Наследник

Елизавета сидела на кушетке, обитой бледно-голубым штофом с серебряными нитями, и рассеянно перебирала кисточку пояса. За спиной, в высоком окне, медленно кружился снег: крупные влажные хлопья опускались на стриженые кусты самшита, на мраморные статуи амуров, на фигурные клумбы, которые летом благоухали розами, а теперь спали под белым покрывалом. Где-то в глубине дворца тихо играли клавесины — это фрейлины разучивали новый менуэт. Елизавета была в домашнем платье из бледно-зелёного шёлка — цвета весенней травы, что казалось почти насмешкой над зимним пейзажем. Лиф облегал грудь не туго, с расчётом на то, что корсет ещё не надет, а лишь наброшена кружевная фишю. Волосы, ещё не уложенные в сложную прическу, лежали на плечах тяжёлой каштановой волной, и только одна прядь была подколота жемчужной шпилькой — чистое кокетство, ибо никого в комнате не было. Но Елизавета привыкла быть прекрасной даже для стен. В дверь осторожно постучали — три коротких, условных удара. — Войдите, — лениво произнесла Елизавета, не оборачиваясь. В комнату вошла Мавра Егоровна, гофмейстерина. Сегодня на её левой щеке красовалась бархатная мушка в виде сердечка, и у самого рта — крошечная круглая, означавшая, по тайному языку мушек, «я расположена к интригам». Платье на Мавре было из густо-розового атласа, такого плотного и тяжёлого, что она шуршала, как целый оркестр бумажных вееров. Мавра сделала низкий реверанс — по всем правилам: спина прямая, голова чуть наклонена, юбки разведены в стороны. — Матушка-государыня, — произнесла она голосом, в котором уважение мешалось с давней фамильярностью. — Простите, что без доклада. — Ах, Мавра, — Елизавета наконец повернулась, и на её губах заиграла легкая улыбка. — Сколько раз тебе говорить? Мы не на приёме. Садись. Мавра с благодарностью опустилась на маленький диванчик — обитый штофом с цветочным узором, настолько узкий, что её юбки взметнулись и легли волнами вокруг, превратив гофмейстерину в розовое облако. — Я пришла, ваше величество, по делу, — начала она, понижая голос. — И дело это… щекотливое. Елизавета откинулась на спинку кушетки и сложила руки на коленях: — Я вся — внимание. — О великом князе речь, — Мавра оглянулась на дверь, хотя та была плотно закрыта. — О Петре Фёдоровиче. — А что с ним? — лениво спросила Елизавета. — Опять на уроках уснул? — Уроки — это полбеды, — Мавра наклонилась вперёд, и кружево её декольте соблазнительно качнулось. — По-французски говорит кое-как, по-русски — сами знаете. Географии, истории не жалует, но это, матушка, простительно. Молод ещё, ветер в голове, да и учителя у него — скука смертная. Я бы сама заснула на его месте. Тут вот какое дело. Ему уже восемнадцать лет, а он на женщин не смотрит. Совсем. Ни на фрейлин, ни на тех красавиц, что вы ему сами представляли. Как на пустое место глядит. Играет в солдатиков целыми днями — а до женской ласки ему будто и дела нет. Наступило молчание. Елизавета несколько мгновений смотрела на подругу. — Не может быть, — сказала она наконец. — Может, — подтвердила Мавра. — Вон, поглядите в окно. Елизавета подошла к подоконнику и отодвинула тяжёлую портьеру из зелёного бархата, расшитого золотыми лилиями. На заснеженном плацу перед дворцом действительно происходило нечто невообразимое. Долговязый юноша в тёмно-зелёном кафтане — слишком коротком, словно он вырос из него за лето — носился по снегу, размахивая длинным шестом с привязанной на конце тряпкой. Над ним кружилась стая испуганных голубей: они метались от одной дворцовой башни к другой, хлопая крыльями. — О Боже, — прошептала Елизавета. — Это что такое? — Это его императорское высочество, наследник российского престола, — вздохнула Мавра, подходя ближе. Елизавета всмотрелась. Она заметила, как Петр споткнулся, упал