В заметках

Джисон снова пишет. Иногда ему кажется, что слов в мире слишком много, и все они почему-то проходят через него. Стоит только посмотреть по сторонам — они уже цепляются за рукава, за пальцы, просятся на бумагу, шумят в голове, спорят между собой. Он только и успевает записывать. Джисон пишет много, а еще красиво — всегда. Или почти всегда. Каждый раз он стоит подолгу, облокотившись на стойку и глядя на заметки в телефоне, и правит, потому что вот тут рифма уехала, а тут ритм сбился к чертовой матери. А здесь вообще будто писал какой-то другой Джисон, который никогда не слышал, что слова должны петь, как картины — дышать. Перечитывает. Морщится — строчка вышла какая-то сложная, что ли, а следующая, наоборот, совсем никакая. Джисон стоит над телефоном, подпирая щеку ладонью, стирает, переписывает, снова стирает, если кажется, что стало только хуже. Он пишет обо всем. Про ту милую девушку, что сегодня кормила бездомного пса во дворе его дома. И про пса тоже. Про старушку, как она снова сидела на ледяной скамейке в одном тонком шарфе, улыбаясь чему-то, что осталось далеко-далеко во времени. И даже про странного парня, который приходит в кофейню, где Джисон работает, каждый день и пьет айс американо, вообще без сиропов, когда их столько разных на выбор. Ваниль, карамель, лесной орех, шоколад… даже лаванда и юдзу. Ладно, наверное про этого парня он пишет все-таки чуть-чуть больше. Сначала, конечно, про внешность — таким красивым быть незаконно, и Джисон не удивился бы, если бы узнал, что он не первый, кого так и тянет описать эти идеальные черты во всех подробностях. После — про маленькие странности и невозмутимость, особенно когда за соседним столиком пищат дети, пока их родители слишком заняты спорами из-за меню. Даже про айс американо: Джисон однажды попробовал из любопытства и потом еще полсмены жалел о своем существовании. Организм честно заявил, что подобные эксперименты больше терпеть не намерен — ему не хватает мягкого и сливочного, как мороженое с легким ароматом цветов. Еще можно про то, как этот парень никогда не торопится уходить. Про то, как свет от экрана ноутбука подсвечивает его скулы. А еще… Еще… Джисон пишет про все. В заметках появляются темные, чуть растрепанные волосы, аккуратные пальцы, отбивающие по клавиатуре какой-то собственный ритм, привычка приходить почти под вечер, занимать один и тот же столик у окна и открывать ноутбук. Джисон ловит себя на том, что глупо пялится на него и даже взгляд отводить не собирается — все равно не заметит. Ни разу не замечал. Или… Нет. Иначе давно сказал бы что-нибудь, попросил бы перестать пялиться. И вообще, Джисон же просто наблюдает. Для стихов, да. Для вдохновения. Это ведь нормально для творческой души — замечать красивых людей? Так ведь? Наверное. По крайней мере, именно это он повторяет себе каждый раз, когда вместо того, чтобы нести чей-то заказ, начинает смотреть по сторонам. Только почему-то взгляд снова и снова цепляется только за одного человека. Пока колокольчик на входной двери не звенит и не отвлекает от заметок об идеальном профиле у окна. Пахнет обжаренными зернами, горьковато, глубоко. Где-то совсем рядом мелькает сладость ванили и свежей выпечки. Запахи накладываются друг на друга так же легко, как люди за соседними столиками перебивают друг друга разговорами. Кто-то приносит с улицы прохладный воздух, и он ненадолго смешивается с теплым молоком. Сладковатый запах духов дамы в модных солнцезащитных очках на секунду перебивает даже свежие кофейные зерна. Тогда Джисон хватается за кружки. Одну поставить под холдер, другую согреть кипятком, третью вытереть, потому что на белом фарфоре отпечаток пальца кажется почти неприличным. Просыпается кофемолка, шипит пар. Коротко, сердито, словно решил поспорить со всеми посетителями сразу. Отомстить за каждый украденный пакетик сахара. Странный-прекрасный парень продолжает печатать, как будто ждет, когда его официант освободится и продолжит писать о нем. Его, кстати, зовут Минхо. Джисон об этом узнает только спустя полгода. Слишком внезапно и не к месту. Просто однажды, когда он ставит рядом с ноутбуком стакан, парень, не поднимая головы, вдруг произносит это. Совершенно безразлично и невозмутимо, будто вдруг понял, что обязан что-то объяснить. Джисон так и застывает с подносом в руках. Так странно. Он ведь не спрашивал — куда уж ему спрашивать? Это же не заказ кофе на вынос. Но сердце почему-то делает один неловкий удар, словно давно ждало, когда это имя наконец произнесут вслух этим тихим и нежным, как свежая булочка с корицей, голосом. Если бы Минхо заказал что-нибудь погорячее и с молоком — Джисон бы нарисовал что-нибудь милое на пенке. Плевать, что он вообще-то не умеет. Колокольчик над дверью снова звенит. Джисон поднимает голову, кивает почти незаметно и снова берется за питчер. Молоко начинает тихо кружиться, пена выходит густой, почти как облако. Почти как что-то, что нельзя удержать. Кофемолка снова оживает. Джисон ставит чашку на блюдце, чувствует, как слегка обжигает пальцы. На автомате уже тянется за бумажным стаканчиком — заказали на вынос, вот-вот убегут по своим