Осталась

Вечерний Бодрум дышал солью и прохладой. Дневной зной и расплавившийся асфальт, наконец, отступили, уступив место бархатным сумеркам, которые мягко окутывали набережную. Море, днем ослепительно-бирюзовое, сейчас стало густо-синим, почти черным у горизонта, и лишь у самого берега лениво лизало камни, рассыпаясь шипящей пеной. Вдоль набережной зажглись фонари — их теплый, янтарный свет дрожал и рисовал на вымощенной плитке длинные, причудливые тени. Воздух был напоен запахом жасмина, йода и жареных каштанов, которые продавали в маленьком ларьке у причала. Где-то вдалеке тихо позвякивали мачты яхт, и этот мелодичный перезвон смешивался с отдаленным ритмом восточной музыки, доносящейся из открытых дверей рыбного ресторана. Дениз шла не спеша, засунув руки в карманы своей видавшей виды куртки. Тяжелые ботинки мягко впечатывались в плитку. Сегодня дома снова был крик. Мать, недовольная тем, что Дениз потратила деньги не на то, что нужно, бросила в лицо очередную порцию упреков — «бессовестная», «думаешь только о себе», «вся в своего никчемного отца». Дениз, как всегда, огрызнулась, хлопнула дверью, но на этот раз яд попал в цель. Внутри саднило. Брат Али, испуганно притихший в своей комнате, смотрел на нее огромными глазами, и именно этот взгляд, полный недетской тоски, заставил ее уйти из дома. Просто чтобы не видеть этого. Просто чтобы не разрыдаться прямо там. Она шла, позволяя вечернему бризу остужать разгоряченное лицо и путать длинные, густые темные волосы, спадающие тяжелыми волнами ниже лопаток. Резкие скулы, полные губы, чуть сдвинутые к переносице брови — вся она была воплощением напряжения. Даже сейчас, наедине с морем, она не могла до конца расслабиться. Плечи были расправлены, подбородок гордо приподнят, но в глубине темно-карих, почти черных глаз застыла вселенская усталость. Та самая усталость молодой девушки, которая уже несколько лет заменяет мать своему младшему брату. Набережная была почти пустынна. В этот час здесь можно было встретить лишь редкие парочки, спешащие укрыться от чужих глаз, да одиноких рыбаков, терпеливо ожидающих ночного клева. Дениз любила это место за тишину. За то, что здесь можно было хотя бы на час перестать быть сильной.  Именно в этот момент, проходя мимо ажурной кованой скамейки, утопающей в тени старой оливы, она увидела его. Сначала она даже не поняла, кто это. Просто мужская фигура, неестественно сгорбленная, безвольно обмякшая на скамейке. Локти упирались в колени, голова опущена так низко, вьющиеся волосы золотисто-русого оттенка закрывали лицо. Фонарь над скамейкой не светился — видимо, перегорел, и фигура была погружена в густой, почти осязаемый полумрак. Свет от соседнего фонаря падал лишь на ноги, обутые в дорогие, но небрежно запачканные кеды, и на сильные, рельефные предплечья, выглядывающие из-под задравшихся рукавов толстовки. На одном из запястий тускло блеснула массивная серебряная цепь. Дениз нахмурилась. Что-то в этой позе, в этом абсолютном, беззащитном отчаянии, исходящем от незнакомца, заставило ее замедлить шаг. Она не собиралась подходить. Ее собственная жизнь научила ее не лезть в чужие проблемы. Но какое-то смутное чувство, похожее на узнавание, царапнуло изнутри. Она сделала еще несколько шагов, стараясь ступать тише, и вдруг фигура пошевелилась. Парень поднял голову, чтобы устало потереть переносицу, и свет от далекого фонаря упал на его лицо. Дениз застыла как вкопанная. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Теоман. Это был Теоман Аккая. Ее одноклассник. Главный задира школы. Хулиган, богатый мажор, весельчак и шутник, который, кажется, родился с ядовитой ухмылкой на губах. Тот самый парень, который не давал проходу Арасу, который постоянно подкалывал ее саму, подходил с дурацкими шуточками о ее «секретной влюбленности», тот, кто одним своим присутствием умудрялся испортить ей настроение за секунду. Тот, у кого, казалось, вообще не может быть проблем. У кого есть все: деньги, внешность, свита прихлебателей и девушка Сыла, вечно жмущаяся к его плечу. Сейчас он был неузнаваем. Она