Everyone is sinful

Сначала был скрип — пронзительный, металлический, будто кто-то провел ржавым гвоздем по стеклу. А следом — грохот, от которого заложило уши, а воздух в груди стал тяжелым, как свинец. Потом все вокруг качнулось, задрожало мелкой судорогой и с противным урчанием поползло вверх. Я с трудом разлепила веки. Они казались склеенными не то слезами, не то липкой чужой пылью. Все плыло, расплывалось мутными пятнами, словно я смотрела на мир сквозь запотевшее стекло — или сквозь чужую жизнь. Я протерла глаза ладонью — жесткой, не своей, с чужой температурой кожи, — и картинка стала чуть резче, но все равно оставалась подернутой дымкой, будто здесь, внутри, навсегда поселился туман. Комната оказалась крошечной клеткой.Лифт,поняла я, но лифт странный, не похожий на обычные подъемники: грузовой, старый, с ржавыми швами на полу и стенами из грубо сплетенных прутьев, как у тюремной камеры или переноски для зверей. Я лежала на холодном металле, и каждая клеточка спины ныла от ледяной сырости, пробиравшей до костей, — будто я провела здесь не минуты, а целую зиму. Вокруг громоздились коробки, мешки, какие-то тряпки, инструменты — все это выглядело так, словно бросили в спешке, а потом забыли на месяцы, оставив гнить в этой железной колыбели. Я приподнялась на локтях — и мир рухнул. В глазах потемнело так резко, будто кто-то выключил солнце, а в ушах зазвенел миллион колокольчиков. Я замерла, боясь дышать, боясь, что от любого движения голова лопнет. Прошло несколько минут, или вечность — время здесь текло иначе, тягуче, как патока. Звон стих, тьма рассеялась, и я, осторожно, словно училась ходить заново, встала на ноги. Первое, что я сделала, — опустила взгляд на себя. Это тело было чужим. Довольнл простая одежда: темно-серые штаны, кроссовки без логотипа и поло темно-синего цвета с двумя расстегнутыми пуговицами. Дрожащими пальцами я застегнула их, будто этот крошечный акт мог вернуть мне контроль над тем, что уже было потеряно. В голове роились мысли — хаотичные, колючие, как осиный рой. «Где я? Что это за вещи? Куда меня везут?» Я пыталась ухватиться за одну из них, но все они ускользали, таяли, как дым. А потом — тишина. Внутри прозвучал один-единственный вопрос, перекрывший весь шум, вопрос, от которого похолодели пальцы: — Кто я? Сознание взорвалось пустотой. Ни имени, ни лица матери, ни запаха дома. Ничего. Абсолютная, звенящая пустота, где вместо воспоминаний — только белый шум. Все вокруг замерло, застыло, будто время взяло и споткнулось. Я словно оказалась на дне океана, где слышно лишь одно — глухой, тяжелый стук моего сердца. Он отдавался в висках, в горле, в кончиках пальцев и казался обратным отсчетом, тикающей бомбой, отсчитывавшей последние минуты моей прежней жизни. Не знаю, сколько я стояла так — может, секунду, может, час. Пыталась нырнуть в самые дальние закоулки памяти, выцарапать хоть искру, но находила только холодную гладь, в которой не отражалось ничего. Я поняла: это бесполезно. Трачу силы, а их и так почти нет. — Надо отвлечься, — прошептала я, и голос прозвучал хрипло, чуждо. Я опустилась на колени и начала рыться в мешках. Грубые пальцы скользили по кожуре овощей, по шершавой ткани вещей, по холодному металлу инструментов. Среди них — блеск. Маленький складной нож. Я поднесла его к глазам: лезвие острое, с легким зазубренным краем, рукоятка потертая, но удобная. «Для самообороны самое то», — мелькнула мысль. Я проверила острие подушечкой большого пальца — оно царапнуло кожу, выступила крошечная капля крови. Я улыбнулась, сама не зная чему, сложила нож и спрятала в кроссовок, сбоку, чтобы в любой момент одним движением выхватить его. Осмотрев содержимое еще пары мешков ,я переключилась на деревянные ящики. Они стояли в углу, обитые ржавыми полосами железа. Но чтобы открыть их, нужен был рычаг. И тут удача улыбнулась мне: прямо возле крошечной электрической плиты, валялись садовые инструменты — лопаты, грабли и тяпка с длинной рукояткой и лезвием, похожим на маленькую мотыгу. Я взяла тяпку в руки,подошла к ящику, примерилась, сжала челюсти и, затаив дыхание, аккуратно всадила лезвие в щель между крышкой и стенкой. Рывок — и дерево жалобно хрустнуло. Я не стала спешить: еще одно движение, еще — и крышка поддалась. Я откинула ее, боясь, что сейчас мне в лицо вылетит что-то острое или, наоборот, пустота, но внутри лежали плотно упакованные, замотанные в тряпку предметы. Мои пальцы уже тянулись к ним, а сердце в груди билось часто-часто, отсчитывая секунды до нового открытия. Я заглянула внутрь, ожидая увидеть что угодно — оружие, еду, записки, чьи-то старые фотографии. Но вместо этого — бумага. Просто бумага. Серые, пожелтевшие листы и больше ничего. Разочарование ударило в грудь тяжелым, горячим кулаком. Я сжала зубы до скрежета, и прежде чем успела подумать, тяпка вылетела из моих рук и вонзилась прямо в этот ворох ненужной макулатуры, расщепив деревянный край ящика. Я рухнула на пол, привалившись спиной к другому ящику, и подтянула колени к подбородку, обхватив их руками. Холод металла пробирал даже сквозь штаны, но я не обращала внимания. Глаза застилала пелена злости, смешанной с ужасом. Я запретила себе думать о