делам. Здесь все исчезает слишком быстро: пена оседает, пирожные заканчиваются, песня на фоне сменяется раньше, чем успеваешь запомнить мелодию. Даже тепло в кружке живет совсем недолго. Поэтому Джисон пишет еще и еще. Его стихи помнят больше. Кому он говорил: «Хорошего дня». Сколько кружек — новые, а сколько уже не вернуть. Как музыка по вторникам начинает раздражать уже к полудню — каждую неделю включают плейлист «Мама, я меломан». Стихи только не могут вспомнить, когда в последний раз Джисон сам ждал начала смены. Работа тяжелая, платят мало, да. Но когда в зале станет совсем тихо и пусто, Джисон будет стоять с пустым подносом в руках и бессовестно смотреть, как Минхо пишет. Печатает. Иногда делает паузу, задумчиво касаясь губ костяшками пальцев, иногда едва заметно улыбается экрану. Иногда хмурится так сосредоточенно, что Джисон начинает переживать. Этот парень вообще кто, программист? Или юрист? Бизнесмен или обычный офисный клерк, живущий в мире цифр и таблиц? Или вообще там диплом? Да что угодно. Минхо ходит в кофейню каждый день, пишет что-то на ноутбуке, а Джисон только спустя еще пару месяцев заглядывает в светящийся экран, чтобы хоть пару слов ухватить. Наглеет в край, конечно. Минхо пишет про спутанные кудри, когда снаружи прошел ливень, про шоколадные глаза, что всегда находят его, и губы, вечно измазанные кремом от нераскупленных пирожных в конце смены. Минхо тоже пишет про Джисона, как и Джисон про него, просто не стихи. На экране ноутбука — вордовский документ и правки к тексту — Джисону кажется, что он когда-то такое читал. Минхо — он даже гуглит — оказывается Ли Минхо, у него есть страничка на одном нишевом сайте для настоящих писателей и пара старых мелких рассказиков. С реальными лайками и комментариями. У Минхо как будто вдохновения давно не было: потерялось, пропало, когда исчезло что-то очень важное, как и уверенность в себе — осталась только призрачная и придуманная. Слова ушли. Память приносит только ощущение пустоты, поселившейся где-то под ребрами. Она такая тихая, что постепенно начинаешь верить: так было всегда. Вот пальцы Минхо бегают по клавиатуре быстро-быстро, будто буквы не могут ждать своей очереди. Вот он долго сидит неподвижно, смотрит в одну точку, на искусственный куст на подоконнике. Вот стирает целые абзацы, начинает сначала. Джисон знает это чувство слишком хорошо. Так выглядит человек, который не может договориться с собственными мыслями. Хотя, кажется, Минхо пишет с каждым днем все больше, как будто медленно оживает. Вспоминает, каково это — открывать текстовый редактор не потому, что надо, а потому, что внутри что-то просится наружу. Учится любить то, что получается. И улыбается иногда так, что Джисон потом полвечера не отрывается от заметок, подбирая рифмы. Минхо в кофейне почти ничего не говорит, просто в какой-то момент позволяет Джисону читать все, что пишет. Молча двигает ноутбук, как будто понял, что его раскрыли. Ну и ладно, если иначе он мысли выражать не умеет. Джисон хочет улыбаться так, чтобы вдохновить написать к рассказикам еще роман на пару сотен глав. Про любовь или что-то такое. Чтобы все-все предложения наконец сложились правильно, Минхо перестал хмуриться, и уголки его губ опять чуть-чуть приподнялись. Странное какое-то желание. Но теплее, чем кофе. И оно не уходит, даже когда нужно возвращаться к работе, боясь получить выговор. Кофемолка, усталые голоса посетителей, горячее молоко. Торопливые заметки на чем попало. Все повторяется так точно, что иногда кажется: стоит Джисону на секунду исчезнуть — кофейня все равно продолжит работать. Пар будет шипеть, чашки — нагреваться и пачкаться, люди — благодарить и уходить, не запомнив его лица. Эта мысль — как остывший кофе, который уже не хочется допивать, но почему-то все еще держишь в руках. Раньше, давно еще, Джисон работал официантом и оставлял легкие рифмованные строчки в блокноте для заказов — может, поэтому его и уволили. Работа все еще тяжелая, платят немного, и все такое прочее, за что большие начальники на молодежь смотрят косо, а в новостях по телевизору ругают целое поколение. Но Джисон не может исчезнуть, сейчас точно нельзя. Минхо — пусть не исчезает тоже. Снег кружится и путается в мягких кудрях Джисона, заставляет зарываться носом в огромный шарф. Он идет домой после работы, напевая, и думает о том, как соберет все свои стихи, чтобы принести завтра. Из заметок в телефоне, и те, что в блокнотах когда-то писал. А ночью бы еще что-нибудь сочинить, чтобы не стыдно показаться было. Тогда, наверное, Минхо снова улыбнется, и только Джисон это увидит. А может он снова услышит голос — нежный, как свежая булочка с корицей, которой хочется угостить, потому что один кофе почти год — это так скучно. Вспышка фар, протяжной гудок автомобиля, отвратительно визгливый звук колес — Джисон не успевает ничего понять. Только почему-то думает, что не успел записать строчку, которую только что придумал. Минхо выходит из кофейни позже, когда стихают сирены и толпа расходится. На улице все еще идет снег. Он впервые за очень долгое время чувствует, что слова возвращаются бурным потоком, и каждое режется изнутри.