лежал в кровати, думая обо всем разом. Никак не удавалось крепко заснуть — сознание плавало в дреме, но отказывалось совсем уходить от реальности, поэтому он и заметил, как дождь стих вместе с громом, а молнии перестали сверкать под закрытыми веками. Осознание этого принесло ему странное разочарование. Тогда он открыл усталые глаза, взглянул на время и понял, что заснуть в ближайший час все же не удастся. Неожиданно вспомнилось детство, когда бунтарский дух стал сильнее страха быть пойманным, и Уен выскальзывал из своей кровати поздней ночью, на цыпочках подходил к окну, рассматривал улицу, или же читал комиксы под одеялом со своим любимым красным фонариком от Райовак, задерживая дыхание всякий раз, когда слышался любой шум. Тогда Уен считал себя неуловимым героем, а сейчас, повзрослев, понял, что мама по-любому знала о его ночных проделках, но не вмешивалась. У нее были свои проблемы, развод, трудная жизнь, ссоры с собственной матерью — уеновой бабушкой. Особенно ссоры начинались по теме воспитания маленького Уена. Его мама была довольно мягкой по сравнению с другими родителями, а бабушка считала, что Уена надо было крепче держать в узде. В какие-то моменты Уен был согласен с бабушкой: в подростковые годы у него было слишком много ветра в голове, и это навлекло немало бед. Но он уже давно не был подростком, а глупости так и не перестал совершать. Потолок был деревянный, выкрашенный в белый. Краска облупилась вдоль стыков досок. Окно находилось над изголовьем кровати, из-за чего комната красиво освещалась, но нельзя было грустно глядеть на улицу, пока лежишь. Наверное, поэтому Уен так хорошо слышал телефонный разговор на первом этаже: Хонджун позвонил Сонхва и болтал с ним уже довольно долгое время. До этого голос Хонджуна перебивался стуком дождя, а теперь, с приходом тишины, обращать внимание больше было не на что. — Да, помню его, — сказал Хонджун таким тоном, будто его ничего не интересовало. — А что с ним? Добегался за девчонками до того, что чей-нибудь старший брат его хорошенько научил жизни? — Долгая тишина. — А… Я не буду молиться за упокой его души, даже не проси. — Снова молчание. Хонджун стал говорить тише. — Да… Да, мне тоже страшно на самом деле. Вдруг эта штука плавает у тебя внутри, а ты и не поймешь, пока не начнешь кашлять кровью? И ведь прививки нет, как от гриппа. Иногда мне даже кошмары снятся, что я болен. Дождавшись, когда Хонджун закончит разговор и поднимется к себе в комнату, Уен прошмыгнул прямо за ним, прежде чем закрылась дверь. В спальне было темно, но силуэт Хонджуна все равно выделялся на фоне открытого окна. С улицы тянулся запах сырости. Набрав полную грудь свежего воздуха, Уен бездумно выпалил: — Я ничем не болен! — и сразу же стушевался. Никто ничего не говорил пару долгих моментов. — Это… хорошо? — Хонджун усмехнулся в растерянности. Уен видел, как тень его руки поднялась к затылку. — Хорошо, — Уен кивнул в ответ. Он снова почувствовал себя ужасным дураком. В последующие дни грозы накатывали только к шести вечера и заканчивались по ночам, причем на среднюю температуру они никак не влияли. Жара все так же убивала, плавила Уену мозг, отчего уровень совершения им идиотских поступков рос без каких-либо остановок. Даже периодические купания головы под струей холодной воды больше не спасали — вода, как таковая, холодной и не была, нагревалась в трубах, выходила теплая, сколько кран ни крути. Единственным спасением были холодные напитки. Настроение подбивало выпить не просто пива, а чего-нибудь покрепче, поэтому после очередного рабочего дня, прежде чем гроза успела начаться, Уен сидел на высоком стуле за стойкой в местном баре. Том самом, где впервые встретил Хонджуна. Через какое-то время он уже лежал на стойке. — Может, у меня малярия? — пробормотал он в никуда и никому. — Ужасная лихорадка… — Если у тебя и есть лихорадка, то только любовная, — отозвался незнакомый голос из темноты. Уен открыл глаза: зрение сфокусировалось на женщине среднего возраста, протиравшей стаканы по другую сторону барной стойки. Вроде бы именно она работала в ту роковую ночь. — Малярии в Штатах нет. К тому же, укуси тебя малярийный комар, ты бы уже давно валялся в больнице, а не на моей дубовой столешнице. Уен готов был возразить, но опьянение начисто стерло ему кратковременную память, и он просто промычал в ответ, уже не имея никакого понятия, в чем заключался их нынешний разговор. Потом он вздохнул. На душе стало тоскливо, поэтому Уен вздохнул еще раз, поглубже. И еще, совсем глубоко и шумно. — Что ты вздыхаешь? Несмотря на грубую речь, тон у барменши был спокойный и даже немного сочувственный. Однако Уен не знал, почему он вздыхал. — Почти как в раю, в Западной Вирджинии… Горы Блу-Ридж, река Шенандоа… Проселки, приведите меня домой… — заныл он. Теперь настала очередь барменши вздыхать. — Давай обойдемся без песнопений. Она поставила перед Уеном полный ледяной воды стакан, и он выпил его в три больших глотка, стукнувшись зубами о лед. Сразу стало легче. Рука машинально потянулась поправить воротник куртки, только вот Уен уже забыл, когда надевал ее в последний раз, поэтому пальцы коснулись лишь отросших волос, спутавшихся после рабочего дня. Тогда затекшие мышцы вмиг расслабились и уронили руку навзничь, на ее законное место под стойкой у Уена на бедре. Только вот уенова рука в момент падения обтерлась о чужую — кто-то пытался влезть ему в карман джинсов, откуда торчало несколько свежих долларовых купюр, которые Уен пару дней назад получил за обличение чека от Сонхва. Без малейшего предупреждения Уен всадил мужчине в нос кулаком, крепко собранном даже при почти мертвецком опьянении. В полицейском участке Уен успел наблевать на пол прежде, чем Хонджун его забрал. — Тебе сколько лет вообще! Ведешь себя как ребенок. — Хонджун отчитывал его все время, что они плелись домой. Уен тянулся за ним понурым хвостом, иногда оступался о собственные ноги, не говорил ни слова против, даже когда хотелось. Все же лечь в кровать и продрыхнуть полдня хотелось сильнее. Дай Уен волю своему языку, спал бы он в лучшем случае на диване, а в худшем — на улице. В