Human?

☕☕☕

Гости…Сколько раз мне доводилось впускать в дом совершенно разных людей, независимо от их пола, возраста или происхождения. И сколько раз после этого приходилось наблюдать, как одни из них тихо и бесшумно убивали других. Каждое утро начиналось одинаково: с выбора. Выбора между гостем и человеком, который ещё не успел стать угрозой для всего человечества. Наверное, я неплохой человек… По крайней мере, мне хочется в это верить. Сейчас эти слова звучат особенно странно, будто я пытаюсь убедить в этом самого себя, сидя в полутемной комнате, где единственным источником света служит тусклый луч фонаря. Его батарейки давно на последнем издыхании, и я почти уверен, что этой ночью он погаснет окончательно. За окном стояла тишина. Не спокойная, не уютная, а пустая. Та самая, от которой по спине медленно ползут мурашки. Будто весь мир задержал дыхание и больше не собирается его выдыхать. Когда-то я боялся оставаться один. Смешно, правда? Меня пугали даже несколько часов наедине с собой. Я постоянно тянулся к людям, искал в их голосах, улыбках и привычных разговорах ощущение дома. Теперь же тишина окружала меня со всех сторон, и только сейчас я понял, что настоящее одиночество – это вовсе не отсутствие людей рядом. Одиночество – это когда тебе есть что сказать, но некому услышать. Диван тихо скрипнул, когда я медленно сполз ниже, уткнувшись затылком в продавленную подушку. Я уже не помнил, когда в последний раз нормально спал. Может, несколько недель назад. А может, месяцев. В этом доме давно исчезло чувство времени. Дни слиплись в одну бесконечную серую полосу, а ночи превратились в ожидание очередного стука в дверь. На полу всё ещё валялись пустые банки из-под кошачьего корма. Я так и не решился их выбросить. Иногда мне казалось, что если убрать их, исчезнет и последнее доказательство того, что здесь когда-то было хоть что-то хорошее. Кота, кстати, принесла одна из гостей. Наверное, это единственное, за что я мог быть благодарен тем, кто приходил сюда. Несколько недель меня каждое утро будило тихое урчание, а дом переставал казаться совсем мёртвым. Потом гости забрали и это, как забирали всё, к чему успевали прикоснуться. Я глубоко вздохнул и закрыл глаза. Передо мной, словно на старой выцветшей фотографии, один за другим возникли знакомые лица. Сначала Чан – усталый, но неизменно спокойный, каким он был в день, когда впервые переступил порог этого дома. Потом Минхо, который постоянно ворчал из-за сырости в подвале, хотя сам проводил там больше времени, чем кто-либо другой. Чанбин смеялся слишком громко, будто пытался заглушить собственный страх, а Хёнджин часами сидел на подоконнике с карандашом в руках. Хан продолжал шутить даже тогда, когда смеяться уже никто не мог. Ну и Феликс, который неизменно пах дымом и корицей после очередной безуспешной попытки испечь хлеб. Мы были знакомы не так долго, но почему-то именно рядом с ними этот дом впервые перестал казаться убежищем для одного человека и стал настоящим домом. Теперь же я снова был один. И всё, что у меня осталось, так это короткие воспоминания: чей-то смех, случайный взгляд, брошенное мимоходом «ты справишься». А я цеплялся за них так же отчаянно, как утопающий хватается за спасательный круг. Наверное, именно поэтому я до сих пор так хорошо помню тех, кто приходил сюда раньше. До Чана, Минхо и остальных. Тогда каждая ночь была неотличима от предыдущей. Я не ждал визитов. Я ждал, что кто-нибудь наконец перестанет яростно колотить в мою