не видела его лица полностью — он сидел вполоборота, — но того, что увидела, было достаточно, чтобы ее челюсть непроизвольно приоткрылась от изумления. Обычно живое, подвижное лицо с дерзким, самоуверенным выражением было бледным, осунувшимся. Резкая, брутальная линия челюсти была напряжена так, словно он изо всех сил сдерживал крик. На лбу, прямо между бровями, залегла глубокая складка боли, которую она никогда раньше не замечала. Но самым поразительным были его глаза. Всегда озорные, искрящиеся насмешкой, сейчас они были широко распахнуты и совершенно пусты. В них стояла влага. Не слезы — нет. Теоман явно сдерживался из последних сил, но предательская стеклянная пелена застилала его взгляд, делая его беззащитным, потерянным, почти детским. В этом взгляде, устремленном в темную, безмолвную гладь моря, было столько тоски, что у Дениз внезапно пересохло во рту. Она отшатнулась в тень, прижавшись спиной к шершавому стволу дерева. Сердце колотилось как бешеное. К горлу подступил комок противоречивых чувств. Первой реакцией было почти злорадное удивление: «Надо же, и у этого засранца бывают плохие дни». Но эта мысль умерла так же быстро, как и родилась, не выдержав столкновения с увиденным. В этой сгорбленной фигуре было столько неподдельного, вселенского страдания, что злорадствовать было просто невозможно. Это было бы все равно что смеяться над раненым зверем. «Что мне делать?» — мысль билась в голове, как испуганная птица. Она ненавидела его. Искренне, как ей казалось, ненавидела. За Араса. За то, что Теоман унижает его, подставляет, лезет в драку. За то, что он, пользуясь своей властью мажора, превращает жизнь некоторых учеников в ад. За его громкий, наигранный смех и за то, как он смотрит на нее с нахальной усмешкой, когда говорит очередную гадость. За последние недели он стал просто невыносим — подходил почти каждый день, затевал глупые перепалки, от которых у нее закипала кровь. Ей хотелось ударить его, закричать, чтобы он оставил ее в покое. Но сейчас перед ней был не тот Теоман. Это был кто-то другой. Кто-то, кого она не знала. Кто-то, кто сидел один в темноте набережной, сжимаясь от внутренней боли, и пытался не заплакать. И этот кто-то не был похож на врага. Он был похож на... раненого. На сломленного мальчишку, который изо всех сил пытается удержать лицо. Внутренняя борьба длилась несколько минут. Практичная, закаленная жизнью часть ее личности твердила: «Уходи. Это не твое дело. Он бы первый посмеялся над тобой. Он не заслуживает твоего сочувствия». Но другая часть — та, что заботилась о брате, та, что всегда заступалась за слабых, та, что верила в справедливость и добро, — тихо, но настойчиво шептала: «Ты хороший человек, Дениз. А хороший человек не проходит мимо, даже если на скамейке сидит его враг. Особенно, если враг выглядит так, будто его мир только что рухнул». Она вспомнила, сколько раз сама мечтала, чтобы кто-то — просто кто-то — заметил ее боль. Не упрекнул, не потребовал быть сильной, а просто сел рядом и спросил: «Ты как?». Это редко случалось. И, возможно, именно поэтому, стиснув зубы и глубоко вздохнув, она приняла решение. Она отлепилась от дерева. На секунду зажмурилась, собираясь с духом, и, чеканя шаг по плитке, направилась к скамейке. Но чем ближе она подходила, тем тише и мягче становились ее шаги. Вся ее боевая готовность уступила место странной, трепетной осторожности. Она остановилась в двух шагах от него. Он не заметил. Его взгляд все так же был устремлен в пустоту. Сейчас, вблизи, она разглядела, как дрожат его ресницы, как неестественно прямо он держит спину, будто боясь, что любое неосторожное движение сломает его окончательно. От него пахло дорогим парфюмом с нотками сандала и табака, но этот запах смешивался с чем-то горьким, как полынь. — Теоман? — ее голос прозвучал непривычно тихо, почти шепотом. Она сама не ожидала, что он может быть таким мягким. Он вздрогнул так, словно она выстрелила. Резко, всем телом. Голова дернулась в ее сторону, и на какую-то долю секунды в его глазах, все еще затянутых влажной пеленой, промелькнул