собачьей будке у соседей. Хонджун с ним не разговаривал два последующих дня, сколько бы Уен ни пытался его развести на поболтать. Он даже выплакался Минги, забежавшему в автомастерскую сказать привет, на что Минги похлопал его по плечу и сказал, что с Хонджуном такое бывает часто, по поводу и без, но обычно ему хватает двух-трех дней, чтобы отойти. — Неприятнее всего было, когда такое случалось во время… особенно интимных моментов наших отношений, — продолжал он, все сжимая Уену плечо. У Уена же глаза на лоб полезли от услышанного. — Вы встречались? — воскликнул он слишком уж громко, схватив руки Минги через кассовый прилавок. — Хонджун тебе не рассказывал? — Минги покраснел, словно закатное солнце, и начал растягивать слова, явно пытаясь понять, что ему можно говорить, а что нельзя. Уен повертел головой так, что в ушах зазвенело. — Ну, пусть он сам и расскажет. — Эй! — только и успел вскрикнуть Уен, прежде чем Минги выбежал из мастерской с бутылкой ледяной Колы в руке. За которую он не заплатил, между прочим. Ничего, у Уена теперь была цель, которой он был готов достигнуть несмотря ни на что. Хонджун сидел на скамейке в гараже и читал новый выпуск Интервью. Его брови были нахмурены, а нижнюю губу он постоянно кусал, явно думая о чем-то более важном, чем о журнале. Уен нагло ворвался в его пузырь личного пространства и вырвал журнал из рук, откинул его на пол, сам присел на колени перед Хонджуном, большим пальцем правой руки потянул кожу на хонджуновом подбородке вниз, чтобы вытащить губу из-за зубов, а ладонь левой руки положил Хонджуну на колено. — Вы с Минги встречались? — спросил он в лоб. — Нет, — строгим холодным тоном ответил Хонджун, не отводя взгляда от Уена. — Врешь. Минги мне рассказал. — Зачем тогда спрашиваешь? — Потому что больше он мне не сказал ничего. Уен заметил, как уголки губ Хонджуна чуть вздрогнули, но Хонджун смог удержать серьезное выражение лица. Потом он вздохнул и откинулся на стену гаража, глядя на Уена как на своего слугу. — Я тем более не собираюсь ничего тебе рассказывать. Давай, иди обратно на кассу, а не трепись. Работа не ждет. Ну да. Уен был тут на побегушках у Хонджуна без оплаты, не особо образованный в автомеханике разнорабочий, которому приходилось мыть полы в конце каждой смены, а после еще и готовить Хонджуну ужин. Хонджун не стремился обучать его, поэтому дальше смены колес и масла у Уена дело не заходило. Он успел отдраить каждый уголок в мастерской просто со скуки. Джон Траволта глядел на него с пола своими яркими голубыми глазами и усмехался. Хотя он и был всего лишь обложкой журнала, Уен все равно почувствовал себя лишним в помещении, где кроме них троих никого не было. Уен, Хонджун, хулиган Траволта. Именно таким Уен увидел его в семьдесят восьмом, в Бриолине. Его тогдашняя девушка была прямо как Сэнди — вежливая и неприступная, прилежная студентка, непонятно что делавшая в компании глупого раздолбая, не знавшего, куда деваться в этой жизни. Уен даже почти женился. Он встал с намытого пола, поднял Интервью, отряхнул Траволту и всучил его обратно Хонджуну в руки, после чего развернулся и ушел за кассу. По радио играл Элвис. Под веселую музыку Уен уныло пересчитывал доллары и центы. Когда деньги для счета в кассе кончились, он оперся локтями о стол и стал выводить каракули на последней странице книги учета. Увлеченный собственными мыслями, он не сразу заметил, как Хонджун звал его, пока тот не рявкнул его имя. Уен выругался себе под нос и сунулся опять в гараж. Хонджун стоял с выпяченным в сторону бедром и сложенными на груди руками. Рядом с ним стоял маленький толстый мужчина. Его залысина блестела от пота, лицо было все красное, и что-то в маленьких бегающих глазках смутило Уена. — Глянь машину этого джентльмена, — приказал Хонджун. Кивнув, Уен подошел к машине, поднял капот, поразглядывал внутренности несколько минут, проверил уровень масла (его было достаточно). — А в чем проблема? — наконец спросил он, оглянувшись на мужчину. — Стучит что-то, иногда мотор не заводится. На ответ мужчины Уен лишь почесал затылок. — Это к начальнику моему уже, — Уен махнул в сторону Хонджуна. — Я стажер. Мужчина подошел к стойке оплаты спустя всего лишь двадцать минут, Хонджун зашел прямо за ним, вытирая руки мокрой тряпкой. — Десять долларов, — сказал Хонджун Уену, и тот быстро записал цену в книгу учета. Мужчина кинул на стойку помятую купюру, быстрым шагом вернулся в машину, завелся как ни в чем не бывало и уехал, даже не поблагодарив и не попрощавшись. С поднятой от удивления бровью Уен посмотрел на Хонджуна. — У него крыса под капотом застряла, — Хонджун пожал плечами, встав в свою любимую позу со сложенными руками, из-за чего мышцы у него под футболкой проявились сильнее. — Ее аж напополам разорвало, кишки на карбюратор намотались. Пригнал, закатил истерику, что не даст педику трогать его машину, поэтому пришлось тебя позвать. — Уен хрюкнул со смеху: он ведь тоже был педиком, хоть и только наполовину. — Не хотелось, чтобы он еще рот открывал, так что я решил больше десяти долларов с него не брать. — Обида на Уена, судя по увеличившейся болтливости, была забыта. По крайней мере, самому Уену так казалось. С горькой ухмылкой Хонджун вытащил сигарету из-за уха и зажал ее между губ, закурил прямо в помещении, где дым лениво растекался в душном воздухе. Из радио теперь слышался Элтон Джон. Время медленно подходило к вечеру. Небо затягивалось облаками. Как бы Уен ни надеялся, грозы закончились спустя всего лишь несколько дней. Вот вам и обещанные муссоны. Теперь по вечерам все серело и темнело из-за туч, но никакого дождя не было, даже малейшей мороси. Под конец дня в мастерскую заглянул Юнхо, занес деньги за украденную Минги Колу. Уен, конечно же, не дал ему просто так уйти. Спросил он то же самое, что и у Хонджуна, и у Минги. — Не сказал бы, что мы прямо встречались… — Юнхо оперся локтями о стойку, вытянув свои длинные ноги до середины узкого прохода от входной двери, и подпер щеку правой ладонью. — Скорее, просто искали утешение, все втроем. — Втроем? — переспросил Уен. Юнхо кивнул, смущенно заулыбавшись. — Да. Когда