дверь. Однажды ночью кто-то долго стоял у двери и шептал что-то неразборчивое. Не стучал, не ломился. Просто стоял и бормотал, будто разговаривал с самой дверью, в то время, как я сидел на полу, прижав колени к груди, боясь сделать лишний вдох, и только повторял про себя одну и ту же мысль: «Пожалуйста... просто уходи.» Не знаю, сколько прошло времени. Минут десять или час. Но в какой-то тягучий момент шаги принялись медленно затихать, уносясь прочь. Только тогда воздух вновь наполнил мои легкие. И все равно после этого я еще долго не смел подняться с холодного пола. Казалось, стоит пошевелиться, сделать хоть одно движение, и он снова появится за дверью. В другой раз всё было иначе. Тот человек не шептал, он хохотал. Хриплым, надрывным, неуместным смехом, въедающимся в барабанные перепонки и вытесняющим все мысли. «Эй, живые! Вы слышите? Покажитесь!» – ревел он, обрушивая кулаки на дверь, заставляя её дрожать от каждого удара. Я тогда впервые ощутил, что тишина может быть не только врагом, но и спасением. И был ещё один… тот, что пришёл днём. Не кричал, не стучал, даже не пытался заглянуть в окна. Когда я рискнул осторожно выглянуть из-за занавески, на крыльце уже никого не было. Я прождал почти полчаса, прежде чем открыть дверь, а потом обнаружил небольшой странный свёрток, в котором была банка тушёнки и сложенный пополам листок бумаги с фразой: «Не доверяй тем, кто слишком много обещает». И всё. Без подписи и объяснений. Я так и не разглядел лица того незнакомца. Лишь ускользнувшую меж деревьев тень, что тут же растворилась в лесной чаще. И почему-то именно эта встреча пугала сильнее прочих. Ибо угроза – понятна. Крику есть объяснение, а безумный смех можно списать на страх или отчаяние. Но чужая забота… Она была чужда, неправильна. Словно кто-то намеренно готовил почву, чтобы я потерял бдительность и доверился первому встречному. Я всё-таки съел ту тушёнку. Потому что выбора почти не оставалось.Но ещё несколько дней постоянно оглядывался на окна. Мне казалось, что за мной наблюдают. Что стоит лишь поднять голову, и я встречусь взглядом с кем-то, кто всё это время терпеливо ждал. Наверное, именно поэтому, когда однажды на пороге появились парни, я не смог сразу поверить. Не верил, что кто-то может просто сказать: «Тут спокойнее, если ты не против, я посижу тут» и действительно просто сидеть. Не требовать ничего взамен, не угрожать, не пытаться сломать дверь, чтобы доказать, что он сильнее. Не кричал, не умолял и не давил на жалость. Они просто попросили впустить их. И почему-то именно это заставило меня открыть дверь. Теперь, вспоминая те дни, я понимаю, что именно тогда этот дом впервые перестал быть просто четырьмя стенами. Он стал домом. Настоящим. С чужими кружками на столе. С вечными спорами о том, кто сегодня готовит ужин. С тихими разговорами перед сном. С ощущением, что, пока рядом слышны чьи-то шаги, всё ещё не так плохо. Наверное...Именно поэтому сейчас эта тишина кажется такой невыносимой. Стук в дверь заставил меня открыть глаза. На этот раз я даже почти вздрогнул. За последние недели этот звук стал почти привычным. Таким же привычным, как скрип половиц или тиканье старых часов в гостиной. — Йена-сан~ Я сразу узнал этот голос. Бледный. Вернее... так я называл его про себя. Сам он представился, как Сынмин. Но «Сынмин» звучит как имя из прошлой жизни – тёплое, обычное, человеческое. А этот парень… он какой‑то не такой. Не полуголый, но ходит так, будто холод ему вообще не страшен. Хоть