животный, первобытный ужас. Ужас быть застигнутым врасплох. Ужас быть увиденным таким. Это выражение длилось всего мгновение, но Дениз успела его считать. И от этого ей стало не по себе. Так боятся не физической боли. Так боятся разоблачения. Потом ужас сменился паникой, а паника — отчаянной, судорожной попыткой натянуть на себя привычную маску. Он выпрямился на скамейке с такой скоростью, что хрустнули позвонки. Провел ладонью по лицу, стирая невыплаканные слезы и заодно, будто стирая все эмоции. На его губах появилась знакомая, кривая ухмылка, но она вышла жалкой, дрожащей, как отражение в потревоженной воде. В глазах, еще красных и воспаленных, заплясали бесенята, но это был наигранный блеск, лихорадочный и пустой. — Русалка? — его голос прозвучал сипло, он прокашлялся и постарался придать ему обычные нахальные нотки, что удалось с большим трудом. — Какими судьбами? Решила поплавать в лунном свете? Только хвоста твоего не хватает. Она не ответила на колкость. Просто стояла и смотрела на него своим прямым, тяжелым взглядом, от которого многим становилось не по себе. Она видела все: и его дрожащие пальцы, которыми он пытался небрежно поправить свою и без того идеально небрежную прическу, и то, как отчаянно он избегает ее взгляда, и то, как ходят желваки на его напряженной до предела челюсти. — Что ты тут делаешь? — спросила она, проигнорировав его шутку. Ее вопрос прозвучал не как праздное любопытство, а как утверждение. Я вижу, что с тобой что-то не так. — Я? — он театрально приложил руку к груди, той, что с дорогой цепью и сбитыми костяшками пальцев. — Любуюсь видами. Знаешь ли, иногда тянет к прекрасному. Море, луна... — он мотнул головой в сторону темного неба, где луны в помине не было. — Ну, или ее сегодня нет. Но это не меняет сути. А ты что здесь забыла? Следишь за мной, признайся? — последнюю фразу он произнес с деланной игривостью, но она прозвучала фальшиво. — Не говори ерунды, — отрезала Дениз. Она сделала шаг вперед и, к его полнейшему изумлению и ужасу, села на противоположный край скамейки. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы чувствовать его напряжение. — Ты сидишь тут один в темноте. Ты... — она запнулась, подбирая слова, — ...ты выглядишь ужасно, Теоман. Это имя, произнесенное без привычного яда, а с какой-то странной, незнакомой интонацией, подействовало на него как удар хлыста. Ухмылка сползла с его лица. Он резко повернул голову к морю, пряча глаза. — Я в порядке, — сказал он отрывисто, металлическим тоном. — Все нормально. Просто устал. Не выспался. Тусовка была бурной. Не нужно делать из этого мелодраму, Дениз. Она смотрела на его профиль. Чеканный, словно высеченный из мрамора, сейчас он казался хрупким. Свет от далекого фонаря очерчивал его упрямый подбородок и пухлые губы, которые она привыкла видеть искривленными в усмешке. Сейчас они были крепко сжаты. Он весь был как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Она заметила, как он нервно теребит манжету толстовки, пытаясь спрятать в рукаве сбитые костяшки. И тут же поняла — занятия боксом, или удары о стену. Когда-то она видела его в школьном коридоре после стычки с Арасом: веселого, скалящегося. А сейчас он был похож на боксера, пропустившего нокаутирующий удар, но упрямо пытающегося встать. — Нормально? — переспросила она, и в ее голосе прозвучала горечь. — Ты сидишь, сгорбившись, с красными глазами, в полной темноте, и говоришь, что это нормально? Ты кого пытаешься обмануть? Он вздрогнул от слова «красными». В его глазах на мгновение вспыхнула злость — злость на то, что его так легко прочитали, злость на собственную слабость. — А даже если и так? — процедил он сквозь зубы, все еще не глядя на нее. — Даже если я не в порядке? Какое тебе дело, а? Мы же с тобой не друзья. Ты меня ненавидишь. Я тебя бешу. Вот и иди своей дорогой, не трать на меня время. Я не нуждаюсь в твоей жалости. Это была его обычная тактика: уйти в глухую оборону, уколоть, сделать больно, чтобы человек ушел. Чтобы никто не видел его слабости. Но Дениз была не из тех, кто отступает. — Я не