дядя Том только умер, это было большим горем. Я имею в виду приемного отца Хонджуна. Он для нас всех был как родной. Что уж там, весь город его любил. До сих пор не верится, что его задавило трактором… — Юнхо поднял глаза к грязному потолку в попытках сдержать слезы. — Как раз в то время мы и оказались в клубке запутанных отношений на троих. Вышедший из гаража Хонджун прервал их разговор. Он пригласил Юнхо провести вечер вместе, но Юнхо отказался, сославшись на непонятно какие дела. Так Хонджун и Уен поехали домой вдвоем, в тишине, но уже не настолько озлобленной. И все равно, чувство неразрешенности конфликта висело тяжким грузом у Уена на душе, с которым он хотел что-то сделать. Простые извинения казались уже слишком запоздалыми. И как будто… недостаточными. Чтобы его не подслушали, вместо звонка по телефону у Хонджуна дома, Уен поздним вечером сбежал на улицу, добрался до заранее замеченной телефонной будки и набрал номер Сонхва, еле рассмотрев записанные на маленьком обрезке бумаги быстрым почерком цифры. Спустя всего пару гудков на другой стороне подняли трубку. — Алло? — О, Чонхо! — воскликнул Уен, схватившись обеими руками за трубку. — А Ками дома? — Хен ушел на танцы, — ответил Чонхо на английском с сильным акцентом. — Он будет там всю ночь. Задумавшись, Уен лишь коротко промычал в ответ. Вряд ли получится дозвониться до Сонхва утром, днем этого не сделать так, чтобы Хонджун не заметил. Вечером… Завтра была пятница, и вечером хотелось бы уже иметь какие-то плоды размышлений; план по обезвреживанию хонджуновой злости раз и навсегда. Ладно, хотя бы на время. — Получается, ты один сидишь? Тебя на танцы не взяли? — спросил Уен. — Я ногу сломал. «Сломай ногу» — вспомнил Уен название одного из клубов, куда заходил в Лас-Вегасе, когда был в городе еще в одиночестве. Танцевать там было весело, выпивка была вкусной, денег он потратил не так уж и много. Идеальное место для свидания. Вечером следующего дня Уен помылся, надел свою лучшую одежду, уложил волосы, надушился любимыми духами; в общем, основательно подготовился к задуманному времяпрепровождению. Хонджун же, не знавший ничего об их общем свидании, спокойно лежал на диване в своей привычно-неудобной на вид позе, смотрел телевизор вверх ногами, иногда посмеиваясь над шутками в ситкоме. Пришлось пнуть диван, чтобы он обратил внимание на Уена. — Собирайся, — сказал Уен, чувствуя радостную взволнованность в теле. — Мы едем в Вегас на всю ночь. Когда они выехали, было уже слишком темно, чтобы разглядеть стрелку спидометра, поэтому Уен оценивал скорость разгона машины по напряжению, с каким он вдавливал педаль газа в пол, и по силе ветра, бившего ему в лицо. Хонджун сидел на пассажирском сидении по правую руку. Воротник его расстегнутой до середины груди рубашки трепался из стороны в сторону вместе с движением рассекаемого воздуха. Рука лежала на переключателе передач, похоже, по привычке. Хонджун перестукивал по ней пальцами в такт песням, что играли по радио. В какой-то момент, поддавшись глупому желанию, Уен схватил его ладонь, сжал в своей, из-за чего хонджуновы короткие пальцы практически исчезли из виду, поднес ее ко рту и слегка куснул торчавшую крайнюю фалангу среднего пальца. — Эй! Ты что делаешь? — Хонджун попытался выдернуть руку из хватки, но Уен держал крепко. Он снова поднес ладонь Хонджуна к своим губам, прижал в сухом поцелуе, прежде чем пробежаться быстрыми укусами по каждому пальцу. — Дурак, за дорогой следи! — Впереди были мили асфальта, не сворачивавшего ни в какую из сторон, не огибавшего ни один камень — все они были раздроблены десятки лет тому назад уставшими заключенными, рабами, потерянными душами, закладывавшими данное шоссе фут за футом под все тем же знойным солнцем. Время поездки прошло мгновенно. Казалось, что Уен уже был пьян, когда они зашли в «Сломай ногу», сразу окунувшись в атмосферу диско семидесятых, какую им обещала вывеска на входе. «Тряхните молодостью, родители!» — было написано красивыми яркими буквами. До родителей им было далековато, как и молодость вроде еще не забылась, но воспоминания о выпускном все равно нахлынули, о колледже, где Уен особо ничем не занимался, кроме как пинал хуи. С горем пополам ему удалось выпуститься экономистом, лишь бы мама была рада. По профессии Уен не работал ни дня в своей жизни. Проводить время среди цветных рубашек и платьев Уену нравилось намного больше, чем среди скучных костюмов с белыми воротниками. Он сразу же потащил Хонджуна к бару, крепко держа его руку, пока пробивался сквозь толпу. — Эй, это же малыш Лью! — прокричал бармен поверх ритмичного диско. Ладонь Хонджуна в уеновой хватке дернулась. — Давно тебя не было видно! Как по щелчку, вокруг Хонджуна появились двое мужчин, одетых в самые пестрые рубашки и самые узкие брюки, какие Уен когда-либо видел, и утащили его к барной стойке, оставив Уена стоять в одиночестве чуть поодаль. Уен наблюдал, как компания людей вокруг Хонджуна все разрасталась, как несколько знакомых разом заказали ему выпить, на что Хонджун лишь вежливо улыбался, взяв один из стаканов в левую руку, как его обнимали, хлопали по спине и плечам, жали свободную правую. Одна из женщин, явно давняя подруга и уже изрядно выпившая, оставила на щеке Хонджуна ярко-красный помадный поцелуй. Как и всегда, Уен с легкостью влился в новую компанию. Своим очарованием он сразил наповал как женщин, так и мужчин, от его шуток в компании постоянно звучал громкий смех, и чем больше Уен пил, за себя и за Хонджуна, тем развязнее он становился. Новые имена лились рекой: Дэвид, Мэри, Боб, Лиса, Линда, Джеймс, Майкл, Майкл старший, Майкл младший… Кристина, Шерил, Эрик, Джордж. Как же много знакомых тут было у Хонджуна. Имена входили Уену в одно ухо и сразу же вылетали из другого, пока он пребывал в опьянении, сконцентрировавшись на тепле плеча Хонджуна, которое он сжимал своей огромной, по сравнению с Хонджуном, ладонью. Уен не понимал: они были одного роста, у Хонджуна были заметные мышцы, но почему-то, почему-то он все равно казался таким маленьким. Было ли это связано с его утонченностью? Чем бы Хонджун не