каждое утро у нас и жара давно перевалила за 100°С, но ночи все равно прохладные. Кожа бледная до прозрачности, а глаза слишком внимательные, будто он пытается прочесть не только слова, но и всё, что я прячу за ними. И каждый раз, когда он так смотрит мне прямо в глазок, словно никакой двери не существует, у меня внутри всё сжимается. Не то чтобы страшно… скорее неуютно. Как будто стоишь босиком на холодном полу и не знаешь, куда шагнуть. Я медленно подошёл к двери и, как обычно, сел рядом с ней, прислонившись спиной к стене. Так было спокойнее. Безопаснее. По крайней мере, мне очень хотелось в это верить. — Я слушаю, – негромко произнес я. — Чего тебе? — Да ничего особенного. Его голос, как всегда, звучал обманчиво легко, почти весело. И именно эта легкость тревожила сильнее всего. — Просто хотел убедиться, что ты всё ещё здесь. Он выдержал паузу, после чего продолжил. — Что не оставил меня. От этой фразы стало иронично смешно. Разумеется. «Не оставил». Будто бы покинуть это место так легко. Словно за той дверью есть куда податься, кроме опустевших улиц и той оглушающей тишины, что впивается в уши. Разве что броситься навстречу смерти, столкнувшись лоб в лоб с кем-то из гостей. — Разочарован? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойнее, чем чувствовал себя на самом деле. За дверью проскользнул едва слышный, тихий и почти ленивый смешок. — Совсем наоборот. Я нахмурился. — Тогда почему продолжаешь приходить? Ответа не последовало. Лишь едва слышный шорох ткани, будто Бледный пожал плечами. — Привычка. — Гости не заводят привычек. — Правда? Он произнёс это так спокойно, что я невольно замолчал. — Кто тебе такое сказал? — По телевизору. — Телевизор ещё говорил, что после полудня безопасно выходить из дома. И что армия уже всё контролирует. Я опустил взгляд. Он был прав. Сколько раз за последние месяцы радио и телевидение, подобно безумным прорицателям, провозглашали одно, а затем, переобувшись на лету, твердили нечто противоположное? Сколько золотых гор, сколько заманчивых обещаний так и остались обещаниями? — Видишь? Голос Бледного прозвучал почти мягко. — Не всему стоит верить. — А тебе, значит, стоит? — Нет. – Он усмехнулся. — Особенно мне. Я непроизвольно нахмурился ещё сильнее. Каждый разговор с ним напоминал попытку поймать дым голыми руками. Он никогда не отвечал прямо. Никогда не спорил. Просто заставлял меня сомневаться в собственных словах. — Тогда зачем вообще разговариваешь со мной? За дверью снова стало тихо. Настолько, что я уже подумал, будто он ушёл. Оставил меня одного с этой давящей пустотой, которую даже тишина не умела заполнять правильно. Я задержал дыхание, прислушиваясь, выискивая хоть какой‑то звук – шорох, скрип, выдох, – чтобы убедиться, что он всё ещё там. Но вокруг царила такая мёртвая неподвижность, что даже собственные мысли казались слишком громкими. Но затем услышал спокойный, ровный голос, будто он и не думал никуда уходить: — Потому что остальные молчат. — Остальные? — Те, кто живёт в домах. Я напрягся. Так резко, что мышцы шеи будто окаменели, а пальцы невольно вцепились в край одежды. Слова легли на сознание тяжёлым грузом: если есть «остальные», значит, мир не опустел до конца, но от этого почему‑то становилось не легче, а страшнее. — Ты их видел? — Конечно. — Есть ещё выжившие? — Есть. Сердце болезненно дрогнуло, то ли от надежды, то ли от страха перед тем, что эта надежда может значить. В горле пересохло, а вопрос сорвался с языка прежде, чем