уйду, — сказала она просто. И в этой простоте было столько непоколебимой уверенности, что он на секунду замер. — И это не жалость. Я просто не могу пройти мимо, когда вижу человека, которому плохо. Даже если этот человек — ты. — Да с чего ты решила, что мне плохо? — внезапно взорвался он, резко повернувшись к ней. Его глаза сверкнули в темноте. Это была вспышка того самого Теомана — агрессивного, колючего, опасного. Но вспышка быстро погасла, сменившись прежней усталостью. — У меня все есть. Деньги, тачка, девушка, друзья. Что еще нужно для счастья, правда? Не надо лезть ко мне в душу, Русалка. — Тогда почему ты здесь? — тихо спросила она, выдержав его вспышку. Ее голос был спокоен, как море перед штормом. — Почему ты не с этими своими «друзьями», не в дорогом клубе, не со своей Сылой? Почему ты сидишь тут, на холодной скамейке, один, и пытаешься не плакать? Последние слова попали точно в цель. Он вздрогнул, будто она ударила его в незаживающую рану. Весь его напускной лоск, вся защита рухнули в одно мгновение. Он открыл рот, чтобы возразить, сказать очередную колкость, но из горла вырвался лишь какой-то сдавленный, невнятный звук. Он судорожно вздохнул и снова отвернулся, но теперь его плечи не были расправлены. Они поникли. И в этом движении было столько поражения, что у Дениз сжалось сердце. В воздухе повисла тяжелая, звонкая тишина. Слышен был только плеск волн о камни и далекий смех с какой-то яхты. Дениз не торопила его. Она просто сидела рядом, ощущая, как от него волнами исходит напряжение и горечь. Она чувствовала себя так, словно случайно нашла дверь в потайную комнату, о существовании которой никто не догадывался. И теперь, когда дверь была приоткрыта, захлопнуть ее было бы предательством по отношению к ним обоим. — Мой отец, — наконец произнес он. Голос был глухим, безжизненным, словно он выдавливал слова через силу. Он все еще смотрел на море. — Мы поругались. Сильно. Как всегда, в общем-то. Дениз молчала, боясь спугнуть его. Она даже дышать стала тише. — Знаешь, — он невесело хмыкнул, и в этом смешке не было ни капли юмора, — говорят, что время лечит. Что детские обиды забываются. Что нужно быть взрослым и отпускать. Но как это сделать, когда тебе до сих пор могут запереть дверь и сказать: «Сиди и думай над своим поведением»? — он снова хмыкнул, на этот раз звук был еще более горьким. — А самое смешное знаешь что? Она отрицательно покачала головой, хотя он и не смотрел на нее. — Иногда он меня запирает. В прямом смысле. В шкафу. — Теоман произнес это и тут же натянуто улыбнулся, глядя в пустоту. Улыбка была жуткой, как маска чревовещателя. — Представляешь? Ты сидишь в темном шкафу, как провинившийся щенок. Папочка считает, что это отличный метод воспитания. Дисциплинирует. Чтобы я знал свое место. Он сказал это как бы в шутку, посмеиваясь, но смех его был похож на скрежет металла. Плечи его тряслись, но не от смеха. Он изо всех сил старался закрыться, превратить трагедию в фарс, показать ей, что это ерунда, что ему все равно. Но слова были слишком страшными, чтобы быть шуткой. Дениз сидела, окаменев. В голове не укладывалось. Ее губы приоткрылись, брови сошлись на переносице. Шкаф? Его, этого высокого, накачанного парня запирают в шкафу? Как нашкодившего кота? Сердце забилось где-то в висках. Это было дико, неправильно, чудовищно. Она представила себе это, и к горлу подступила тошнота. Темнота, теснота, и чувство полной, абсолютной беспомощности. И это делает его отец? Тот самый холеный бизнесмен Хакан Аккая, которого она много раз видела — всегда с иголочки, с ледяным взглядом? — Это... — ее голос сорвался на шепот. Она сглотнула. — Это не смешно, Теоман. Улыбка медленно, словно по капле, сползла с его лица. Он перестал трястись. Он просто замер, и в этой неподвижности было больше боли, чем в самых громких рыданиях. Он опустошенно вздохнул, и этот вздох был похож на стон. — Я знаю, — сказал он так тихо, что она едва расслышала. — Это не смешно. Я знаю.  