занимался, аура элегантности постоянно окружала его, даже когда он, весь испачканный в машинном масле, громко ругался на выроненный из рук гаечный ключ. Конечно же, Уен в этот момент несся на всех парах, чтобы успеть схватить ключ и подать его раньше, чем Хонджун бы смог поднять его сам. Он точно не был влюблен, нет. Такого не могло быть, Уен больше таким не занимался. Тем более с мужчинами. Разноцветные огни мелькали по краям танцпола, пока они кружились в танце под задорно звучащие, но довольно грустные по смыслу песни ABBA. Хонджун вел, а Уен только и успевал, что двигать руками и выбрасывать ноги в такт, повторять движения, отдавшись музыке. Первые капли пота начали катиться по вискам Хонджуна под конец Ватерлоо — потрясающая выносливость. Тогда Уен схватил его за талию, казавшуюся еще тоньше чем обычно из-за заправленной рубашки и узких на бедрах джинсов, и поднял в воздух. Клуб взорвался в криках, овациях, свисте. Голова Уена закружилась, пока он крутился вокруг себя, а Хонджун вцепился уже ему в плечи. Он что-то говорил, но Уен ничего не слышал. В голове у него была одна мысль — и все-таки Хонджун тяжелый, несмотря на свою зрительную малость. Как же сильно он хотел слушать, слышать и говорить, обращать внимание лишь на одного человека, ясно выступавшего среди очертаний остальных, кто был Уену неинтересен. Ни Дэвид, ни Мэри, ни один из трех Майклов, ни даже Шерил, оставившая след своей помады на Хонджуне. Уен не ревновал, нет; было не к кому. Ведь он держал Хонджуна на руках, он спал в гостевой комнате дома Хонджуна, он обливался пóтом под крышей автомастерской. — Пойдем, — прокричал ему на ухо Хонджун, когда Уен наконец поставил его на пол. В сознание с грохотом вернулась окружавшая обстановка, возгласы «малыш Лью» прерывали музыку. — Пойдем, я покажу одно место! — и Хонджун потянул его сквозь толпу, будто его собственный мир тоже сейчас был полностью сосредоточен на Уене. Уен, конечно же, не мог знать наверняка, но все равно поспешил за Хонджуном, ведомый то ли зовом сердца, то ли духом авантюризма. Руль Мустанга был необычайно стоек в руках пьяного Хонджуна; точнее, в одной правой руке, потому что левой он отстукивал ритмы песен Брюса Спрингстина по двери кабриолета с внешней стороны. — Я, кстати, был во Вьетнаме, — ненавязчиво сказал Хонджун, когда закончилась Born In The USA. — Но мне повезло. Я попал туда только в семьдесят третьем, незадолго до отхода нашей армии, так что никого не убивал. А вот климат меня сам чуть не убил. — Уен хихикнул. В ответ Хонджун хлопнул по двери. — Ты бы знал, какая там влажность! А комары? У меня все тело зудело месяц! Еще и гланды загноились, когда я вернулся домой! — Я рад, что ты вернулся, — Уен улыбнулся, отдавшись этому странному чувству, пенившемуся у него в животе. Лицо казалось необычайно горячим по сравнению со свежим ветром, усиливавшийся в ответ на выжимание педали газа Форда. — Потому что иначе мы бы не смогли встретиться. У меня нет никакого желания ехать во Вьетнам. — Ты пьяный идиот, — Хонджун усмехнулся. Вдруг, он резко выкрутил руль в сторону, так что Уен почти вылетел на дорогу; только пристегнутый ремень его и спас. — Извини, чуть не пропустил поворот. Уен засмеялся. Они, возможно, были на волоске от смерти, одинокие ездоки, гнавшие по ночной дороге, опьяненные не только алкоголем, но и жизнью. Жизнью, которая в тридцать лет только начиналась. Вскоре под светом фар показалась черная пустошь. Уен сначала испугался, что они приехали к какому-то карьеру и Хонджун собирался пустить машину вниз с обрыва, но Мустанг стал тормозить, и тогда Уен понял, что вместо пустоты он смотрел на водную гладь. Совсем тихие маленькие волны отсвечивали желтизну фар, заманчиво мерцали и забегали на пологий берег, омывали песок, мочили камни. Без раздумий Уен вылез из машины, стянул с себя всю-всю одежду, скинул ее на переднее сиденье, ботинки оставил у пассажирской двери, а сам побежал в воду, обгоняемый лишь собственной огромной тенью, колыхавшейся вместе с волнами. Будучи уже по пояс в теплом озере, Уен услышал всплеск позади. Затененный светом из-за спины Хонджун шел к нему, тоже голый, ведя руками по воде. — Только не уходи далеко, — громко сказал он Уену, пока тот щурился. — Я ведь тебя не вытащу. — Ничего, я хорошо плаваю! Уен шлепнулся спиной на воду, вытянул ноги, пережил краткий нырок, чтобы тело стало совсем горизонтальным, открыл глаза, когда лицо оказалось на поверхности. Выше света фар, в далеком космосе висела луна, блестели звезды, а в ушах шумело озеро. Иногда волны заплескивались Уену в нос и рот, и ему приходилось отплевываться. Так он пролежал пару минут, пока Хонджуну не стало скучно, ведь почему же еще он решил схватить Уена за лодыжку и начать топить? Следуя своей натуре, Уен начал кричать, за что поплатился, наглотавшись воды. К счастью, было недостаточно глубоко, чтобы он не смог крепко встать на дно. — Сумасшедший! Ты сумасшедший! Убить меня хочешь! — Уен продолжал кричать, откашливаясь, несмотря на срывавшийся голос. Он толкнул смеявшегося Хонджуна в плечо, еще раз, еще, но Хонджун не мог успокоиться. Тогда Уен напрыгнул на него. Не ожидавший этого Хонджун запнулся, поскользнулся на песчано-водорослевом дне, на автомате схватился за Уена, и Уен успел заметить только его испуганные глаза, прежде чем они оба нырнули под воду. Под водой было тяжело двигаться, особенно с дополнительным грузом в виде Хонджуна, крепко державшегося за обе уеновых руки. Уен держал глаза закрытыми, но чувствовал каждое прикосновение, каждое случайное обтирание их ног, как хонджуновы волосы, уже отросшие, трогали его шею. Выныривать не хотелось. Хотелось остаться так навсегда, в теплой безмятежности воды, вдалеке от земных забот, где никто и ничто не могло его достать. Может, только Хонджун… Нет — Уен осек собственные мысли, — нет. Он уже совершал такие глупые поступки, и никогда они не приводили ни к чему хорошему. Ты уже влип, — подсказало подсознание. Уен решительно послал свое подсознание далеко и надолго. Наконец, они вынырнули. Хонджун дышал глубоко и тяжело, его грудь вздымалась с каждым вдохом, волосы