я успел его обдумать: — Где? Сынмин едва слышно забарабанил пальцами по двери. Раз… Другой… Третий… Ритм был нарочно медленным, тягучим. Казалось он специально тянул время, заставляя меня ждать, сгорать от нетерпения или приготовиться к чему-то неизбежному. — Ты всегда задаёшь неправильные вопросы, Йени~ — Тогда какой правильный? — Почему они всё ещё молчат? Я почувствовал, как по телу пронёсся неприятный табун мурашек. Холодных, колючих, как если бы кто‑то провёл ледяной иглой вдоль позвоночника. — Что ты хочешь этим сказать? — Они боятся. — Как и я. — Нет. Его голос вдруг обернулся почти шёпотом: тихим, но оттого ещё более пронзительным, словно он говорил не просто слова, а вскрывал что‑то давно спрятанное. — Ты всё ещё заводишь со мной разговор. Я замер. Это правда: каждый вечер, едва услышав его голос, я неизменно подходил к двери. Я не открывал её, но всё равно подходил. Сам, без принуждения. — Если бы ты действительно хотел избавиться от меня... – продолжил Бледный, — ты бы давно перестал отвечать. Я невольно сжал кулаки. Так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя на коже следы в виде полумесяцев. И эта резкая, короткая боль на секунду вернула меня в реальность. — Не строй из себя умника. — Разве строю? — Ты приходишь сюда каждую ночь. — Почти каждую. — Какая разница? — Для меня большая. Я тяжело выдохнул. — Почему именно мой дом? По ту сторону двери повисла долгая пауза. Настолько затяжная, что я уже приготовился к очередному молчанию. Но когда Сынмин заговорил, в его голосе впервые не было привычной насмешки. Он звучал тише, спокойнее... почти устало. — Потому что в остальных домах слишком быстро становится тихо. Я не сразу понял смысл сказанного, а когда понял, по спине медленно пробежал холодок. — Что... — Люди перестают разговаривать. Он замолчал. — А ты всё ещё споришь со мной. Вопреки страху, уголок моих губ едва заметно дрогнул: — Значит, раздражаю тебя? — Наоборот, – он на мгновение притих, словно собирался с мыслями. — Это... приятно. Я невольно повернулся. Впервые за всё время его голос дрогнул, совсем чуть-чуть, словно последнее слово сорвалось с губ раньше, чем он успел его осмыслить. За дверью снова воцарилась тишина. На этот раз неловкая. Я осторожно прислонился затылком к стене. — Сынмин... — М? — Ты ведь можешь войти, если захочешь? Он тихо хмыкнул. В этом звуке скользнуло что‑то едва уловимое, будто ему одновременно и забавно, и немного горько от самого вопроса. — Могу. Моё сердце пропустило удар -- резкий, сбившийся, будто споткнулось о собственные рёбра. В груди всё сжалось, и даже воздух вдруг стал гуще, тяжелее. — Тогда... — Но ты не хочешь, чтобы я входил. Я крепче сжал ткань рукава, чувствуя, как тонкая материя морщится под пальцами, как будто эта складка могла удержать меня отчего‑то, чего я сам боялся. — Не хочу. — Поэтому не войду. Я резко повернул голову к двери. Так резко, что в шее что‑то щёлкнуло, а перед глазами на миг поплыли тёмные пятна. — Что? — Ты ведь ещё не пригласил меня. Я молчал. Слова будто застряли где‑то посередине горла, не решаясь ни вырваться наружу, ни вернуться обратно. А он негромко рассмеялся. Не издевательски, а скорее устало, как смеются над чем‑то бесконечно знакомым и оттого почти родным. — Знаешь, Йена... Он приблизился к двери настолько, что казалось, будто нас разделяет всего несколько сантиметров старого дерева. — Мне нравится, что ты до сих пор считаешь, будто дверь способна нас разделить. Его слова прозвучали