Он опустил голову на руки, запуская пальцы в свои густые вьющиеся волосы, и сжал их так сильно, что побелели костяшки. Вся его поза выражала крайнюю степень отчаяния. Он больше не пытался казаться крутым. Он просто сидел, сломленный, раздавленный правдой, которую только что выпустил наружу. — Это насилие, — твердо сказала Дениз. Каждое слово давалось ей с трудом, потому что внутри все клокотало от гнева — гнева на его отца, на несправедливость мира, на то, что такие вещи вообще происходят. — То, что он делает с тобой — это самое настоящее психологическое насилие. Никто не заслуживает такого. И ты тоже.  Теоман поднял на нее глаза. В них больше не было ни злости, ни страха, ни бравады. Только бездонная, выжженная пустота и отголоски той детской боли, которую он носил в себе годами. В этом взгляде читался немой вопрос: «Правда? Не заслужил?». И этот взгляд ударил ее сильнее любых слов. — Ты первая, кому я это говорю, — прошептал он. — Кроме Араса. Арас однажды видел. Случайно. Я удивлен, что он сразу же не рассказал тебе о том, какой я жалкий. — Это звучало отчаянно.  И в этот момент что-то в ее душе перевернулось. Она смотрела на него — на своего врага, на человека, который отравлял ей жизнь, — и не чувствовала ничего, кроме острой, щемящей жалости и странного, болезненного узнавания. Его проблемы были не похожи на ее, но корень был один. Нелюбовь самых близких людей. Тех, кто должен был защищать. Она вспомнила сегодняшний вечер. Крик матери. Слова, бьющие наотмашь: «бессовестная», «бесполезная», «ты мне всю жизнь испортила». Она вспомнила, как ее выгоняли из дома, как давали пощечины, как унижали при чужих людях. Мать никогда не говорила, что любит ее. Никогда не обнимала просто так. Только требования, упреки и вечное, изматывающее недовольство. И самое страшное — Дениз верила в это. Где-то глубоко внутри она считала себя недостойной любви. Бессовестной. Плохой. И сейчас, глядя на сломленного Теомана, она понимала, что они с ним — две стороны одной медали. Они оба носили маски. Они оба яростно защищали свою уязвимость, потому что мир показал им, что уязвимость наказуема. Их обоих предали те, кто должен был любить. И от этого осознания к ее глазам подступили слезы. Она не хотела плакать перед ним. Не хотела показывать свою слабость. Но комок в горле рос, превращаясь в тугой, болезненный шар. Она смотрела на Теомана, на его опущенные плечи и сжатые добела пальцы, и видела в нем себя. Такую же одинокую душу. Такого же разбитого человека. Она глубоко вздохнула, пытаясь справиться с дрожью в голосе. — Ты знаешь, — начала она, и ее голос прозвучал хрипло, — моя мать... она тоже меня не любит. Теоман медленно поднял голову. Его воспаленные, красные глаза уставились на нее с недоверием и напряженным вниманием. — Она мне это не говорит прямо, но я знаю, — продолжала Дениз, глядя в темноту перед собой. Ей было легче говорить, не встречаясь с ним взглядом. — Каждый день я слышу, какая я плохая. Бессовестная. Безответственная. Что я все делаю не так. Что я ей в тягость. Она может ударить меня, накричать, унизить при всех. И ей все равно, что я чувствую. Ее голос дрогнул. Она попыталась сдержать слезы, но одна непрошеная капля все же скатилась по щеке. Она быстро смахнула ее тыльной стороной ладони, но жест этот был полон такого отчаяния, что Теоман, не отрываясь, следил за ней взглядом, в котором что-то мучительно менялось. — У меня есть младший брат, Али, — она горько усмехнулась. — И я для него больше мать, чем она. Я собираю его, делаю с ним уроки, кормлю, укладываю спать. Я боюсь оставлять его с ней одного. Боюсь, что она начнет срываться на нем так же, как на мне. Я не могу уйти из дома, не могу начать свою жизнь, потому что я нужна ему. И при этом я каждый день слышу, что я эгоистка. Это... это так выматывает. Слезы потекли уже неостановимым потоком. Она не рыдала в голос, она просто плакала — молча, горько, вздрагивая всем телом. Вся боль, которую она копила годами, боль от нелюбви матери, от усталости, от чувства вины и тотального одиночества — все это прорвалось наружу. Она закрыла лицо руками, пытаясь спрятаться, сжаться в комок, стать невидимой. Теоман смотрел на нее. И в