прилипли ко лбу, с затылка по шее текли капли воды, все его мокрое лицо блестело в свете фар, взгляд пронизывал насквозь. Уен убрал челку назад и сплюнул воду. — Знаешь, я тут подумал… — начал было Хонджун, но Уен оборвал его на полуслове. — Я знаю. Боюсь, это невозможно. — Я даже не закончил. — Ты хочешь спросить, можем ли мы встречаться, — Уен вздохнул. Рядом с ними рыбешка выпрыгнула из воды. — Извини, но нет. Это лично мои комплексы. — Какие такие комплексы? — в голосе Хонджуна проскользнуло раздражение. — Объяснись хотя бы. — Если бы это было так просто. Ты не поймешь. — У Уена не было сил больше смотреть Хонджуну в глаза. Так что он смотрел на черную гладь воды, стоявшую на уровне его диафрагмы. — А ты попробуй, — услышал Уен со стороны Хонджуна. — Попробую, — ответил Уен. Он был обязан Хонджуну. — Я не встречаюсь с парнями, потому что это… сложно. Сложнее, чем с женщинами, из-за ожиданий всех остальных. — Мысли путались от опьянения; Уен старался изо всех сил выразить себя правильно. На мгновение он поднял глаза и увидел, как Хонджун кивал. — Я хочу иметь семью, детей. Я хочу иметь возможность открыто любить. Не прятаться от людей, не придумывать оправданий, почему я до сих пор не женат. Не выслушивать постоянные сомнения, что я в один день брошу его и уйду к женщине. — Да, ты прав, мне не понять, — сказал Хонджун после короткой паузы. Уен краем глаза заметил, как он сложил руки на груди. — У тебя есть выбор. У меня его никогда не было, если я хотел быть счастливым. Но почему тогда ты здесь? — Где? — Здесь, сейчас. Прямо тут. — Хонджун ткнул пальцем в воду так, что тот окунулся полностью. — Что-то я не вижу ни жены, ни детей. Даже кольца нет. Зато есть я. Уен оторопел. Что-то в нем пошатнулось, его собственные убеждения, за которые он хватался годами, вдруг слегка треснули. Не разрушились, нет, не обратились в пыль, но изменились. Или же это изменилось уеново отношение к ним. Словно некая правда, бывшая долгое время скрытой от него, проявила себя. — Я думаю, тебе со всеми сложно, — продолжил Хонджун. — И с мужчинами, и с женщинами. Ты на самом деле не хочешь привязываться. Ездишь по всей стране, спишь со всеми подряд, строишь из себя крутого парня, потому что знаешь, что с утра опять сбежишь в другой штат. — Я? Строю из себя? — Уен сразу же возмутился словам Хонджуна. Сделав шаг ближе к Хонджуну, Уен повторил его позу, тоже скрестив руки поперек груди. — Никого я из себя не строю! На себя посмотри, горе-механик! Ты наверное только и мечтаешь, как бы со мной улизнуть в Нью-Йорк, устроить собственную жизнь, как тебе хочется! Любовь и помидоры, не тебе об этом рассказывать, когда ты так завидуешь Ками! Потому что она живет жизнь мечты, а ты тухнешь в вонючем гараже! — Злость в Уене разгорелась настолько сильно, что он теперь не сдерживался, размахивал руками, бывшими в спокойной защитной позиции мгновение назад, бил ладонями по глади воды, брызгая во все стороны. — Этот тухлый Нью-Йорк! Думаешь, у тебя получится стать следующим Энди Уорхолом? Получится перегрызть всем глотки на пути к славе? Да ебал я это все! Пошел нахуй Энди Уорхол! Пусть весь Нью-Йорк горит в аду! — Он остановился перевести дыхание, наконец посмотрел Хонджуну в глаза: там он увидел боль и затухавшую надежду. — До Нью-Йорка не так уж и сложно добраться, — ответил Хонджун низким голосом. Угроза рокотала в его тоне. — Мне для этого не нужен принц на мотоцикле. В тот момент Уен понял, что конкретно облажался, сделал все намного хуже, даже чем когда подрался по пьяни. В последнее время он только и делал, что лажал. — Тупой идиот, — прошептал он себе под нос. Потом он обратился уже к Хонджуну: — Я такой тупой идиот, и всегда им был, и я не могу представить, как ты меня выносишь. А если мы будем встречаться, то… это будет ужасно. В свете фар черты лица Хонджуна казались острее, чем обычно, а стиснутые челюсти и напряженные мышцы превратили его в демона, готового обрушить свой гнев на Уена. И, о боги, Уен так хотел сбежать, но со всех сторон была вода, стеснявшая движения, и его жизнь сейчас отчасти зависела от Хонджуна, и мысли отказывались распутываться, и алкоголь мутнил голову, и была еще тысяча причин, почему Уен оставался на месте. По крайней мере, он мог бы их придумать. — Не верю, — сказал Хонджун твердым голосом. — Не верю, что это вправду будет настолько ужасно. Ты, конечно, тупой идиот, с этим я согласен, но не до такой степени. — Что, хочешь, чтобы я тебе доказал? — Уен усмехнулся, шумно выдохнув носом. — Ну докажи, — съязвил в ответ Хонджун. — Ну и докажу. — Уен с уверенностью сделал шаг ближе и схватил Хонджуна под локти. Теперь Хонджун улыбался своей фирменной бандитской улыбкой, которая так выводила на нервы. — Ну и докажи. Они снова начали драться в воде, когда Уен потянул Хонджуна на себя, а тот стал отбрыкиваться просто из вредности. Волны поднялись выше, как от телодвижений, так и от прилива. Их понесло к берегу, двоих человек, вроде взрослых, но все таких же глупых. Проснулся Уен с затекшим плечом и притертой щекой. Ноги его свисали с задних сидений, поперек которых он лежал, с открытой дверью они торчали над землей, чтобы не затащить песок в машину. Хонджун предусмотрительно постелил им одеяло, прежде чем они легли спать в обнимку, толкаясь локтями и коленями. Шум ветра быстро убаюкал уенов пьяный разум, а теперь яркое солнце слепило даже сквозь закрытые веки. Несмотря на ломоту в теле от сна в непредназначенном для этого месте, двигаться абсолютно не хотелось. Не сразу, но до Уена дошли отзвуки музыки. Песня звучала слишком тихо и плохо для оригинальной записи; скорее, как записанная на диктофон. The Doors закончились, пауза, а после запел Стинг. Уен пролежал всю Invisible Sun, половину неизвестной ему песни Talking Heads, и на бридже все же открыл глаза. Началась Under Pressure. Черноволосый затылок Хонджуна покачивался в такт на спинке водительского сидения. Тихое мычание прерывало песню. Разогнув больную руку из-под головы, Уен дотянулся до хонджунова затылка, ухватился пальцами за короткие волосы, заставив Хонджуна повернуться к нему. Тогда Уен вытащил