почти ласково. И именно поэтому напугали сильнее всего, поскольку в этой мягкости таилось что‑то куда более опасное, чем любой крик. Я уже не пытался угадать, ушёл ли парень или по‑прежнему стоит по ту сторону двери. За последние недели я успел понять одну простую вещь: если Бледный чего‑то ждал, то ждал бесконечно терпеливо. Так, как умеют ждать только те, у кого впереди вечность. — Ты сегодня какой‑то разговорчивый, – наконец произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, будто ничего не происходит. — Ты тоже. — Не замечал за собой. — Потому что обычно отвечаешь двумя словами. Я тихо усмехнулся. — И тебя это не останавливало. — Нет. — Почему? Сынмин в который раз выдержал небольшую паузу. — Потому что однажды ты всё‑таки начал отвечать предложениями. Я покачал головой. Странный и совершенно невозможный собеседник. Если бы не эта неестественная бледность, если бы не глаза, в которых будто никогда не отражался свет, его вполне можно было принять за обычного человека. Почти. — И долго ты собираешься стоять под дверью? — неожиданно поинтересовался я, сам удивляясь, что вообще задаю этот вопрос. — Пока ты не прогонишь меня. — Я вроде уже несколько раз пытался. — Неубедительно. Я прикрыл глаза. Сколько раз я говорил себе не разговаривать с ним? Сколько раз обещал, что сегодня точно не подойду к двери? И всё равно подходил. В конечном счете я медленно поднялся с пола, чувствуя, как затекли ноги и как кровь возвращается в онемевшие мышцы, покалывая кожу. Пальцы сами собой легли на холодную металлическую ручку – её шершавая поверхность казалась странно надёжной. «Не открывай.» — эти слова, казалось, были выжжены у меня где‑то под коркой мозга. Но я глубоко вдохнул, и этот вдох будто разорвал невидимую цепь. Первый замок щёлкнул отчётливо резко. Потом второй. Дверь приоткрылась всего на несколько сантиметров, впуская тонкую полоску тусклого света и едва уловимый запах улицы: сырости, пыли, чего‑то давно забытого. Но Бледный не шелохнулся. Он просто смотрел. Так внимательно, словно боялся спугнуть это решение. — Если попробуешь что‑нибудь... — Не попробую. — Не перебивай. — Хорошо. Я недоверчиво сощурился. В его спокойствии было что‑то неестественно ровное, как у человека, который знает слишком много. — Если попробуешь что‑нибудь... сразу окажешься на улице. Уголки губ Сынмина едва заметно приподнялись. — Значит, всё‑таки внутрь? — Не заставляй меня передумать. — Даже не собирался. Я отступил на шаг. Этого оказалось достаточно. Гость переступил порог спокойно, почти бесшумно, будто входил сюда уже не первый раз, будто знал каждый скрип половиц, каждую тень в коридоре. Дверь за его спиной тихо закрылась, отрезая нас от остального мира. Несколько секунд никто не двигался. И я только сейчас понял, насколько высоким казался Сынмин в тесной прихожей. Дом будто стал меньше. И тише. Казалось, даже старые часы на стене замедлили свой ход, прислушиваясь к тому, что происходит между нами. Я уже хотел пройти мимо, направляясь на кухню, когда тот неожиданно сделал полшага вперёд. Я тут же остановился. — Что?.. Но ответа не последовало. Тот медленно поднял руку. Ладонь легла на стену совсем рядом с моей головой; дерево тихо скрипнуло, будто сам дом вздохнул от этого прикосновения. Вторую руку Бледный не поднимал, поскольку он просто оказался слишком близко. Настолько, что я почувствовал прохладный запах дождя, пропитавший его футболку. Между нами оставалось всего несколько сантиметров, а воздух словно