прошлом. Запретила. Но мысли, словно тараканы, лезли из всех щелей. Паника душила, страх сворачивался узлом где-то под ребрами, а волнение заставляло сердце биться так громко, что оно заглушало даже гул лифта. Куда меня везут? Зачем стирать память? Кто я такая, чтобы меня запирать в этой железной коробке, как зверя в клетке? Это похоже на бред, на безумный сон, из которого я никак не могла проснуться. Я закрыла глаза, пытаясь унять дрожь в руках, и стала рассматривать окружающее пространство, чтобы хоть как-то заглушить внутренний вой. Одежда, разбросанная по углам, серые тени. Паутина в углу свисала с потолка длинными прядями, словно седые волосы старухи. Плита... обычная электрическая плита. И вдруг я прищурилась. Снизу, на самой нижней панели плиты, едва заметная,но четкая надпись. Я подалась вперед, вглядываясь в нее, и прочитала по буквам: П.О.Р.О.К. И тут — вспышка. Сухая, острая, словно электрический разряд прямо в затылок. Память. Нет, не целая картина, не лицо, не голос — просто ощущение. Буквы сложились в слово, и где-то глубоко в черепе, там, где царила пустота, что-то щелкнуло, провернулся ржавый механизм, и на мгновение я увидела смутный женский силуэт.Вцепившись в это видение, как утопающий в соломинку, я пыталась удержать его, развернуть, но оно таяло, ускользало сквозь пальцы. Я уже почти настроилась на то, чтобы встать и снова попытаться расшифровать этот обрывок, как вдруг лифт дернулся. Резко, нечеловечески сильно. Меня швырнуло вперед, и я с размаху ударилась лбом о собственные колени, так что искры из глаз посыпались. Звук был глухим, мокрым, а в ушах сразу зазвенело. Металл застонал, прутья стен задрожали, и на мгновение мне показалось, что мы падаем в бездну. Но потом наступила тишина. Полная, абсолютная тишина, нарушаемая только моим прерывистым дыханием. Я потерла лоб ладонью — на пальцах осталась липкая влага. Медленно, с трудом, я подняла голову вверх, вглядываясь в потолок лифта, туда, где виднелась темная щель. К счастью — или к огромному сожалению — минуту спустя оттуда донесся гул. Сначала неясный, приглушенный, словно издалека, но с каждой секундой он становился громче, отчетливее. Я уже могла различить смех — звонкий, беззаботный, крики — радостные и возбужденные, и даже чьи-то недовольные выкрики. Но вместо облегчения меня накрыл ледяной ужас. Почему-то инстинкт кричал мне: «Прячься!» Я сидела как статуя, парализованная страхом. Мышцы отказывались слушаться, ноги словно приросли к полу, я не могла даже пошевелить пальцами на руках. Я смотрела вверх, не отрываясь, боясь, что стоит мне моргнуть — и всё исчезнет, или, наоборот, станет реальным. И вдруг потолок лифта с лязгом открылся.Солнечный свет хлынул внутрь, ослепительный, яркий, почти живой. Он залил всё пространство, выжег тени, и я инстинктивно зажмурилась, опустила голову и закрыла лицо руками, прячась от него, словно вампир от креста. — А это еще что такое? — раздался сверху голос. Грубый, хриплый и с ноткой удивленного интереса. Мужской. Незнакомый. Свет резал глаза даже сквозь сомкнутые веки, и я не могла поднять голову, чтобы рассмотреть говорившего. Я слышала, как лифт качнулся от чужого веса,кто-то спрыгнул внутрь, тяжело приземлившись на металлический пол. Шаги. Легкие и медленные.. Он остановился прямо передо мной, присел на корточки и первые пару секунд просто смотрел . Я не видела этого, но чувствовала. — А ну-ка... — его шершавые пальцы коснулись моих запястий. Сильные, грубые, но не до боли. Он убрал мои руки от лица. Я попыталась отвернуть голову, но он схватил меня за подбородок, сжал пальцы на челюсти, приподнимая мое лицо. Я зажмурилась, пытаясь привыкнуть к свету. Я чувствовала,что он рассматривал меня, как диковинку, как забавного зверька, привезенного из далеких стран. — Парни, нам прислали даму! — крикнул он тем, кто остался наверху, и в голосе его прозвучала насмешливая гордость. На мгновение все звуки сверху стихли. А потом поднялся гул, в разы громче прежнего, захлебывающийся любопытством: — Девчонка?! Не шутишь?! — Красивая?! — Эй, отойди! Я тоже посмотреть хочу! Толпа кричала, спорила, галдела, с любопытством заглядывая в лифт. А я наконец привыкла к свету. Мои глаза, слезящиеся и красные, открылись и сфокусировались на парне, который стоял передо мной. На вид — лет семнадцать, не больше. Темные кудрявые волосы, густые и непослушные, торчали во все стороны, как у только что проснувшегося мальчишки. Нос с легкой горбинкой, которая придавала его лицу хищное выражение. И шрам на правой щеке — длинный, сантиметров пять, белесый, застарелый, словно кто-то однажды провел по его лицу лезвием. Он убрал руку с моего подбородка и наклонился чуть ближе, вглядываясь в мои глаза. В его взгляде не было злобы, только колкое, острое любопытство и тень насмешки. — На ноги встать сможешь? — спросил он тихо, почти шепотом. Я открыла рот, но голос застрял в горле, будто там поселился тяжелый, колючий ком. Я не могла выдавить из себя ни звука. Лишь судорожно кивнула, облизнув пересохшие губы, и, опираясь на ящик позади себя, с трудом начала подниматься. Парень с интересом наблюдал за моими попытками, чуть склонив голову, и на его губах заиграла легкая, едва заметная улыбка.