наполовину скуренную сигарету у Хонджуна изо рта и затянулся сам, обтер стопы от песка, поднялся на локтях и уселся, раскинув конечности как можно шире. — Ты голоден? — спросил Хонджун с хрипотцой в голосе. Уен лишь кивнул. Завтрак и ланч они поели в ближайшем кафе, между делом искупавшись побольше. Пришлось гнать Мустанг туда-обратно, но он не жаловался, несмотря на раскаленный капот. Нагретое сиденье обожгло Уену голую спину, когда он уселся за руль. Все было горячим. Стоило поднять крышу. Хонджун же даже не поморщился, плюхнулся на пассажирское место и сразу закинул голые ноги на бардачок. Выглядел он несколько комично: белые с серебряной вышивкой брюки клеш, пестрая рубашка, наполовину расстегнутая, темные очки, мокрые растрепанные волосы и босые ступни. Обе пары их ботинок валялись на полу сзади. Вести машину босоногим было непривычно, но в этом было особое наслаждение, несмотря на пыль, липнувшую к ногам. Пустыня расстилалась до самого горизонта, дорога лежала серой прямой посередине пейзажа. За то время, что он здесь провел, Уен настолько привык к обстановке вокруг, что жизнь в Нью-Йорке казалась далеким сном, куда он не хотел возвращаться. Когда они подъехали к повороту в город, он взглянул на трассу, уходившую вперед, подернутую вечерней дымкой раскаленного асфальта, и странное чувство ностальгии все равно потянуло за струны его души, несмотря на ненависть к родному городу. Давно он уже там не был. Его путешествие началось еще весной, а сейчас дни подходили к последней трети лета. Тут, в Неваде, наверняка разницы между сезонами особо не было, не как в Нью-Йорке. Уену вдруг стало интересно прожить зиму в пустыне. По ночам начало становиться холодно по сравнению с дневной температурой. Разница между сотней градусов и семидесятью пятью была достаточно заметной, чтобы Уен настойчиво перебрался спать в кровать к Хонджуну. Отчасти Хонджун сам спровоцировал нынешнюю обстановку дел, вечерами подолгу не разрешая Уену уходить в гостевую комнату, даже засыпая на нем. — Ты осмелел, — пробормотал Уен, усмехнувшись. Его губы были прижаты к впадине между рукой и грудью Хонджуна, поэтому усмешка вышла только на пол-лица. Пальцами перекинутой через Хонджуна руки он потянул за серебряную цепочку у того на шее. — Устал скрывать свою злобную собственническую натуру? — Ничего я не скрываю, — Хонджун фыркнул. Натянутая цепочка вжалась прямо в складку на шее. Уен чувствовал хонджунов взгляд на своем лице, но сам он смотрел ниже, на злосчастную цепочку. — Ты не носишь крест? Хонджуну понадобилось подумать пару секунд, прежде чем ответить. — Я ненавижу Бога, — сказал он. — Крест в машине остался от отца, он сам его выстрогал. А я провел все детство в католической школе. Можешь представить, каково это было. — Уен кивнул. — Я ходил в обычную школу, но моя мама была очень набожной. Она постоянно говорила о том, что именно Бог помог ее родителям переехать в Штаты. Мы молились перед каждым обедом. Конечно, про вечное горение геев в адском пламени тоже проскальзывало. Они оба посмеялись. Идея автоматического попадания в Ад просто потому, что тебе нравятся люди того же пола, чем ты, на удивление, не можешь управлять, давно улеглась у Уена на душе. Он просто принял это как данность. Зато ему не нужно было пытаться быть хорошим. — У Ками бывают панические атаки на почве религии, — сказал Хонджун. Отпустив цепочку, Уен провел кончиками пальцев вниз по хонджуновой коже, через ключицы перешел на грудь, покрутил пару кругов на ней, прежде чем остановился над соском, где полоска лунного света резала Хонджуна на две неравные части. Под луной были особенно заметны отросшие неровные ногти Уена; он все никак не мог взяться их подстричь. Внезапно мурашки поднялись у Хонджуна на груди. Уен сразу же зацепил одну и поскреб, за что получил предупредительный тычок в бок. Его собственное оголенное бедро начинало подмерзать без одеяла, но двигаться было слишком лень, чтобы укрыться получше. С крыши послышалось жутковатое пищание какой-то птицы. — Прости меня за то, что я сказал тогда на озере, — сказал Уен полушепотом. — Мои переживания вырвались все разом, и я уже не мог остановиться. — Прощаю, — ответил Хонджун тоже тихо. Дальше они молчали. Уен смотрел на улицу сквозь щель между двумя старыми шторами на окне, считал заметные звезды. Когда звезды закончились, Уен перевел взгляд на Хонджуна. Тот спал, слегка приоткрыв рот. Даже не шевельнулся, когда Уен провел пальцем сначала по прямой переносице носа, затем по носогубной складке, прежде чем дойти до самих губ. Как бы Уен их не тыкал и не мял, спящий Хонджун отказывался держать их закрытыми до конца. Пришлось поцеловать и прошептать пожелания спокойных снов, на что Хонджун неразборчиво ответил сквозь дремоту и наконец закрыл рот, не забыв сладко причмокнуть напоследок. Дни плыли друг за другом, словно далекие облака сквозь раскаленный воздух пустыни. Работа в автомастерской в основном кипела вокруг мотоцикла Уена. Запчасти наконец приехали — не прошло и года. На удивление, Хонджун справился с ремонтом на отлично и всего за неделю, хотя Уен все равно успел наслушаться непечатных выражений о том, почему он не мог купить себе машину как нормальный человек. «Ты не понимаешь!» — отвечал Уен каждый раз. И вправду, Хонджун не понимал, насколько ценным для Уена было то чувство свободы, какое никакой кабриолет не мог подарить на полной скорости. Поэтому Уен взял Хонджуна с собой на первый официальный выгул после починки. Сердце счастливо затрепетало, когда Уен сел на мотоцикл, погладил руль, успевший позабыться по ощущениям, ухватился за рукоятки, крутанул газ, заставив машину под собой взреветь. В тот же момент Хонджун прижался к его спине и крепко обнял за ребра. — Будь осторожен с выхлопной трубой, — сказал Уен сквозь радостный смех. — Она сильно нагревается. С толчка они рванули прочь из города, но недалеко, так чтобы можно было спокойно дотолкать мотоцикл обратно, если он вдруг заглохнет. В последние дни погода снова стала засушливой, отчего пыль стояла столбом, пока Уен гнал вперед и только вперед. Ветер развевал его отросшие волосы, но совершенно