загустел, став почти осязаемым. — Сынмин... Я непроизвольно отвёл взгляд. Сначала к окну, где за мутным стеклом сгущались сумерки. Потом к полу, к старым потёртым доскам. Потом куда‑то мимо его плеча, в пустоту, лишь бы не смотреть прямо в эти странные глаза. Но это оказалось неожиданно сложно, потому что в них не было пустоты, которую я ожидал увидеть. Наоборот, они были слишком внимательными, слишком живыми, будто он запоминал каждое движение, каждое изменение выражения лица, каждую дрожь ресниц. — Не туда. Тихий голос прозвучал совсем рядом и мне пришлось машинально поднять взгляд, но тут же снова отвернуться чувствуя, как внутри поднимается волна неловкости. Бледный едва заметно улыбнулся. — Опять. — Что опять? — Избегаешь смотреть на меня. — Потому что ты стоишь слишком близко. — А. Он будто искренне задумался над этим, как человек, который впервые сталкивается с чем‑то настолько простым и оттого непонятным. — Так вот в чём дело. Я закатил глаза, пытаясь вернуть себе хотя бы видимость спокойствия. — Да. — Тогда…– чуть склонил голову набок, и в этом движении было что‑то почти детское, любопытное. — Посмотри на меня хотя бы один раз. Недовольно выдохнув, я почувствовал, как щёки предательски теплеют. — Зачем? — Просто. Несколько секунд мы действительно молча смотрели друг на друга. Впервые без двери. Без глазка. Без деревянной преграды. И только сейчас я подметил, насколько были необычны его глаза. — Вот так лучше, — негромко прервал Сынмин. Я тихо кашлянул, стараясь вернуть себе привычную отстранённость. Возьми себя в руки, черт возьми! — Насмотрелся? — Пока нет. — Какая жалость. Я ловко пригнулся, выскальзывая из‑под его руки и чувствуя себя почти свободным. — Извини, экскурсия закончилась. Бледный даже не попытался меня остановить. Лишь проводил взглядом, в котором читалось спокойное, терпеливое ожидание. Как будто знал, что это ещё не конец. — Куда ты? — На кухню. — Зачем? — Делать чай. — Сейчас? Я пожал плечами. — А почему нет? – затем поставил чайник на плиту и уже привычным движением достал кружку. Потом замер. Обернулся. Парень так и стоял в дверном проёме кухни, с любопытством наблюдая за мной так, как ребёнок смотрит на что‑то новое, не понимая, как это работает, но отчаянно желая разобраться. — Ты чего? — Смотрю. — Это я уже понял. Я покосился на вторую кружку, стоявшую на полке. Несколько секунд колебался, взвешивая в голове все «за» и «против», едва ли от этого выбора зависело что‑то важное. Потом всё же спросил: — Слушай... Он вопросительно поднял бровь. — Вы вообще чай пьёте? Несколько мгновений Бледный молчал. В этой тишине слышался только тихий гул нагревающейся плиты и отдалённый стук собственных мыслей. Потом неожиданно тихо рассмеялся. Звук был непривычным, но не неприятным. — Не знаю. — В каком смысле не знаешь? — Никогда не пробовал. Я недоверчиво прищурился, будто пытался разглядеть в нём подвох. — Серьёзно? — Серьёзно. — Тогда сегодня у тебя насыщенный вечер. Я поставил на стол вторую кружку довольно решительно, будто этим жестом окончательно принимал какое‑то негласное правило. — Будешь экспериментировать. Бледный подошёл ближе, разглядывая чайник так, словно видел его впервые, будто это был не обычный кухонный предмет, а загадочный артефакт из другого мира. — И это вкусно? На моих губах расцвела легкая ухмылка. Даже показалось, что напряжение, висевшее в воздухе, чуть‑чуть рассеялось. — Сейчас узнаешь. Впервые за долгое время кухня мне перестала казаться такой пустой.