в снег, вскочил, отряхнулся — и снова побежал за голубями. На нём не было ни шубы, ни муфты, только тонкий кафтан; руки покраснели от холода, волосы торчали во все стороны, припорошенные снегом. — Он что, вообще не мёрзнет? — спросила Елизавета. — Говорят, он ничего не чувствует, — мрачно ответила Мавра. — Ни холода, ни голода, ни… того. — Чего — того? — Ну, вы понимаете. Страсти. Желания. — И что ты предлагаешь? — спросила Елизавета и отошла от окна. — Может, приставить к нему какую-нибудь фрейлину? Чтобы разбудила в нём то, что должно быть в мужчине его лет? У тебя есть на примете кто-нибудь? — Фрейлину? — Мавра приподняла бровь с таким видом, словно ей предложили выпить прокисшего квасу. — Матушка, вы серьёзно? — А что? — Елизавета пожала плечами. — Молодая, хорошенькая, с тихой улыбкой и умелыми руками. Чем не вариант? Есть же у нас эти… как их… Наталья Лопухина, что ли, или Анна Шереметева — говорят, все офицеры от неё без ума. — Анна Шереметева, — Мавра усмехнулась, качая головой. — Она же на днях в обморок упала, когда мышь в зале пробежала. Какая из неё соблазнительница? Ей бы детей нянчить, а не великого князя пробуждать. Да и потом… — Потом что? — А потом, что если фрейлина его разбудит, — Мавра понизила голос почти до шёпота, — то он привяжется к ней. Станет слушаться её, а не вас. С ней советоваться, ей доверять. И тогда кто у нас будет в фаворе? Фрейлина. А вы, матушка, станете для него просто строгой тётушкой, которая ругает за солдатиков и заставляет зубрить географию. Елизавета нахмурилась и медленно провела пальцем по краю фарфоровой чашки. — Ты хочешь сказать… — Я хочу сказать, — Мавра подалась вперёд, и пышное розовое облако юбок колыхнулось, — что вам ведь нужно, чтобы он вас слушал. Чтобы он искал вас, ждал вашего слова, жаждал вашего взгляда. — Но как же я сама? — спросила Елизавета после паузы. — Я — его тётка, в конце концов. Это неприлично, Мавра. — Неприлично? — Мавра даже фыркнула. — Да при дворе такое каждый день! Мужья спят с жёнами своих братьев, княгини заводят романы с конюхами, графы — с собственными племянницами. А у вас — дело государственное. — Государственное? — удивилась Елизавета. — А как же! — Мавра взяла веер и принялась обмахиваться с видом опытного стратега. — Подумайте сами: кто будет править Россией после вас? Пётр. Кто должен иметь на него решающее влияние? Вы. А как этого добиться, если он будет бегать за юбками фрейлин? Поэтому нужно, чтобы юбки эти были вашими. Он привяжется к вам — и будет делать всё, что вы скажете. В политическом смысле — золото, а не расклад. Елизавета подошла к зеркалу и внимательно посмотрела на своё отражение. Тяжёлые каштановые волосы лежали на плечах, кружево фишю приоткрывало белизну кожи, платье подчёркивало тонкую талию. — Но он юн, ему всего восемнадцать, — произнесла Елизавета задумчиво. — Мне тридцать шесть. Что он может увидеть во мне? — Матушка, — Мавра встала с диванчика и подошла ближе, встав за плечом императрицы. — Вы же первая красавица Европы, вас боготворил сам французский посол, вы сводили с ума целые полки, а тут просто мальчишка. Елизавета взяла с туалетного столика жемчужную шпильку, поправила прядь волос, повертела в пальцах. — Значит, никаких фрейлин, — сказала она тихо. — Только я. — Только вы, — подтвердила Мавра. — И помяните моё слово: он станет самым преданным вашим рыцарем. Вам ведь это и нужно, правда? — Да, — сказала Елизавета. Она повернулась к Мавре, и в глазах её блеснула стальная искра. — Готовь вечер. Скажи, Петру, что я нашла дневники его отца, пусть придёт. А там, Мавра… там я сама всё решу. И никаких фрейлин, слышишь? — Слышу, матушка, — Мавра прижала руку к груди. — И дай Бог вам удачи. А уж в том, что удача ваша будет — я не сомневаюсь ни секунды