по-другому, чем при езде в Мустанге — потоки воздуха не сбивались лобовым стеклом. Чувство свободы все так же захватывало дух, спирало дыхание, отдавалось легкостью в теле и дрожащей радостью. О, суть человеческая! Неискоренимая жажда движения вперед, заставляющая кровь вскипать в венах. Жара, холод, дождь, снег, ураган — ничто не в силах сломить настоящего путешественника, пока он в состоянии идти. И только само решение остановиться, принятое человеком, дает его ногам отдохнуть. Краем глаза Уен заметил необычные движения посреди кустов полыни. Он сразу же затормозил, поведя заднее колесо в сторону, отчего шина заскрипела на горячем асфальте. Пришлось присмотреться, чтобы понять: это были две ящерицы, дравшиеся друг с другом. Обе стояли на задних лапах и дрались передними, целясь когтями в морды. Зрелище по своей сути должно было быть жутким, но выглядело все до того комично, что Уен не сдержался и прыснул со смеху. — Эй, это не смешно! Они сражаются не на жизнь, а на смерть, — возмутился Хонджун, но собственный смех выдал его с головой. — Они сосунки, — ответил Уен, тряхнув спутавшимися волосами. Он приставил руки ко рту рупором: — Эй, ящерицы! Идите сюда, я вас научу как правильно драться! Их громкий смех наоборот спугнул ящериц. Поставив мотоцикл на подножку, Уен соскочил с него, побежал к кустам, где только что происходила драка, и стал имитировать боксерские удары, выученные с нескольких просмотров Рокки. Хонджуну тоже пришлось слезть с мотоцикла, и теперь он стоял рядом с Хондой, сложив руки на груди, несерьезно осуждая Уена. — Давай, нападай! — Уен повернулся к Хонджуну и пару раз ударил воздух джебами, не забыв при этом выдохнуть со свистом, а также попрыгал на месте. Прежде чем Хонджун успел отреагировать, Уен завизжал, почувствовав, как наступил на нечто мягкое, и оно в ответ впилось ему в лодыжку; к счастью, на нем были толстокожие Тимберленды, не давшие молодой гремучей змее по-настоящему его укусить. Уен начал трясти ногой, но змея держалась крепко. К огромному облегчению, Хонджун смог его спасти. Он ухватил змею под головой, оторвал от ботинка и швырнул как можно глубже в пустыню, дальше от дороги. Змея пролетела несколько метров, крутясь темно-коричневой палкой высоко в воздухе, прежде чем шмякнулась на землю, где ее уже не было видно. — Мой спаситель, — проныл Уен на грани слез. С неприкрытой гордостью Хонджун принял его в свои объятия. Трещотки гремучих змей, тонкие соколиные крики, скрип песка под ногами создавали уникальную по романтичности атмосферу, в какой Уену только приходилось бывать. С одной стороны, ему это нравилось больше, чем типичные свидания в клубах и кинотеатрах, но с другой стороны, нечто настолько непривычное пугало до трясучки в коленях, до потных ладоней, которые Уен вытирал о джинсы, сам не замечая, как занимался этим. Его взгляд был устремлен на Хонджуна, вся его сущность тянулась к нему, ведомая нежным трепетом сердца. Хонджун вел их в сторону небольшого каменного холма. Камни были плоские, темные, поросшие мелкими пучками желтой травы, словно неаккуратно прилепленные друг к другу и к земле. При обходе холма была обнаружена яма. По крайней мере, Уен сначала подумал, что это была просто яма, но когда они подошли ближе, она оказалась небольшим входом в пещеру. Хонджун прыгнул вниз первым. — Там нет змей? — с осторожностью спросил Уен. Он шагнул ближе к краю. — Нет, — ответил Хонджун, и гулкое эхо сразу же повторило за ним. Правда, он даже не осмотрелся. Весь Хонджун был в уеновой тени, только его правый глаз попадал иногда на солнце, когда Уен двигал головой, а тень от его шеи двигалась за ним. Делать было нечего. Сначала Уен присел на корточки перед дырой, потом развернулся и пополз задом вперед, пока носки его ботинок не свесились в воздухе. Тогда он наконец спрыгнул, но дно пещеры оказалось глубже, чем казалось при взгляде сверху, из-за чего он почти упал, но Хонджун вовремя поймал его за талию. В пещере было прохладно и темно. Никаких змей слышно не было, поэтому Уен дал себе расслабиться. Хонджун взял Уена за руку и повел вглубь, дальше от входной дыры, где он уже включил карманный фонарик, чтобы освещать путь. Сама по себе пещера оказалась короткой и без сильных разветвлений, больше похожая на грот, чем на каменный лабиринт. Спустя пару минут ходьбы Хонджун остановился и навел фонарик на стену. «홍중 & 성화, ‘70» — было коряво начеркано ножом на стене. Хонджун потянулся ниже надписи, к торчавшему из стены небольшому камню. Ему пришлось подковырнуть камень ногтями, чтобы тот выпал из дыры, с гулким стуком упав на землю. Со своей стороны Уену не было видно, что лежало внутри. — Это первая сигарета, которую я выкурил, — сказал Хонджун, когда вытащил помятый окурок. — Украл ее у отца, и мы вместе с Ками тут ее раскурили. Она написала наши имена. — Он указал лучом фонарика обратно на надпись и усмехнулся. — Единственные два известных мне корейских слова. Уен проследил, как Хонджун положил бычок на место. — Мы тогда много катались по окрестностям Вегаса, отыскивали тихие места. Иногда ночевали прямо в пикапе, потому что уезжали слишком далеко. Пару раз даже спали под звездами среди кактусов. Чем Уен занимался в семидесятом году? Учился в школе. Точнее, изредка появлялся на уроках в те дни, когда мать раздавала ему оплеух за прогулы. В остальное время он ошивался вместе с «крутыми ребятами» и терпел унизительные шутки про узкоглазых. На последнем году старшей школы он случайным образом попал в подмастерья к одному полуизвестному дизайнеру, у которого пару лет резал ткань по лекалам и скреплял вырезки булавками. Таланта к пошиву одежды он в себе не открыл, но зато школьные представления о взрослом мире быстро сменились на правду: тебе не обязательно заканчивать элитный университет и строить серьезную карьеру, чтобы наслаждаться жизнью. Его мама хотела, чтобы он стал врачом или священником. По ее меркам он стал разочарованием. — Ты когда-нибудь ел кактус? Внезапный вопрос вырвал Уена из мыслей. Ему понадобилось несколько мгновений, чтобы понять, что у него спросили. — Кактусы вообще съедобные? — спросил он в