☕☕☕

Чайник тихо щёлкнул, сообщая, что вода наконец закипела. Этот звук неожиданно показался мне почти домашним – настолько обычным, что на мгновение стало легко забыть обо всём, что происходило за стенами дома. Я машинально бросил в кружку пакетик чая и залил его кипятком, после чего, немного поколебавшись, поставил вторую кружку напротив гостя. Тот наблюдал за моими действиями с неподдельным интересом, будто видел не приготовление чая, а какой-то сложный человеческий ритуал. Он осторожно взял кружку обеими руками и несколько секунд просто смотрел на поднимающийся над ней пар. — Вы всегда ждёте, пока он немного остынет? – неожиданно спросил он. — Если не хочется обжечься, то да. Он кивнул так серьёзно, словно я сообщил ему нечто действительно важное. Потом осторожно сделал первый глоток. Лицо его почти не изменилось, только брови едва заметно дрогнули. — Странный вкус. Я невольно улыбнулся. — Это не самая лучшая заварка. До хорошего чая сейчас далеко. — Дело не в этом. Он ещё раз попробовал напиток, на этот раз задержав его во рту немного дольше. — Сначала кажется горьким. Потом вкус становится мягче. Потом появляется тепло. Интересно... Я присел напротив, подперев голову рукой. — Никогда не думал об этом настолько подробно. — А вы редко думаете о вкусе. Я вопросительно поднял взгляд, пытаясь понять, шутит ли он или говорит всерьёз. — Вы думаете о воспоминаниях, которые с ним связаны. О людях, с которыми разделяли еду. О местах. О времени… Для вас пища почти никогда не остаётся просто пищей. Я усмехнулся, но в этой усмешке было больше настороженности, чем веселья. — И давно ты стал специалистом по людям? Сынмин медленно покрутил кружку в руках. — С тех пор как начал наблюдать за ними. Он говорил спокойно, без тени насмешки, и именно это заставляло внимательнее прислушиваться к его словам. — У вас, людей, весьма своеобразные предпочтения. Вы смешиваете сладкое с горьким, горячее с холодным, кислое с солёным. Словно всё время пытаетесь удержать равновесие. Но ещё интереснее ваши представления о живом. — В каком смысле? – я слегка нахмурился. Его слова прозвучали слишком уверенно, и от этого стало не по себе. Что он имел в виду? Он задержал на мне взгляд чуть дольше обычного. Наверное подбирал слова не для меня, а для того, чтобы не сорвать мысль раньше времени. — Вы гладите животных, потому что они кажутся вам милыми. Срываете цветы, чтобы поставить их в вазу, хотя тем самым обрываете их жизнь. Любуетесь закатом, который длится всего несколько минут, и называете это красотой только потому, что знаете: он скоро закончится. Я машинально посмотрел в кружку. Раньше мне никогда не приходило в голову думать об этом именно так. Бледный слегка склонил голову набок: — Вы очень странный вид. — Спасибо... наверное. — Это был не упрёк. – он сделал ещё один глоток. — Скорее... наблюдение. Некоторое время мы просидели в затишье. На кухне слышалось лишь тихое тиканье часов да потрескивание старого дерева где-то в стенах дома. За окном ветер осторожно перебирал ветви деревьев, и впервые за долгое время эта тишина не казалась мне враждебной. В какой-то момент я потянулся к открытой пачке печенья, машинально откусил кусочек и продолжил задумчиво смотреть в окно. Наверное, именно поэтому я не сразу заметил, что Сынмин уже довольно долго и подозрительно молчит. Я перевёл взгляд на него и встретился с его глазами, которые, как оказалось, он всё это время с меня не сводил. Не моргал. Не двигался. Просто смотрел. — Что-то не так? – напряжённо спросил я, инстинктивно коснувшись пальцами собственной щеки. — У меня что-то на лице? — Да, – коротко ответил он. Я хотел было вытереться рукавом, но тот уже поднялся со своего места. Он подошёл медленно, без единого лишнего движения. Его шаги почти не было слышно, и это почему-то заставило меня ещё сильнее напрячься. — Не надо, я сам... Я поднял руку, собираясь