За горизонтом

Потолок был выкрашен в густой зелёный, напоминавший оттенком еловые иголки к зиме — цвет не менялся с мая, ничего не менялось: те же окраины Берлина, побитые боями поля и улицы, тот же дом — и хозяева его так и не объявились. Во дворе пахло подбродившими яблоками. Их сладковатый гнилостный запах Эрвину везде мерещился, терялся во влажной и удушливой ночи — спасибо, что к коже не лип, и всё это утомляло страшно, и секс получался липким и мокрым — ему бы в душ сходить, смыть с себя пот — спугнуть неясную истому и тень всех прикосновений. Бернард много работал — спокойнее, никто теперь не умирал под бомбами и в бой не шёл, и освободились силы, время на Эрвина, и — прибавилось желания: у него и в молодости столь часто не случалось — он и не знал, что тело его ещё прощало регулярность и её желало, но последний год вообще был полон для него открытий. Потерь и приобретений — и нежный его любовник прекрасно разжигал в Эрвине плотское — возраст-то всё-равно намекал: тянуло на дождь левое бедро, и поясница затекала даже на двух подушках. Принцесса на горошине, не меньше. Сказать Бернарду — он найдёт хоть десяток подушек вдобавок, и никак они несчастной спине не помогут. Надо было купить гантели потяжелее для зарядки и к плаванию вернуться, и заставить его выделить под теннис два вечера в неделю. Вторник и, наверное, пятницу. Избаловала Эрвина мирная жизнь без всяких забот, до неприличия: избавила от головных болей, навязчивой тошноты, синяков под глазами, кошмаров — и он стыдливо признал, что понял военных, считавших дни до отставки с правом на пенсионное обеспечение — не полностью: в армии тяжело было в войну, в остальное же время служба для старшего офицера мало чем отличалась от работы министерских накрахмаленных воротничков или тихих преподавателей при степенях. Эрвин надеялся пролезть у англичан в военное училище, чтобы от безделья не сойти с ума основательно. Иначе придётся стать меценатом, того хуже — мелким коммерсантом или членом совета директоров в каком-нибудь Фольксвагене, или взяться за написание учебников и мемуаров. Участие в заговоре прилично рассорило его с родиной и развалило ему брак, но боевых заслуг не стёрло, и не зря же он британцев полтора года по пустыне гонял — заработал право учить своих победителей воевать. Британцы — под лопатку надоедливо давила пружина старого матраца, и Эрвин потянулся, хрустнул плечевыми суставами — глянул на бок. Бернард стоял на коленях у постели, молился, шептал тихо-тихо. А на постели — Эрвин, на постели их общий грех: помятая простынь, собравшаяся влажным и измятым месивом, продавленные подушки, сбившееся к ногам одеяло — взаимная нагота тел, и — другое, меж бёдер у него жарко тянуло: страсть оставляла за собой следы и ощущения, и сердце лишь пару минут назад успокоилось. Грех, грех, грех. Эрвин перебрался к Бернарду поближе, на его половину кровати — лёг на живот и лениво разглядывал красивый профиль в тусклом свете настенной лампы, следил, как едва заметно двигались губы и дрожали светлые ресницы. Было в этом что-то трепетное и интимное, интимнее всякого секса: молиться при любовнике другой церкви, не прятаться от него и не искать уединения. Позволять видеть свою уязвимость. Перед ними или перед Богом? Мать с отцом воспитывали Эрвина в лютеранской строгости — не сумели привить ему набожность, Бернард же был религиозен: он молился дважды в день, ходил на службы, исповедался — вряд ли и об этом тоже, о них и обо всём меж ними. О мелких синяках у Эрвина на бёдрах от его пальцев, о редких и случайных царапинах на спине, о том стыде, с которым иногда прятал он покрасневшие щёки, закрывшись ладонями — пока Эрвин его брал, как женщину. Иногда — чаще просто зажмуривался. А потом молился дольше обычного и пропускал исповедь. Мысль — быстрая, Эрвин за ней не уследил — коснулся его голого плеча, погладил к шее — Бернард не вздрогнул, не прервался, не отвлёкся — выстоял, и так ли дьявол соблазнял во грех набожных людей? Наверное. Но Эрвин не прекратил: шея, по позвонкам к лопаткам, поймать баланс — чуть свеситься с края постели и мельком поцеловать ключицу, и ощущение поймать — он варвар, дикарь, что топтал высокую и чувственную культуру человека в чём-то глубоко более совершенного. В чём-то — но у Эрвина меж бёдер было липко и немного болезненно, всё ещё, и этика его с юности не привлекала и не волновала — зато привлекали бесконечные противоречия в этом мужчине. Потому что они уже год делили постель, друг друга, эти глупые грехи — и Эрвин услышал бесчисленное множество вечерних молитв, произнесённых им не вслух, но невыразительным и смазанным шёпотом, машинально под нос — сегодня под аккомпанемент штормового ветра, и к середине ночи будет затяжной ливень. Эрвин сдался собственным чертям. — Я одного никак не могу понять. Бернард устало вздохнул — опустил сложенные в молитве руки, открыл глаза и посмотрел на него без раздражения и злости — с тоской: Эрвин прервал его личный момент, особенно ценный. Стыд и совесть поиграли любопытству — и сотне таких моментов до, в которые он никак не вмешивался. — Да? — Вы же пять минут назад со мной прелюбодействовали, а теперь молитесь. Вопрос этот — зачем верующий из раза в раз шёл на грех? — задевал Эрвина с Рождества. Бернард не скрывал своей религиозности, но — он привык считать, что многими этическими принципами люди поступались или находили в них лазейку для своей совести, оправдание: уходили от Бога, оскорбляли неприятные им философские идеи, если те взывали к духу. Философия, религия, секс — Бернард был сыном священника, для него отец все эти лазейки должен был заколотить толстыми досками. Выходило, что не справился: Бернард жил с Эрвином, любил его, возлежал с ним — не в браке и уж тем более не продолжения рода ради, а потом вставал перед своим Богом на колени — замаливал грех и искал искупления, и ложился в постель. К тому же мужчине. Или Эрвин усложнял — Бернард колючей к ночи щекой прижался к его ладони, посмотрел ласково и вкрадчиво, произнёс: — Господь сказал: «Не убей» — а мы профессиональные военные, мы смерть сделали делом всей жизни. Не убей — и даже ребёнок, едва начав понимать окружающий мир, узнавал первым делом, что ни человека, ни котёнка мучить и убивать нельзя — люди с древних времён охотились и понапрасну вели друг с другом войны, оправдываясь высшей целью и благой идеей, а раньше того — божественной волей. Отец его учил: «Не убей, Эрвин, нет у человека ничего ценнее жизни, нет у человека права убивать такого же человека и брать на себя божью роль» — а потом велел ему пойти в военные, потом учили убивать. Потом он убивал — много, после третьего постыдился считать, не выдержал — ночами ворочался, не мог простить себя за содеянное, и никакое «либо мы, либо они» совесть не успокаивало. Прошло, отпустило — Бернард поцеловал легко его пальцы, ладонь, кости запястья. Бог есть любовь. Почему тогда их любовь грешна? Был ли Эрвин для него соблазном, испытанием духа и плоти? Может — и тогда Бернард его не прошёл, он поддался греху, нырнул в него с головой и не спешил выплыть. — Бог прощает раскаявшихся искренне — я не раскаиваюсь во многом и никогда, стало быть, не начну, но это не повод отказываться от веры. Каждый человек живёт настолько праведно, насколько к тому способен.