ответ, рассмешив Хонджуна. — Конечно! Правда, лучше ими не объедаться, особенно если не знаешь, кого именно ешь. Иначе можно начать видеть вещи. После короткой вылазки в пещеру внешний мир показался большим и ярким. Сразу стало жарко, и Уен на мгновение покрылся мурашками от разницы температур, пока его охладевшая кожа не нагрелась обратно под солнцем позднего лета. За то время, что уеновы ощущения приходили в себя, Хонджун успел куда-то деться и вернуться. В ладони у него лежали два желтых мясистых плода, похожих на миниатюрные ананасы. Хонджун кивнул, предлагая Уену попробовать. Уен взял плод за высохший черенок и разом сунул его себе в рот. С первым укусом кислота хлынула прямо на язык, за кислым соком пошла слизь, а после нее — мелкие семена. Не осознавший всю суть ситуации Уен прожевал фрукт еще пару раз, прежде чем скривился от неприятных вкусов и выплюнул получившуюся кашу на землю. Хонджун громко засмеялся над ним, пока Уен плевался семенами. — Они хороши в супе! Про сырые я ничего не говорил! — Ты жопа! — Уен рванул на Хонджуна и повалил его на землю, словно раззадоренный бык, подняв пыль вокруг. Из Хонджуна вырвался сдавленный выдох, похожий на кряк. Началась неуклюжая драка, в которой Уен нападал с щекотанием, а Хонджун отбивался как только мог, пинаясь руками и ногами. Все закончилось в одно мгновение, когда раскрытая хонджунова ладонь ребром влетела Уену в горло, заставив его закашляться. Теперь уже Уен лежал на земле, хватался за шею, словно его до сих пор душили. Песок попал ему в рот. Солнце слепило глаза. Странно-кислый привкус от кактуса ситуацию лучше не делал. — Это ты меня жопой назвал? — прорычал Хонджун. Уен его не увидел за солнцем, но почувствовал, как плотная туша навалилась на него, и Хонджун стал тем, кто щекотал. Его чуть островатые ногти пролезли Уену под футболку, впились под ребрами, в самую нежную кожу, где уже начинался живот, прочертили больноватые полосы до талии джинсов. С диким визгом Уен извивался в пыли и пытался столкнуть Хонджуна с себя, но в итоге потратил силы безрезультатно. — Сдаюсь, — прохрипел Уен. — Слезь с меня уже, жопа. Однако Хонджун не послушался. Вместо того, чтобы слезть, он подцепил ноги Уена в коленях своими, прижал их к земле, схватил уеновы запястья и так и распял его под собой. Сердце Уена затрепетало, смущенное внезапной откровенной позой, и лицо его покраснело, отчего ему стало еще жарче, чем было мгновение назад под слепящим солнцем пустыни. — Ну давай, назови меня жопой снова. — Слова почти прошли мимо ушей Уена, настолько он был сосредоточен на близости их тел. Его глаза скосились к кончику носа Хонджуна, чуть припухшему и покрасневшему от начавшего расти прыща. Без каких-либо раздумий Уен подался вперед и прикусил Хонджуну нос. Конечно, легонько, но Хонджун все равно завопил так, будто Уен вгрызся в него бойцовской собакой и не собирался отпускать. Они подрались еще немного, прежде чем смогли успокоиться и просто улечься лицами к небу. Солнце клонилось к горизонту, облака окрасились розово-оранжевым, само небо оставалось голубым с фиолетовым оттенком, первые звезды уже мерцали сквозь озоновый слой. В Нью-Йорке никогда не было таких красивых закатов. Здесь, в глубине Мохаве, пейзаж состоял из кактусов и камней, что казалось Уену намного более завораживающим, чем бесконечные небоскребы. С каждым днем мысли о возвращении домой все больше нависали над ним, становились реалистичнее, но пока что Уену удавалось от них отмахиваться. Однако они все же оставляли после себя неприятный осадок. Мельком глянув на Хонджуна, Уен подкрался своей рукой к его и взял его ладонь. Она была меньше уеновой, и чуть влажной, и шершавой, и теплой. И также она вызывала в Уене странные чувства. Он смотрел на мерцавшие звезды, крепко сжимая их ладони вместе. Те самые странные чувства скрутились в образный комок у него в груди и придавили легкие. Возможно, он просто проголодался. На краю зрения пятно, бывшее Хонджуном, зашевелилось. Хонджун расцепил их руки, из-за чего Уен почувствовал секундный холод, но он сразу же прошел, стоило Хонджуну придвинуться ближе. Он навис над Уеном, ухватившись за его плечо, и медленно поднес лицо ближе, пока их губы не соприкоснулись. Уен не смог сдержать тихой усмешки над неожиданной робостью поцелуя. В ответ он обнял Хонджуна за шею обеими ладонями, положив большие пальцы ему на щеки, держа близко-близко. Длинные ресницы Хонджуна трепетали при поцелуе; конечно же Уен не мог не смотреть. Ему хотелось никогда не отводить взгляда от Хонджуна. Они лежали на земле до тех самых пор, пока солнце совсем не село. Тогда Хонджун наконец поднялся и потянул Уена за собой, сославшись на тарантулов, вылезающих из своих нор по ночам. Очень медленно, они стали плестись обратно к мотоциклу. — Думаешь возвращаться в Нью-Йорк? — Хонджун стал инициатором разговора, о котором Уен боялся даже думать, потому что не знал ответа. Хотел ли он возвращаться? — Думаю, да, — ответил Уен, пожав плечами. Он решил быть честным и с Хонджуном, и с собой. — Думаю, что все-таки вернусь, но так… — Слова никак не хотели складываться в осмысленные предложения. В раздумьях он остановился и сунул ладони в задние карманы джинсов, подняв голову к небу, потому что так говорить было проще, чем смотря на Хонджуна. — Только если ты поедешь со мной. Повисла тишина. Уен услышал, как Хонджун тоже встал на месте, хрустнув сухой палочкой под ногами, но ответа не последовало. Тогда Уен все же опустил голову ровно и взглянул на Хонджуна, стоявшего спиной к сумеречному горизонту. Из-за тени было сложно разглядеть хонджуново лицо. — Ты что, плачешь? — спросил Уен. Ему показалось, что он заметил, как глаза у Хонджуна увлажнились. Хонджун утер все свое лицо обеими ладонями, сделал глубокий вдох, провел руки выше, сквозь волосы, не забыв при этом смущенно шмыгнуть носом. — Нет конечно, — прогнусавил Хонджун. — Я никогда не плачу. — Ага-ага, — Уен хмыкнул, улыбнувшись. Он дотянулся до руки Хонджуна и взял его ладонь в свою. Так они продолжили идти, держась за руки, пока Хонджун украдкой утирал глаза, а Уен делал вид, что не замечал этого.