отмахнуться, однако ледяные пальцы уже едва коснулись моего лица, из-за чего я инстинктивно отстранился. — Правда, сам... Но Бледный неожиданно остановил меня. Его ладонь мягко, но уверенно легла мне под подбородок, заставляя поднять голову. Это движение не было резким. Однако силы в нём оказалось достаточно, чтобы я сразу понял: если он не захочет, освободиться мне не удастся. Я замер. Совершенно нелепо. Словно тело вдруг перестало принадлежать мне. И только сейчас, когда между нами почти не осталось расстояния, до меня с пугающей ясностью дошло, кого именно я впустил в собственный дом – Гостя. Существо, о котором столько месяцев говорили по радио. То самое, встречи с которым боялись больше смерти. Если Сынмин захочет причинить мне вред, никто не услышит. Даже если я закричу. Да и кому приходить? Вокруг давно не осталось соседей. Лишь пустые дома да лес, которому всё равно, кто сегодня переживёт ночь. Я осторожно повёл взглядом в сторону кухонной столешницы. Где-то там лежал нож. Совсем рядом стоял тяжёлый чайник. Всё это внезапно приобрело какое-то странное значение. Не потому, что я действительно собирался защищаться, а потому, что отчаянно искал хоть что-то, что позволило бы почувствовать себя менее беззащитным. Сынмин, казалось, вовсе не замечал моих метаний. Или замечал, но не придавал им значения. Подушечкой большого пальца он аккуратно стёр с моей щеки крошку шоколада и ещё мгновение не убирал руку. Его взгляд был сосредоточенным. Изучающим. Будто он видел перед собой не меня, а явление, которое никак не мог объяснить. А вот мне казалось, что я едва ли превратился в подопытного кролика, над которым раз за разом то ли пытаются поставить эксперимент, то ли проверяют реакцию… — Любопытно... – произнёс он почти шёпотом. — Что именно? — Ваше тело. Ну всё, точно подопытный.. — Оно постоянно меняется. Сердце ускоряется. Дыхание становится глубже. Зрачки расширяются. Температура кожи повышается. Стоит человеку испугаться, и всё это происходит само собой. Он говорил спокойно, без тени злорадства. Как исследователь, наконец получивший возможность проверить свою гипотезу. — Вы никогда этого не замечаете, потому что живёте внутри собственного тела всю жизнь. А для меня... это удивительно. Я шумно выдохнул, только сейчас осознав, что всё это время почти не дышал. Гость, наконец, соизволил отпустить мой подбородок. — Меня умиляет твоё искреннее возмущение, – с лёгкой улыбкой сказал он, возвращаясь на своё место. — Ты очень стараешься выглядеть смелым. Но при этом настороженность выдаёт тебя раньше, чем ты успеваешь открыть рот. Я раздражённо потёр щёку. — Если бы ко мне домой регулярно приходили такие, как ты, ты бы тоже не расслаблялся. Он хитро улыбнулся, откинувшись на спинку стула.— Возможно. Потом поднялся, взял пустую кружку и поставил её в раковину с такой аккуратностью, словно делал это уже сотни раз. — Спасибо за чай, Йена. Я удивлённо посмотрел на него. — И... как впечатления? Он на мгновение задумался, неторопливо перебирая мысли, а длинные пальцы еле касались кружки. — Теперь мне кажется, что люди любят чай вовсе не из-за вкуса. — А из-за чего? Сынмин посмотрел на кружку, из которой ещё поднимался слабый пар. Тонкие, почти прозрачные струйки дымка медленно растворялись в воздухе, будто унося с собой что‑то невысказанное. Он будто рассматривал этот пар, как если бы в нём можно было прочесть ответы на вопросы, которые никто не решался задать. — Потому что за ним легче молчать вместе. Он перевёл взгляд на меня, едва заметно кивнул и направился к двери. А когда дошла очередь переступить порог, он произнёс: — Постарайся дожить до завтра. Мне хотелось спросить, придёт ли он снова, но слова так и не сорвались с губ. Дверь тихо закрылась. И только спустя несколько минут я поймал себя на том, что всё ещё стою посреди кухни, машинально касаясь щеки, где совсем недавно ощущал холод его ладони.