этот момент с ним происходило что-то, чего он сам до конца не понимал. Его сердце, которое, как ему казалось, давно превратилось в лед, вдруг сжалось от острой, пронзительной боли. Но это была не его боль. Это была ее боль. И она отозвалась в нем так сильно, что перехватило дыхание. Он смотрел, как дрожат ее плечи, как она пытается спрятать лицо, и внезапно осознал, что она, его вечный враг, его дерзкая Русалка, которая никогда не давала спуску, оказалась такой же. Такой же, как он. Его маска была сломана, и ее броня рухнула тоже. И в этой рухнувшей броне они оба были обнажены и беззащитны. Он не знал, что делать. Он не умел утешать. Он просто повиновался какому-то внутреннему, незнакомому импульсу. Он медленно, неуверенно протянул руку и накрыл ее ладонь, лежащую на колене. Ее рука была холодной и мелко дрожала. Дениз замерла от этого прикосновения. Его ладонь была большой, теплой и шершавой. Она не отдернула руку. Она просто подняла на него свои темные, мокрые от слез глаза, и в этом взгляде была целая буря эмоций: удивление, боль, надежда и страх. — Мы с тобой похожи, Русалка, — сказал Теоман. Голос его был низким, вибрирующим от эмоций, которые он больше не мог сдерживать. В нем не было ни насмешки, ни бравады. Только усталая, горькая нежность. — Мы оба — чертовы осколки. Нас разбили те, кто должен был хранить. Она смотрела на него. Слезы все еще катились по ее щекам, но она больше не пряталась. Его слова проникли в самую душу.  — Мне очень жаль, — прошептала она, и эти слова относились не к нему и не к ней. Они относились к ним обоим. К их потерянному детству. К их нелюбимым сердцам. Теоман сглотнул. В его собственных глазах снова встали слезы, но теперь это были другие слезы. Не слезы ярости и страха, а слезы облегчения. Облегчения от того, что он не один. Что есть кто-то, кто понимает. — Мне тоже, — тихо ответил он, и его пальцы слегка сжали ее ладонь. — Мне тоже очень жаль, Дениз. Они сидели так какое-то время на скамейке, рука в руке, под черным небом Бодрума, слушая, как море накатывает на камни. Фонарь над ними по-прежнему не горел, погружая их в интимный, безопасный полумрак. Мир за пределами их скамейки перестал существовать. Не было ни школы, ни Араса, ни его отца, ни ее матери. Были только двое людей, которые только что нашли друг в друге нечто гораздо более важное, чем любовь или дружба. Они нашли понимание. Они нашли отражение собственной боли. Теоман медленно, словно пробуя незнакомое слово на вкус, произнес: — Знаешь... я всегда думал, что я один такой. Исковерканный. Неправильный. Что это я заслужил все это. — Он покачал головой. — А ты... Ты такая правильная. Вечно защищаешь своего Араса, смотришь на меня, как на пустое место. Я думал, у тебя все идеально. Что ты не знаешь, что такое боль. Дениз грустно улыбнулась. Улыбка вышла кривой, но искренней. — Я тоже так думала о тебе, — призналась она. — Богатый сынок, у которого нет проблем. Который просто от скуки и злости издевается над людьми. Я и представить не могла... Он горько кивнул, отпустил ее руку и откинулся на спинку скамейки, глядя в небо. Впервые за этот вечер его тело немного расслабилось. Напряжение, которое держало его в тисках, немного отступило. — Сегодня он сказал, что я никто, — тихо произнес Теоман. — Что без его денег я ноль. Что я позорю его имя своим поведением. Что Лейла в сто раз лучше меня. А когда я попытался возразил, он просто сказал: «Пошел вон с глаз моих, щенок». И знаешь, что самое ужасное? — он повернул голову к Дениз. — Я ушел. Я просто ушел как побитая собака. А потом пришел сюда и сидел, думая, что он, наверное, прав.  — Он не прав, — жестко сказала Дениз. Ее глаза все еще блестели от слез, но голос обрел прежнюю стальную твердость. — Ты способен строить себя собственными поступками. То, что он делает с тобой — это не твоя вина. Это его грех. Теоман слушал ее, и каждое слово падало на благодатную, иссушенную почву. Никто никогда не говорил ему таких вещей. Лейла, его сестра, любила его, но ничего не могла сделать. Мать тоже была не способна защитить его от отца. Он всегда был один. — Ты правда так думаешь? — спросил он с какой-то детской, беззащитной надеждой в голосе. — Я знаю, — ответила Дениз. — Потому что я сама годами убеждаю себя в том же. Что я не бессовестная. Что я достойна любви. Это сложно. Иногда кажется, что проще поверить им, чем бороться. Но если поверить, то они победят. А я не хочу, чтобы моя мать победила. И я не хочу, чтобы твой отец победил тебя. Это была не просто беседа. Это была терапия. Два раненых зверя зализывали раны друг другу, и от этого раны начинали болеть чуть меньше. — Ты потрясающая, ты знаешь это? — внезапно сказал Теоман. Его голос был полон искреннего, неподдельного изумления. — Ты пришла сюда, хотя ненавидишь меня. Ты села рядом, хотя я вел себя как последняя сволочь. Ты рассказала мне о своей боли, чтобы я не чувствовал себя одиноким. После всего, что я делал тебе и Арасу... Ты просто невероятный человек, Дениз. Дениз смутилась. Она не привыкла к комплиментам. Тем более от него. Она убрала за ухо прядь волос и пожала плечами, пытаясь вернуть себе привычный невозмутимый вид. — Я просто не могла пройти мимо, — буркнула она. — Нет, — покачал головой Теоман. — Ты могла. Ты должна была пройти мимо. Любой другой на твоем месте прошел бы. А ты нет. И я... я этого не забуду. В воздухе между ними повисло что-то новое. Не вражда. Не романтическое напряжение. А хрупкий, драгоценный мост доверия, построенный из общих слез и общих признаний. Дениз смотрела на него и не могла понять, как ей теперь к нему относиться. Весь ее гнев на него, вся ее неприязнь испарились, оставив после себя странную, звенящую пустоту. Она больше не могла видеть в нем врага. Она видела в нем человека. Сломленного, сложного, но живого. И это пугало ее даже больше, чем его прежние насмешки. — Мне пора, — сказала она, поднимаясь со скамейки. — Брат, наверное, не спит. Волнуется. Теоман тоже встал. Он возвышался над ней, высокий, широкоплечий, с накачанным телом, которое угадывалось даже под мешковатой толстовкой. Но сейчас в его позе не было угрозы. Он смотрел на нее сверху вниз, и в его золотисто-карих глазах была благодарность. — Дениз, — окликнул он, когда она сделала шаг. Она обернулась. — Спасибо, — сказал он. — За то, что подошла. За то, что осталась. — Не за что, Теоман, — ответила она. — Я... — он замялся, подбирая слова. — Можно, я завтра подойду к тебе в школе? Просто... поговорить? Если ты не против. Она смотрела на него несколько секунд. В ее голове промелькнули образы: Арас, его болезненное лицо, их стычки с Теоманом. Но затем она вспомнила этот вечер, его слезы, его боль. — Подходи, — сказала она. — Только если не будешь вести себя как придурок. — Постараюсь, — он улыбнулся. И на этот раз улыбка была настоящей. Робкой, неуверенной, но настоящей. Дениз развернулась и пошла прочь по набережной. Ветер трепал ее волосы, раздувал полы куртки. Она чувствовала странную легкость, смешанную с печалью и тревогой. Она рассказала свою тайну человеку, которому меньше всего желала рассказать. И он не сделал ей больно. Наоборот. Он понял. Теоман остался стоять у скамейки. Он смотрел ей вслед, пока ее силуэт не растворился в темноте. Его сердце билось учащенно, но уже не от страха и паники. А от какого-то нового, непривычного чувства. Он думал о ее глазах, полных слез. О том, как дрожал ее голос. О том, как она, несмотря ни на что, осталась. Она, его дерзкая, неприступная Русалка, оказалась самым сильным и в то же время самым ранимым человеком из всех, кого он знал. Он запустил пальцы в свои кудрявые волосы и шумно выдохнул. С моря дул свежий бриз, унося с собой остатки тяжелых мыслей. Впервые за долгое время он не чувствовал себя абсолютно, безнадежно одиноким. Где-то в этом городе, в доме, где тоже, наверное, кричат, жила девушка, которая его понимала. И от осознания этого на душе становилось тепло. Появилось тепло, которое он не мог и не хотел ничем заглушать. Он еще не понимал, что это только начало. Он просто чувствовал, что мир вокруг стал чуть более цветным, а боль в груди — чуть более терпимой. И этого пока было достаточно.